Холодный ветер на высоте десяти тысяч футов был единственным, что могло хотя бы ненадолго заглушить голоса. На этой высоте воздух был разреженным, колючим, пахнущим озоном и космической пустотой. Хоумлендер завис над плотным слоем серых облаков, скрывающих под собой пульсирующий, грязный, переполненный людьми мегаполис. Отсюда Нью-Йорк казался просто россыпью тусклых искр на микросхеме. Отсюда не было слышно биения миллионов сердец, не было слышно лживых слов, лести, страха и пульсирующей в чужих венах крови.
Здесь он мог быть один. Здесь он мог снять свою безупречную, приклеенную к лицу улыбку, от которой уже сводило скулы.
Люди внизу думали, что знают его. Аналитики Vought International, психологи, маркетологи — все они писали тома о его поведенческих паттернах, выстраивали графики его эмоциональной стабильности, пытались контролировать его с помощью фокус-групп и рейтингов. Они считали, что понимают природу его безумия. Они винили во всем отсутствие нормального детства. Винили доктора Фогельбаума, который растил его как крысу в стерильном лабиринте. Винили Мэделин Стилвелл с ее извращенным материнским инстинктом и манипуляциями.
Но все они ошибались.
Ни Стилвелл, ни Фогельбаум, ни тем более Бутчер с его фанатичной ненавистью не могли спасти его от того монстра, который постепенно пожирал его изнутри. Никто из них не обладал властью вылечить его, потому что никто из них никогда не видел в нем человека. Для Vought он был активом, многомиллиардным продуктом, ходячей ядерной бомбой в плаще из спандекса. Для врагов — абсолютным злом, подлежащим уничтожению. Даже для собственного сына, Райана, он был пугающим отражением будущего, тяжелым наследием, от которого хотелось сбежать.
Никто из них не мог его спасти. Потому что единственный человек, который действительно мог это сделать, был стерт из его жизни еще до того, как он научился летать.
Ее звали Клара.
Хоумлендер закрыл глаза, и сквозь шум ветра в его памяти, пробиваясь через десятилетия крови, насилия и фальши, всплыло лицо. Оно уже было размытым, как старая фотография, оставленная на солнце. Он не помнил цвета ее глаз — кажется, они были серыми, а может, светло-карими. Но он помнил ее руки. Мягкие, теплые, пахнущие детским мылом и дешевым кремом для рук, а не стерильным антисептиком, которым воняла вся лаборатория.
Клара не была гениальным ученым, не сидела в совете директоров и не носила деловых костюмов. Она была просто ассистенткой педиатра, сотрудницей номер 4028, нанятой Vought для мониторинга его базовых жизненных показателей в первые годы Проекта «Джон». Ей было чуть за двадцать. У нее не было ни власти, ни амбиций, ни понимания того, в какой корпоративный ад она попала.
Тогда ему было шесть. Это был год, когда Фогельбаум начал тестировать его болевой порог и пределы регенерации.
Воспоминание накатило на Хоумлендера с тошнотворной ясностью. Ослепительно белая комната. Запах жженой плоти — его собственной плоти. Его запирали в термической камере, постепенно повышая температуру, чтобы замерить, при скольких градусах его кожа начнет плавиться. Он кричал, бился маленькими кулаками о бронированное стекло, умоляя выпустить его. За стеклом стояли люди в белых халатах. Они делали пометки в планшетах. Фогельбаум смотрел на него поверх очков с отстраненным научным любопытством. Никто не отводил взгляд. Никто не закрывал уши.
Когда таймер наконец пискнул и двери камеры с шипением разъехались, Джон вывалился на холодный кафельный пол. Он не плакал — слезные железы пересохли от жара. Он просто лежал, свернувшись в дрожащий клубок, пока его кожа с шипением заживала, регенерируя со скоростью, недоступной обычному человеку. Врачи обычно ждали, пока процесс завершится, а затем молча уводили его обратно в изолятор.
Но в тот день в смене была Клара.
Она нарушила протокол. Она не стала ждать команды Фогельбаума. Бросив свой планшет на стол, она бросилась к нему прямо на пол. Она не надела изолирующие перчатки. Клара опустилась на колени прямо в лужу охлаждающей жидкости, подхватила его обжигающе горячее, дымящееся тело на руки и крепко прижала к своей груди.
— Тише, мой мальчик. Тише, Джон, я здесь, — ее голос дрожал от сдерживаемых рыданий. Она гладила его по раскаленным волосам, не обращая внимания на то, что ее собственная форменная рубашка начинает тлеть от температуры его тела.
Джон тогда замер. Это был первый раз в его жизни, когда прикосновение не несло в себе боли, медицинского расчета или холодного принуждения. Это было прикосновение, которое ничего от него не требовало.
Фогельбаум тогда сухо сделал ей выговор за нарушение стерильности, но почему-то не отстранил от работы. Возможно, он посчитал, что «активу» нужен минимальный тактильный контакт для предотвращения раннего психоза. Это было его роковой ошибкой. Или, возможно, его единственным шансом подарить миру настоящего героя.
С того дня Клара стала его тайной. Его единственным якорем в океане стерильного безумия.
Она начала нарушать правила. Незаметно, по крупицам. Vought строго запрещал любые элементы нормального детства — никаких сказок, никаких игрушек, никаких историй о внешнем мире. Актив должен был быть сфокусирован на эффективности, подчинении и патриотической пропаганде, которую ему транслировали через экраны.
