Квартира пахла жареным луком и чем-то еще — тем неуловимым запахом, который появляется только тогда, когда два человека делят одно пространство достаточно долго, чтобы их тела, дыхание, пот и даже сны начали смешиваться в общую атмосферу. Хьюи Кэмпбелл стоял у плиты, помешивая содержимое старой чугунной сковороды, и чувствовал, как привычный ритм кухни успокаивает раздерганные нервы. Лук, морковь, немного чеснока. Базовые вещи. Вещи, которые имели смысл. В отличие от всего остального.
За его спиной, на продавленном диване, который они вытащили из подъезда три месяца назад, когда сосед сверху выбрасывал мебель после очередного приступа алкогольного ремонта, сидела Энни. Звездочка. Существо, способное излучать свет, способное ослепить армию, способное — как он недавно увидел своими глазами — пробить грудную клетку суперу другой стороны. Она сидела, поджав под себя ноги, в его старой растянутой футболке, и смотрела в одну точку на стене. Не телевизор — тот был сломан уже неделю, и Хьюи все никак не находил времени купить новый. Не телефон — экран давно погас. Она просто смотрела в пустоту, и это было страшнее, чем любой лазерный взгляд Хоумлендера.
— Энни, — сказал Хьюи, не оборачиваясь, потому что боялся увидеть это лицо. Лицо человека, который перестал надеяться.
— М-м?
— Ты в порядке?
Вопрос был идиотским. Она не была в порядке уже два года, с того самого момента, как согласилась на эту проклятую программу Семерки, с того дня, когда поняла, что за улыбками и блестками скрывается гниль. Но Хьюи все равно спрашивал. Потому что не спрашивать было еще хуже.
— Я в порядке, — ответила она автоматически, и голос ее звучал как речь робота, который запрограммировали на поддержание видимости. — Пахнет вкусно.
— Ложь, — Хьюи выключил плиту, снял сковороду с огня и наконец обернулся. — Первое — пахнет нормально, не вкусно. Лук немного пригорел. Второе — ты не в порядке. Ты смотришь на стену уже сорок минут. Там нет ничего интересного. Я проверил.
Энни моргнула, будто возвращаясь из другого мира. Ее глаза — эти огромные голубые глаза, которые на афишах сияли чистотой и невинностью, а сейчас были просто уставшими, красноватыми от бессонницы — медленно сфокусировались на Хьюи.
— Я думала о том, как мы дошли до этого, — сказала она тихо. — Не в смысле «почему мир такой», а в смысле «почему мы здесь». Ты и я. В этой квартире. С пригоревшим луком.
Хьюи подошел к дивану, сел рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло ее тела, но не настолько, чтобы давить. Он научился этому расстоянию за месяцы их странного, неопределенного сосуществования, которое нельзя было назвать просто «отношениями», потому что отношений в нормальном мире не бывает с побелевшими лицами посреди ночи, с сиренами, с бегством от людей, которые хотят тебя убить только за то, что ты знаешь правду.
— А какой ответ? — спросил он.
— Я не знаю. — Энни провела рукой по волосам — жест, который она переняла у своей матери, но, в отличие от матери, в нем не было кокетства, только усталость. — Иногда мне кажется, что мы — просто два неудачника, которые случайно столкнулись в нужное время. Иногда — что нас кто-то толкает. Бог? Судьба? Плохой сценарист?
— Бутчер, — хмыкнул Хьюи. — Бутчер нас толкает. В мясорубку. Как обычно.
Энни улыбнулась. Слабо, уголками губ, но улыбнулась. И это было похоже на маленькую победу.
— Да, Бутчер. Вечно он.
Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Хьюи смотрел на нее. На светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на бледную кожу, на тонкие линии в уголках глаз — следы слишком ранних морщин для двадцатитрехлетней девушки. Он помнил тот день, когда впервые увидел ее. Не на концерте, не на плакате. В зале ожидания Vought, когда он пришел с Робином, своей тогдашней девушкой, на пробное интервью. Энни сидела в углу, сжимая в руках папку с документами, и выглядела такой маленькой и напуганной, что Хьюи захотелось подойти и сказать ей что-то ободряющее. Он не подошел. Потом Робин разорвало на части ультра-скоростным супером. Потом начался ад.
— Помнишь, как мы впервые поговорили? — спросил он вдруг.
Энни открыла глаза.
— В том баре, где ты пил виски, хотя терпеть его не можешь?
— Я пил виски, потому что Бутчер сказал, что это «солидно». А я пытался быть солидным. Без понятия, зачем. Ты тогда сказала, что я похож на испуганного хомяка.
— Ты и был испуганным хомяком. — Энни повернулась к нему лицом, и в ее взгляде появилось что-то теплое. — Но милым.
— «Милым» — это худшее, что можно сказать мужчине.
— А что лучшее?
Хьюи задумался.
— «Ты прав». Или «давай закажем пиццу».
Энни рассмеялась. Настоящим смехом, не тем дежурным, которым она смеялась на интервью и пресс-конференциях. Смех вырвался из нее как-то неожиданно, даже для нее самой — она прижала ладонь ко рту, будто пыталась загнать его обратно, но было поздно. Он разнесся по маленькой квартире, заставив задребезжать стекла в шкафу, и Хьюи почувствовал, как что-то оттаивает у него в груди. Тот самый кусок льда, который засел там после смерти отца.
— Боже, — выдохнула Энни, вытирая выступившие слезы. — Я не смеялась так давно, что забыла, каково это.
— Нужно чаще заказывать пиццу.
— Нужно чаще быть с тобой.
Наступила тишина. Не та пугающая, звенящая тишина пустой стены, а другая — мягкая, обволакивающая, как старое одеяло, в котором так уютно спать в холодные ночи. Хьюи протянул руку и осторожно коснулся ее пальцев. Холодные. У Звездочки, источника чистого света, излучающей тепло, которое могло расплавить сталь, пальцы были холодными, как у обычной девушки, которая забыла надеть перчатки.
— Ты не ела сегодня, — сказал он. — Кроме тех двух ложек супа в четыре утра.
— Не хотелось.
— А нужно. Ты теряешь вес. Не в том смысле, что это плохо, просто… ты и так была маленькой. Если ты станешь еще меньше, я начну тебя терять в толпе.
— Ты и так меня теряешь. — Энни переплела свои пальцы с его. — Не в толпе. В голове. Иногда я сижу здесь, рядом с тобой, но внутри я где-то в другом месте. В той комнате, где Стэн Эдгар говорил мне, что моя жизнь больше не моя. В том коридоре, где Глубокая… — она запнулась, и он почувствовал, как ее рука дрогнула. — Не важно.
Хьюи не стал давить. Он узнал этот механизм — если нажимать слишком сильно, она закрывается полностью, и потом нужно несколько дней, чтобы она снова начала говорить. Поэтому он просто сжал ее ладонь чуть крепче и сказал:
— Ты здесь. Я здесь. Мы здесь. Остальное не имеет значения.
— Имеет. — Голос Энни стал тверже. — Я убила человека, Хьюи. Недавно. Не того супера, который пытался нас пристрелить. Я убила его. Своими руками. Светом. И знаешь что? Мне было все равно. В тот момент — вообще все равно. Я смотрела на его лицо, на то, как оно плавится, и внутри было пусто. Совсем пусто. А потом, через три часа, меня вырвало в туалете той закусочной, и я не могла остановиться. Я думала, что мое тело решило вывернуть себя наизнанку, потому что душа уже не справлялась.
Хьюи молчал. Он знал это чувство — не то чтобы убивать, но смотреть, как кто-то умирает рядом с тобой, и понимать, что ты не можешь ничего сделать. Робин. Его отец. Несколько случайных прохожих, которые оказались не в том месте. И каждый раз этот вакуум внутри, который потом заполнялся тошнотой, гневом, желанием разбить что-нибудь или забиться в угол и никогда не выходить.
