В тот день Хьюи Кэмпбелл потерял не только Робин.
Он потерял свою веру в людей, потерял способность спокойно переходить через дорогу, потерял ту наивную улыбку, с которой раньше встречал каждое утро. Но самое страшное — он потерял часть себя, которую даже не знал, как назвать. Ту часть, которая раньше верила, что мир устроен хотя бы более-менее справедливо. Потому что тот, кто видит, как человека, которого ты любишь, размазывает по асфальту на скорости звука — и как этот человек даже не замедляется, даже не оборачивается — не может продолжать верить в сказки.
Хьюи сидел в парке на скамейке, сжимая в руках пластиковый стаканчик с остывшим кофе, и смотрел на голубей, которые клевали крошки у его ног. Это была та же самая скамейка, где они с Робин ели мороженое три недели назад. Он помнил, как она смеялась, когда он пытался скопировать акцент официанта в кафе — тот был французом, и у Хьюи получалось ужасно, но Робин всё равно хохотала, запрокинув голову. А потом она поцеловала его в щёку и сказала: «Ты дурачок, но ты мой дурачок».
Теперь её не было. И он понятия не имел, что делать дальше.
В газетах написали: «Трагический инцидент с участием супергероя Экспресса. Семья погибшей получит компенсацию от Vought International». Компенсацию. Деньги за то, что какой-то гонщик в дурацком костюме решил, что может летать по городу, как ракета, и все обязаны расступаться перед ним. Хьюи вырвал ту заметку и сжёг её в раковине, а потом долго стоял, глядя на пепел, и думал, что вот так же просто Робин превратилась в ничто. Пепел и дым.
— Место свободно?
Хьюи поднял голову. Перед ним стоял мужчина. Высокий, в чёрной куртке поверх простой рубашки, с небрежной щетиной и глазами, которые смотрели так, будто видели слишком много дерьма за свою жизнь. Лондонский акцент — тот самый, который в кино обычно бывает у злодеев или героев-одиночек. А может, и то, и другое сразу.
— Эм… да, — пробормотал Хьюи, машинально подвинувшись. — Свободно.
Мужчина сел рядом, положил руку на спинку скамейки и долго молчал. Хьюи хотел спросить, кто он и что ему нужно, но язык не слушался. Было в этом незнакомце что-то такое, от чего хотелось либо бежать, либо остаться и выслушать всё, что он скажет. Какая-то странная, пугающая харизма — будто на скамейку присел дикий зверь, который пока не голоден, но это может измениться в любую секунду.
— Хьюи Кэмпбелл, — наконец произнёс мужчина. Это не было вопросом. — Я знаю, что с тобой случилось. И мне жаль.
— Вы… вы меня знаете? — Хьюи сглотнул.
— Я знаю многих, кто пострадал от этих… — мужчина сделал паузу, подбирая слово, и его губы скривились в кривой усмешке, — …«героев». Знаю тех, кто потерял руки, ноги, детей, жён. Знаю тех, кому Vought заплатила, чтобы они заткнулись и не портили картинку. И я знаю, что тебе не нужны их деньги, Хьюи. — Он повернулся, и теперь Хьюи видел его лицо целиком — грубое, с мелкими шрамами на скулах и холодными серыми глазами, в которых горел огонь, похожий на безумие. — Тебе нужна месть.
— Я… я не…
— Не говори, что не хочешь. — Голос мужчины стал жёстче. — Я видел, как ты смотрел на того ублюдка по телевизору. Как сжимал кулаки. Как кусал губы, когда он улыбался в камеру и говорил: «Я делаю всё возможное, чтобы защитить этот город». Ты хотел вытащить его через экран и разорвать голыми руками.
Хьюи замер. Этот человек читал его мысли. Читал его самые тёмные, самые потаённые желания, о которых Хьюи боялся признаться даже себе.
— Что вам от меня нужно? — спросил он, и его голос дрожал.
— Меня зовут Билли Бутчер. — Мужчина протянул руку, но не для рукопожатия, а как-то иначе, будто проверяя, возьмёт ли Хьюи её сам. — Я собираю команду. Людей, которые хотят дать этим выродкам то, что они заслуживают. Не компенсацию, не извинения. Настоящую справедливость. Ты можешь помочь мне, а я помогу тебе. Один — ты просто парень, у которого убили девушку. Вместе — мы станем тем, кого они боятся.
— Я не умею… я не боец, — выдавил Хьюи. — Я работаю в магазине электроники. Я даже отжаться могу раз десять, если очень постараюсь.
Бутчер усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки — только какая-то горькая нежность, будто он видел себя в этом напуганном парне много лет назад.
— Неважно, сколько ты отжимаешься, Хьюи. Важно, что у тебя внутри. Война не всегда выигрывается мускулами. Иногда она выигрывается правильным парнем в нужном месте и в нужное время. — Он достал из кармана куртки смятый листок бумаги и сунул его в руку Хьюи. — Это мой номер. Подумай. Но недолго. Потому что каждый день, который мы ждём, — это ещё одна Робин на асфальте.
Бутчер поднялся, поправил воротник и зашагал прочь, не оглядываясь. Хьюи смотрел ему вслед и чувствовал, как что-то тяжёлое поднимается из глубины его желудка — что-то, похожее на гнев, на боль, на отчаяние. На месть.
Он спрятал бумажку в карман джинсов и сидел на скамейке, пока солнце не село. Голуби улетели. На парк опустились сумерки, и Хьюи наконец встал, чтобы идти домой. В пустую квартиру, где на столе всё ещё стояли две кружки, а в вазе засохли цветы, которые он купил Робин в тот самый день.
Он переступил порог, закрыл дверь и прислонился к ней лбом. В темноте. В тишине. В полном одиночестве.
А потом он взял телефон и набрал номер.
— Я согласен, — сказал он, когда на том конце провода ответил хриплый голос. — Но я не буду убивать.
— Посмотрим, — ответил Бутчер и повесил трубку.
Это была их первая ночь в качестве команды. Хьюи не знал, что в ту же самую ночь Бутчер стоял у окна своей захламлённой квартиры, сжимая в руке старую фотографию женщины с тёмными волосами и грустной улыбкой. Бекки. И говорил ей вслух то, что никогда не сказал бы никому другому:
— Я знаю, что делаю. Мне нужен этот мальчишка. Он — моё напоминание о том, кем я был. До того, как всё пошло по пизде.
На фотографии Бекка молчала. Она всегда молчала. И это было самым тяжелым.
Первая неделя была адом.
Бутчер привёл Хьюи в подвал, который пах плесенью и старыми тряпками, и сказал: «Это наша база. Привыкай». В подвале было три ржавых стула, стол на подставке от швейной машинки, ящик с инструментами и несколько коробок с MRE — военными пайками, которые, по словам Бутчера, были «лучше, чем жрать из помойки, но ненамного». Хьюи сел на стул, огляделся и почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Это была не его жизнь. Он должен был сейчас сидеть дома, смотреть дурацкие сериалы и спорить с Робин о том, где заказать пиццу. Вместо этого он готовился к войне против людей, которые могли разорвать его голыми руками.
— У нас есть правила, — сказал Бутчер, садясь напротив. — Их немного, но они важные.
— Какие? — спросил Хьюи, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал.
— Первое: ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов. Без нытья. Моя команда — мои правила. Второе: ты не рассказываешь никому, даже своей мамочке, чем мы занимаемся. Третье: никаких влюблённостей в суперов. Я знаю, что у этих тварей есть пиарщики, которые лепят из них милашек, но они все — монстры. Запомни это, Хьюи. ВСЕ. МОНСТРЫ.
— А как же… — Хьюи запнулся. — А как же Звёздочка? Она вроде бы нормальная. Я смотрел про неё интервью. Она из маленького городка, она помогает людям…
Бутчер резко подался вперёд, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Хьюи. Запах виски и сигарет ударил в нос.
— Забудь про Звёздочку. Забудь про всех. Пока ты не увидишь, на что они способны на самом деле, ты будешь для меня обузой. А мне не нужны обузы. Ты понял?
— Понял, — выдавил Хьюи.
Бутчер откинулся на спинку стула, и его лицо снова стало расслабленным, почти добродушным. Будто минуту назад он не угрожал молодому парню, который был вдвое его младше. Хьюи понял: этот человек переключается между настроениями так же легко, как другие переключают каналы по телевизору. И это было страшнее, чем любая суперсила.