— Мы не должны были стать такими, — сказал он наконец. — Ни ты, ни я. Ты должна была сиять на сцене и вдохновлять детей. Я должен был работать в музыкальном магазине и спорить с клиентами, почему винил лучше цифры. Вместо этого мы прячемся от федералов, дружим с психопатом в плаще и едим пригоревший лук в три часа ночи.
Энни повернулась к нему всем телом. Ее глаза теперь не были пустыми — в них горел огонь. Не тот холодный свет, который она использовала как оружие, а теплый, живой. Огонь человека, который все еще способен злиться, надеяться, бояться.
— Знаешь, что самое ужасное во всем этом? — спросила она.
— Что?
— Я не хочу возвращаться к нормальной жизни. Я не хочу выступать на сцене и давать автографы. Я не хочу, чтобы меня любили миллионы людей, которых я никогда не увижу. Я хочу… — она замолчала, подбирая слова, и Хьюи заметил, как дрожит ее нижняя губа. — Я хочу, чтобы мы проснулись завтра утром, и ты приготовил мне нормальный завтрак. С беконом, яйцами и тостами. И чтобы мы сидели за столом и просто… ели. Без новостей о том, что Хоумлендер уничтожил еще один город. Без звонков от Бутчера с новым безумным планом. Без страха, что кто-то придет и заберет все.
— Это называется «обычный день», — сказал Хьюи. — У нормальных людей так каждый день.
— Тогда я хочу быть нормальной, — Энни почти выкрикнула это, и в ее голосе прорвалось что-то детское, капризное, но не раздражающее — скорее трогательное. — Я хочу быть просто Энни. Просто девушкой, которая работает… я не знаю… продавцом в книжном магазине. И которая приходит домой к парню, который любит ее. Не за свет, не за силу, не за то, что она может пробить стену. А просто так. Потому что она — это она.
Хьюи смотрел на нее и чувствовал, как к горлу подступает комок. Потому что он знал: это невозможно. Даже если они победят, даже если Vought падет, даже если Хоумлендера посадят в тюрьму или убьют — Энни навсегда останется Звездочкой. Ее лицо узнают на улицах. Ее имя будут вписывать в учебники истории. Она никогда не станет просто продавщицей в книжном магазине.
Но он не сказал этого. Вместо этого он обнял ее. Просто притянул к себе и обнял, уткнувшись лицом в ее волосы, пахнущие дешевым шампунем и, как ни странно, ванилью. Энни замерла на секунду — она всегда замирала в первый момент физического контакта, будто не верила, что к ней можно прикасаться без каких-то скрытых намерений, — а потом обмякла, прильнула к нему всем телом и заплакала.
Тихо. Без всхлипов. Без истерики. Просто слезы текли по щекам и капали на его рубашку, пропитывая ткань теплой влагой. Хьюи гладил ее по спине и молчал. Не говорил «все будет хорошо», потому что это была бы ложь. Не говорил «я с тобой», потому что это было очевидно. Он просто был рядом. Дышал. Чувствовал биение ее сердца — ускоренное, неровное, человеческое. Не суперское.
Через несколько минут слезы закончились. Энни отстранилась, вытерла лицо ладонями и виновато улыбнулась.
— Извини. Я намочила твою рубашку.
— Она старая. — Хьюи пожал плечами. — Я все равно собирался ее выбросить.
— Ты говорил это про каждую рубашку, которую я видела.
— Потому что они все старые. У нас бюджет, Энни. Мы не печатаем деньги.
— У Vought печатают.
— Вот поэтому мы их и ненавидим.
Она снова улыбнулась — уже увереннее — и покачала головой.
— Ты единственный человек, который может заставить меня смеяться после того, как я только что рассказала, как убила человека.