— Хорошо, — сказал Бутчер, хлопнув ладонями по столу. — А теперь к делу. Наша первая цель — засранец по имени Транслюцент. Супер, который может становиться невидимым и имеет кожу, твёрдую как алмаз. Он живёт в башне Семёрки и иногда выходит погулять. Мы поставим на него жучок. Твоя задача — установить это дерьмо на его машину.
— Моя? — Хьюи подскочил. — Почему моя?
— Потому что ты не воняешь порохом и потому что ты самый новый. — Бутчер пожал плечами. — Не парься. Всё просто. Он выходит по ночам, ездит на своём жёлтом авто — туда-обратно. Ты подходишь, лепишь жучок под бампер, и всё. Пять минут работы.
— А если он меня увидит?
— Он невидимый, Хьюи. — Бутчер посмотрел на него так, будто объяснял прописные истины ребёнку. — Если он не захочет, чтобы ты его видел, ты его не увидишь. А если он захочет тебя убить… ну, тогда тебе будет уже всё равно.
Хьюи хотел возразить, но в голову ничего не приходило. Бутчер встал, хлопнул его по плечу и направился к двери.
— Завтра в десять вечера. Не опаздывай.
Он ушёл, а Хьюи остался сидеть в подвале, глядя на стену, на которой кто-то — возможно, сам Бутчер — написал мелом: «Они не герои. Они — раковая опухоль». И Хьюи вдруг понял, что в этом мире больше нет места для полутонов. Ты либо с ними, либо против них. Либо ты жертва, либо охотник. Он не хотел быть жертвой. Не снова.
Операция прошла не так, как планировалось. Впрочем, с Бутчером всё всегда шло не по плану.
Хьюи ждал возле башни Семёрки в старой разбитой машине, которую Бутчер назвал «нашим рабочим транспортом». На самом деле это был просто кусок металла на колёсах, который разваливался на ходу. В два часа ночи из подземного гаража выехала жёлтая спортивная машина, и Хьюи побежал за ней, стараясь держаться в тени. Он залепил жучок под бампер, как учил Бутчер, и уже хотел отойти, когда машина резко остановилась.
Дверь открылась. Из неё никто не вышел. Но Хьюи услышал шаги. Тяжёлые, размеренные. Невидимые шаги приближались к нему.
— Ты кто? — спросил голос из пустоты. Низкий, самоуверенный, наглый. Голос человека, который никогда не знал, что такое страх.
— Я… я просто гулял, — промямлил Хьюи, пятясь назад.
— Гулял? В два ночи? Возле моей машины? — Транслюцент появился из ниоткуда — прямо перед лицом Хьюи. Его кожа переливалась, как зеркальная поверхность, и Хьюи увидел в ней своё отражение — испуганное, бледное, с огромными глазами. — Ты что, сталкер? Фанат? Боже, как же вы меня заебали.
— Нет, я не фанат…
— А кто ты тогда? — Транслюцент схватил Хьюи за воротник и приподнял его над землёй. Сила у этого типа была нечеловеческая. — Ты шпион? Кто тебя послал? Vought? Конкуренты?
— Никто, клянусь! Я просто проходил мимо!
Транслюцент засмеялся, и его смех был отвратительным — как скрежет металла по стеклу. Он занёс руку для удара, и Хьюи закрыл глаза. На секунду ему показалось, что всё кончено. Что сейчас его череп расколется, как орех, и он присоединится к Робин там, где бывают те, кого убивают суперы.
Но удара не последовало.
Вместо этого Транслюцент вдруг отпустил его и схватился за шею. Из его кожи торчал маленький металлический штырь — тот самый жучок, который Хьюи только что прилепил. Но он почему-то был похож не на жучок, а на иглу, которая светилась зелёным.
— Что за… — Транслюцент упал на колени, его кожа начала менять цвет, становиться матовой, тусклой. — Что вы со мной сделали?!
Из темноты вышел Бутчер. Он держал в руке пульт и улыбался той улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.
— Электричество высокой мощности, — пояснил он, словно читал лекцию в университете. — Твоя алмазная кожа — отличный проводник, как оказалось. Кто бы мог подумать. — Он подошёл к корчащемуся на земле Транслюценту, посмотрел на него сверху вниз и добавил: — Знаешь, приятель, есть одна вещь, которую я ненавижу больше, чем суперов. Это суперы, которые думают, что они неуязвимы.
— Бутчер, — прошептал Хьюи, массируя шею, — что происходит?
— То, что должно было случиться с ними со всеми, — ответил Бутчер, не оборачиваясь. — Справедливость. По-нашему. По-человечески.
Он достал пистолет, и в тишине ночи грохот выстрела показался Хьюи самым громким звуком в его жизни. Он закрыл уши, зажмурился и упал на колени. Когда он открыл глаза, Транслюцент лежал на асфальте, и его зеркальная кожа больше не переливалась.
— Что ты наделал? — Хьюи смотрел на Бутчера, и в его глазах был ужас. — Ты его убил?!
— Умертвил, — поправил Бутчер, пряча пистолет. — Разница есть. Он был монстром, Хьюи. Ты не знаешь, сколько людей пострадало от его… развлечений. А теперь пошли. У нас есть ещё одна машина, чтобы убрать тело.
— Я не пойду. — Хьюи поднялся, пошатываясь. — Я не подписывался на убийства. Я думал, мы будем их разоблачать, показывать, какие они на самом деле. А ты просто… ты такой же, как они.
Бутчер медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах бушевало что-то тёмное, опасное.
— Такой же, как они? — повторил он. — Ты думаешь, что я такой же, как эти выродки, которые забавляются жизнями простых людей, потому что им скучно? — Он шагнул к Хьюи, и Хьюи сделал шаг назад. — Я убил одного человека, Хьюи. ОДНОГО. Сколько людей убили они? Сотни? Тысячи? А сколько ещё умрёт, если мы их не остановим? Ты готов смотреть на это сложа руки? Готов сказать семьям погибших: «Извините, я не хотел пачкать руки»?
— Это не так работает, — Хьюи покачал головой. — Нельзя бороться со злом, становясь злом. Это банально, но это правда.
— Правда? — Бутчер горько усмехнулся. — Правда в том, Хьюи, что в этой жизни нет героев. Есть только те, кто выживает, и те, кто нет. Выбирай, на чьей ты стороне.
Они стояли друг напротив друга, разделённые телом убитого супера, и смотрели в глаза. Хьюи видел перед собой не просто жестокого человека — он видел кого-то, кто когда-то тоже был напуган, кто тоже потерял кого-то и кто, возможно, так и не смог справиться с этой потерей. И это делало Бутчера одновременно страшным и жалким.
— Я остаюсь, — наконец сказал Хьюи. — Но не ради тебя. Ради Робин. И ради тех, кто ещё может выжить. Но если ты перейдёшь черту, Бутчер… я уйду. И я найду способ остановить тебя.
— Справедливо, — кивнул Бутчер, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — А теперь хватит соплей. Помоги мне загрузить этого ублюдка в машину.
Хьюи помог. Он ненавидел себя за это, но помог. Потому что, как бы сильно он ни хотел сохранить свою чистоту, он уже был частью этого мира, и чистым ему уже не быть никогда.
Месяцы шли. Хьюи менялся.
Сначала он не замечал этих изменений. Потом начал замечать, но отмахивался. А потом стало слишком поздно отрицать очевидное: он становился похожим на Бутчера. Не внешне, нет — в душе. Он научился врать, не краснея. Научился скрывать эмоции. Научился смотреть в глаза человеку, которого собирался уничтожить, и улыбаться ему самой искренней улыбкой. Французик, который был с ними с самого начала, однажды сказал ему:
— Ты становишься хорошим лжецом, Хьюи. Это не комплимент.
— Я знаю, — ответил Хьюи и пошёл дальше, потому что у него не было времени на рефлексию.
Бутчер тоже менялся. Но в другую сторону. Он стал чаще оставлять Хьюи одного, поручать ему самостоятельные задания, доверять важную информацию. И это доверие пугало Хьюи больше, чем любые угрозы. Потому что, когда человек, который не доверяет никому и никогда, начинает верить тебе — это значит, что вы связаны чем-то большим, чем просто общее дело.
Однажды ночью они сидели в баре, грязном и прокуренном, где никто не задавал вопросов. Бутчер пил виски, Хьюи пил пиво. Молчали. Долго. А потом Бутчер заговорил — тихо, почти шёпотом, и Хьюи понял, что слышит то, что не слышал никто из ныне живущих.