— Это мой талант. — Хьюи встал с дивана и направился к плите. — Еда остыла. Но я могу разогреть. Или мы закажем пиццу. Твой выбор.
— Пиццу, — сказала Энни. — С ананасами.
Хьюи замер.
— Ты чудовище.
— Ты меня все равно любишь.
Он взял телефон, нашел ближайшую пиццерию, которая еще работала в час ночи, и сделал заказ. С ананасами. Потому что он действительно любил ее. И если ради этого нужно было терпеть ананасы на пицце — он терпел. Как и многое другое.
Пока ждали доставку, они сидели на полу перед диваном — на старом ковре, который Хьюи притащил из подсобки музыкального магазина, где работал до всего этого безумия. Ковер был уродливым, оранжево-коричневым, с вытертым ворсом и пятнами, которые никто не мог идентифицировать. Но он был мягким. И на нем было удобно сидеть.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросила Энни, положив голову ему на плечо. — Что угодно. Не про Vought, не про Пацанов, не про убийства. Просто… что-нибудь.
Хьюи задумался. Что он мог рассказать? Его жизнь до встречи с Бутчером была настолько обычной, что в ней не было ничего, достойного внимания. Он ходил в школу, потом в колледж, потом работал. Встречался с Робин. Слушал музыку. Иногда играл на гитаре, но не очень хорошо. Покупал винил на распродажах. Спорил с отцом о политике за ужином.
— Когда я был маленьким, — начал он, и голос его стал тихим, почти медитативным, — мой отец брал меня на рыбалку. Мы жили недалеко от озера, и каждое воскресенье летом мы вставали в пять утра, садились в его старый пикап и ехали. Я ненавидел рыбачить. Мне было скучно. Я хотел спать. Червей было противно трогать.
— И зачем ты ходил? — спросила Энни.
— Ради пончиков. — Хьюи улыбнулся воспоминанию. — По дороге к озеру был круглосуточный магазин, и отец всегда покупал мне два пончика с глазурью. Я съедал их, пока мы ехали, и они были теплыми, понимаешь? Свежими. Иногда глазурь таяла и капала на футболку, и отец ругался, но беззлобно. Потом мы приезжали на озеро, он доставал удочки, а я садился на капот пикапа и смотрел, как он рыбачит. Часами. Он не заставлял меня помогать. Он просто хотел, чтобы я был рядом.
— И ты был рядом?
— Всегда. — Хьюи помолчал. — А потом я вырос, и мне стало казаться, что это глупо — тратить воскресное утро на рыбалку, когда можно поспать или встретиться с друзьями. Я начал отказываться. Сначала редко, потом чаще. Отец не давил, просто говорил «в следующий раз». А «следующий раз» так и не наступил. Потому что он умер. Инфаркт. Внезапно. И я остался с этими недопончиками и недосказанностями.
Энни молчала. Ее дыхание стало глубже, и Хьюи понял, что она не спит — просто слушает, впитывая каждое слово, как губка.
— Ты скучаешь по нему? — спросила она наконец.
— Каждый день. — Он не плакал, хотя мог бы. Слезы закончились несколько лет назад, когда он понял, что скорбь не уходит, она просто меняет форму. — Но знаешь, что я понял?
— Что?
— Рыбалка никогда не была о рыбе. И пончики — не о пончиках. Это было о том, чтобы быть рядом. Просто быть. Потому что в конце концов все, что у нас есть — это моменты. А их никогда не бывает достаточно.
Энни подняла голову и посмотрела ему в глаза. В полумраке квартиры, освещенной только тусклой лампой на кухне, ее лицо казалось вылепленным из света и тени.
— Тогда давай создавать моменты, — сказала она. — Прямо сейчас. Пока можем.
— Отличная идея. Что ты предлагаешь?
Энни придвинулась ближе, и ее губы оказались в нескольких сантиметрах от его губ.
— Поцелуй меня, — прошептала она. — Как в первый раз.