— У меня был брат, — сказал Бутчер, глядя в свой стакан. — Ленни. Младший. Он был хорошим парнем. Добрым. Слишком добрым для этого мира.
Хьюи замер. Он знал, что Бутчер никогда не говорит о прошлом. Это было табу, тайна, которую он охранял ревнивее, чем своё оружие.
— Что с ним случилось? — осторожно спросил Хьюи.
— Я убил его. — Бутчер отпил виски и поморщился — не от горечи напитка, а от горечи воспоминаний. — Не напрямую, конечно. Но я. Он верил в меня, следовал за мной, думал, что я знаю, что делаю. А я привёл его в дерьмо, из которого он не смог выбраться.
— Бутчер…
— Не надо, — Бутчер поднял руку, останавливая его. — Я рассказываю это не для того, чтобы ты меня пожалел. Я рассказываю это, чтобы ты понял: когда я вижу тебя, я вижу его. Того, кого не смог спасти. И я не хочу повторить ту же ошибку.
В баре играла старая песня, которую Хьюи не узнал. На потолке мигала неоновая вывеска, отбрасывая красные тени на лица. Бутчер выглядел старым. Уставшим. И впервые Хьюи увидел в нём не монстра, не линчевателя, не безумца — а человека. Человека, который нёс на своих плечах груз такой тяжести, что она раздавила бы любого другого.
— Ты не должен нести это один, — сказал Хьюи. — Мы команда. Мы справимся вместе.
Бутчер поднял на него глаза. И Хьюи заметил, что они блестят — не от алкоголя. Слеза? У этого камня? Нет, не может быть. Бутчер моргнул, и блеск исчез.
— Ты хороший парень, Хьюи, — сказал он. — Ты мудень что надо. — Это была их внутренняя шутка, их код, их способ сказать друг другу то, что невозможно выразить словами. — А теперь давай допивай. Завтра у нас много работы.
Они допили и вышли на ночную улицу, где горели фонари и где где-то далеко летал Хоумлендер, который даже не подозревал, что где-то внизу двое пьяных парней пьют за то, чтобы однажды размазать его по стенке.
Потом было много всего. И предательство, и расставания, и возвращения, и снова предательства. Они расходились и сходились, как две звёзды на орбите, которые не могут ни слиться воедино, ни разлететься навсегда.
Хьюи уходил работать в бюро Ньюман, пытаясь делать всё «правильно». Он надел костюм, купил нормальную машину и перестал просыпаться в холодном поту от кошмаров, где Робин умирает снова и снова. Ему казалось, что он наконец-то выбрался из того дерьма, в которое его затянул Бутчер. Но каждую ночь, когда он смотрел на звёзды, он слышал голос: «Ты хороший парень, Хьюи». И понимал, что Бутчер всё ещё здесь. В его голове. В его сердце. В каждой секунде его новой жизни, которая была построена на лжи, потому что он соврал даже себе, что может быть счастлив, пока Хоумлендер жив.
Бутчер тем временем пил больше, дрался чаще и становился злее. Без Хьюи он потерял якорь, который удерживал его на грани. Он становился тем, кого всегда боялся стать — тем, кого некому остановить. Он избивал людей за то, что они смотрели на него не так. Он пил до потери пульса. Он почти убил человека в баре, и только чудо спасло того от смерти.
А потом они встретились снова.
Это случилось в доках, где-то на окраине города, когда оба работали над одним делом, даже не подозревая об этом. Бутчер залегал в засаде, готовый выстрелить в цель, а Хьюи в тот же момент открывал дверь с другой стороны. Они столкнулись лицом к лицу, и на секунду никто из них не знал, что делать.
— Хьюи? — Бутчер опустил пистолет. — Какого хрена ты здесь делаешь?
— Работаю, — ответил Хьюи, и его голос был холоднее, чем он хотел. — В отличие от тебя, я всё ещё пытаюсь спасти мир, не убивая всех на своём пути.
— И как успехи? — усмехнулся Бутчер.
— Успехи… неплохие. — Хьюи скрестил руки на груди. — Я поймал четырёх суперов-преступников, и никто из них не пострадал. Они в тюрьме, где им самое место.