Хьюи поцеловал ее. Не торопясь, осторожно, будто боясь сломать. Ее губы были мягкими, теплыми, немного солеными от недавних слез. Она ответила на поцелуй, и на секунду Хьюи забыл, где они находятся, кто они, что их ждет завтра. Остался только этот момент — их губы, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон.
Когда они отстранились, Энни улыбнулась — и это была не улыбка Звездочки с афиш. Это была улыбка Энни, простой девушки из Мэдисона, штат Висконсин, которая хотела петь, но вместо этого научилась убивать.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что ты не сбежал. За то, что остался.
— Куда мне было бежать? — Хьюи пожал плечами. — Ты единственная, кто разговаривает со мной после десяти вечера.
Энни рассмеялась, и в этот момент в дверь позвонили. Пицца. Хьюи встал, открыл дверь, заплатил курьеру — парню в заляпанной кепке, который даже не узнал Звездочку, сидящую на полу в растянутой футболке, и это было самым прекрасным, что случилось за весь день. Анонимность. Возможность быть никем.
Они ели пиццу прямо из коробки, сидя на ковре, и говорили о ерунде — о том, почему ананасы на пицце это нормально (точка зрения Энни) и почему это кулинарное преступление (точка зрения Хьюи). Спорили, смеялись, кормили друг друга кусочками, и в какой-то момент Хьюи поймал себя на мысли, что забыл про Бутчера, про Хоумлендера, про Vought, про все. Осталась только эта комната, этот ковер, эта девушка.
А потом телефон завибрировал. Сначала его, потом ее. Синхронно, будто у них были спаренные ритмы тревоги. Хьюи взглянул на экран — сообщение от Бутчера: «У нас проблема. Собираемся через час. Адрес старый».
Энни прочитала свое сообщение — от ММ — и ее лицо снова стало тем самым, профессиональным, непроницаемым. Свет погас. Вернулась Звездочка.
— Ну вот, — сказала она, откладывая телефон. — Закончились моменты.
Хьюи взял коробку с остатками пиццы и убрал ее в холодильник.
— Не закончились. Просто… прервались. На паузу. Мы можем нажать «плей» позже.
— Ты думаешь? — В ее голосе прозвучала горечь. — Будет ли это «позже»?
— Будет. — Он подошел к ней и взял за руку. — Обещаю. А я, знаешь ли, не разбрасываюсь обещаниями.
Она посмотрела на него долгим взглядом — в котором смешались любовь, благодарность, страх и еще что-то, чему у Хьюи не было названия. Потом кивнула.
— Ладно. Идем. Посмотрим, что на этот раз придумал наш любимый психопат в плаще.
Они переоделись — Энни в свой старый костюм Звездочки, потертый и заштопанный в нескольких местах, Хьюи в черную куртку и джинсы. Перед выходом Хьюи остановился у двери и посмотрел на квартиру — на грязную посуду в раковине, на разобранный диван, на оранжевый ковер, на коробку из-под пиццы.
— Что-то забыл? — спросила Энни.
— Нет. — Он покачал головой. — Просто запоминаю.
— Что именно?
— Как это выглядит. На случай, если мы не вернемся.
Энни подошла к нему, встала на цыпочки и поцеловала в щеку.
— Вернемся, — сказала она. — Мы всегда возвращаемся.
Они вышли в ночь — двое, которые не должны были встретиться, но встретились; двое, которые не должны были выжить, но выжили; двое, которые не должны были любить в этом безумном мире, но любили. И в этом, возможно, и был единственный смысл — не в битвах, не в победах, не в спасении мира. А в том, чтобы идти по темной улице, держась за руки, и знать, что где-то там, в маленькой квартире с оранжевым ковром, их ждет пауза, которую они обязательно нажмут на «плей». Потому что обещали.
А Хьюи Кэмпбелл не разбрасывался обещаниями. Даже когда мир вокруг рушился. Особенно когда мир вокруг рушился.