— В тюрьме, которую контролирует Vought? — Бутчер рассмеялся — горько, надрывно. — Ты наивный дурак, Хьюи. Эти твари выйдут через месяц, если не раньше. А всё, чего ты добился, — это несколько хороших заголовков в газетах и чувство ложного превосходства.
— А чего добился ты? — парировал Хьюи. — Кого ты остановил, кроме самого себя? Ты превратился в то, что ненавидишь, Бутчер. Ты — монстр. Может быть, не такой сильный, как они, но такой же беспощадный. Ты убиваешь не ради справедливости. Ты убиваешь, потому что тебе это нравится.
Бутчер замолчал. Его лицо окаменело, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на… согласие? Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент раздался выстрел — не его, чужой, — и пуля вошла в плечо Хьюи.
— Чёрт! — Бутчер схватил его и утянул за контейнер, укрывая от обстрела. — Ты в порядке?
— Нет, блядь, я не в порядке! — заорал Хьюи, зажимая рану. — В меня только что стреляли!
— Это была твоя цель? — Бутчер заглянул за угол, оценивая обстановку.
— Нет, это были люди моей цели! У неё охрана!
— Отлично, просто отлично, — Бутчер достал запасной пистолет и сунул его в руку Хьюи. — Держи. Стрелять умеешь?
— Я работаю в федеральном бюро, Бутчер. Конечно, я умею стрелять.
— Тогда докажи.
И они снова сражались плечом к плечу, как в старые добрые времена. Хьюи стрелял, Бутчер прикрывал, и между ними не было ни слов, ни сомнений — только то странное, нерушимое понимание, которое возникает между людьми, прошедшими через ад вместе. Когда бой закончился, они сидели на корточках за контейнером, тяжело дыша, и смотрели друг на друга.
— Ты не изменился, — сказал Бутчер, вытирая кровь с разбитой губы.
— Ты тоже, — ответил Хьюи, и в его голосе не было ни злости, ни обиды. Только усталость. — И, чёрт возьми, как же я по тебе скучал.
Бутчер хлопнул его по здоровому плечу, и в этом жесте было больше тепла, чем в любых словах.
— Я тоже скучал, — сказал он. — Хотя ненавижу это признавать.
Они выбрались из доков, нашли первую попавшуюся закусочную и заказали кофе. Уже светало. За окном начинался новый день, такой же серый и безнадёжный, как и все предыдущие. Но в груди у Хьюи было тепло, потому что он знал: какие бы демоны ни жили в душе Бутчера, какие бы ужасные вещи он ни делал — он был не один. И Хьюи был не один.
— Бутчер, — сказал Хьюи, когда они допивали уже четвёртую чашку.
— М-м?
— Помнишь, ты говорил мне в первый день, что все суперы — монстры?
— Помню.
— Ты ошибался. — Хьюи посмотрел ему прямо в глаза. — Звёздочка — хороший человек. И Райан — просто ребёнок. Не все они заслуживают смерти. И, может быть… может быть, есть другой путь. Мы не должны стать монстрами, чтобы победить монстров. Если мы станем такими же, как они, то какая, нахуй, разница?
Бутчер долго молчал. Он сжимал свою чашку так, что побелели костяшки пальцев. А потом сказал то, от чего у Хьюи перехватило дыхание:
— Ты прав. — Он отставил чашку и посмотрел в окно, на серое утро. — Ты всегда был прав, Хьюи. С первого дня. Я просто слишком долго был слепым идиотом, чтобы это признать.
Хьюи не знал, что ответить. Он никогда не ожидал услышать эти слова от Бутчера. Никогда.
— Но это не значит, что я стану мягкотелым, — добавил Бутчер, и на его губах появилась кривая улыбка. — Хоумлендер всё равно получит своё. Ты же знаешь.
— Знаю, — кивнул Хьюи. — Но я буду рядом. Чтобы ты не перегибал палку.
— Договорились, — Бутчер протянул ему руку. — Работаем вместе. До конца.
Хьюи пожал её. Крепко. Как когда-то, много месяцев назад, на той скамейке в парке.
За окном занимался рассвет. И в этом рассвете было что-то новое — не просто надежда, а уверенность. Они не знали, чем всё кончится. Не знали, сколько ещё крови прольётся и сколько сердец разобьётся. Но они знали одно: пока они вместе, пока они верят друг в друга, даже в этом гнилом мире есть место для искупления.
И это было важнее любых суперсил.