Но по ночам, когда камеры переходили в спящий режим, а ночная смена пила кофе в коридоре, Клара пробиралась в его изолятор. Она садилась на край его жесткой металлической койки и доставала из кармана халата контрабанду. Иногда это была смятая шоколадная конфета. Иногда — крошечная фигурка из дерева. Но чаще всего это были слова.
Она рассказывала ему о мире за пределами бетонных стен. О собаках, которые любят бегать за мячом. О том, как пахнет дождь, когда падает на раскаленный асфальт. О том, что такое семья.
— А у меня будет семья? — спросил он ее однажды, сжимая в руке кусочек шоколада, который она ему принесла. Ему было семь. Его глаза горели тем наивным, чистым светом, который Vought вскоре навсегда выжжет лазерами и тестами на лояльность.
Клара посмотрела на него, и в ее глазах блеснули слезы. Она погладила его по щеке.
— Конечно, Джон. Когда-нибудь ты выйдешь отсюда. Ты найдешь людей, которые будут любить тебя не за то, что ты умеешь летать или поднимать грузовики. Они будут любить тебя просто за то, что ты — это ты.
Она учила бога быть человеком. Она была единственной, кто пытался привить ему не корпоративную этику, а настоящую, живую эмпатию.
Хоумлендер помнил день, когда он впервые открыл в себе лазерное зрение. Это произошло спонтанно. Он испугался громкого звука сирены во время учений, его пульс подскочил, и из глаз вырвались два тонких, раскаленных красных луча. Они прошили стену камеры, едва не разрезав пополам одного из охранников.
Включилась красная тревога. В изолятор ворвались вооруженные люди. Они наставили на семилетнего мальчика штурмовые винтовки с бронебойными пулями. Фогельбаум кричал в микрофон по ту сторону бронированного стекла, требуя, чтобы актив лег на пол. Джон был в ужасе. Он забился в угол, его глаза снова начали наливаться смертоносным красным светом. В нем просыпался первобытный инстинкт выживания — инстинкт хищника, который был готов разорвать в клочья всё живое в этой комнате, лишь бы защитить себя. Именно в этот момент рождался тот безжалостный, кровавый Хоумлендер, которого теперь знал весь мир.
Но между нацеленными стволами и забившимся в угол всемогущим ребенком встала Клара.
Она раскинула руки в стороны, закрывая его своим хрупким, лишенным любой защиты телом.
— Не смейте в него стрелять! — крикнула она на охранников, ее голос срывался на визг. — Он просто напуган! Опустите оружие!
Она медленно повернулась к Джону. Его глаза уже пылали, как два миниатюрных солнца. Воздух вокруг него дрожал от жара. Одно неверное движение, один всплеск паники — и он бы разрезал ее пополам.
Но Клара не отступила. Она опустилась перед ним на колени.
— Джон, посмотри на меня, — мягко, но твердо сказала она. — Посмотри на меня, мой хороший.
— Я не хочу… я не специально, Клара! — рыдал мальчик, из глаз которого вместе со слезами вырывались искры, оставляющие на полу черные, дымящиеся борозды.
— Я знаю. Я знаю, что ты не хотел. Ты не монстр, Джон. Ты просто испугался. А теперь сделай глубокий вдох. Закрой глазки. Я с тобой. Никто тебя не обидит, пока я здесь.
Она протянула руки и обхватила его пылающее лицо. Жар был таким сильным, что кожа на ее ладонях мгновенно покраснела, пошла волдырями. Запахло паленой кожей. Но она даже не поморщилась. Она не отдернула руки. Она смотрела прямо в его смертоносные глаза с такой абсолютной, безусловной, всепоглощающей любовью, что красный свет начал меркнуть.
Джон зажмурился. Жар спал. Он уткнулся лицом в ее плечо и разрыдался, как обычный, смертный, сломанный ребенок. Клара баюкала его, пока охранники медленно опускали оружие, а Фогельбаум за стеклом мрачно записывал что-то в свой блокнот.
Именно в тот день Vought International приняла решение, которое навсегда обрекло мир на гибель.
Руководство, проанализировав инцидент, пришло к выводу, что привязанность «актива» к конкретному сотруднику делает его эмоционально уязвимым. Оружие массового поражения не должно иметь морального компаса, не должно испытывать жалости и, самое главное, не должно зависеть от любви простого смертного.
Клару забрали через три дня.
Это произошло ночью. Джона зафиксировали в его кровати магнитными ремнями под предлогом медицинского осмотра. Дверь камеры открылась, и двое сотрудников службы безопасности грубо втащили Клару внутрь. Она была в гражданской одежде, растрепанная, на ее лице были слезы. Ей дали ровно две минуты, чтобы попрощаться.
Джон бился в своих путах, не понимая, что происходит.
— Клара! Куда они тебя забирают? Клара! — кричал он, его голос срывался, заполняя бетонную коробку эхом абсолютного отчаяния.
Она подбежала к его койке, упала на колени и схватила его лицо своими забинтованными после ожогов руками.
— Послушай меня, Джон. Послушай меня очень внимательно, — она говорила быстро, глотая слезы. — Меня переводят. Я больше не смогу к тебе приходить.
— Нет! Нет! Я буду хорошим! Я больше не буду жечь стены! Пожалуйста, скажи им, чтобы они тебя оставили! — он рвался так сильно, что стальные крепления кровати заскрипели, грозя вырваться из бетонного пола.
— Дело не в тебе! Ты ни в чем не виноват, слышишь? — она поцеловала его в лоб, оставляя на его коже соленые слезы. — Они будут говорить тебе, что ты лучше всех. Что ты бог. Что ты должен быть сильным и безжалостным. Не верь им, Джон. Умоляю тебя, не верь им. Настоящая сила не в том, чтобы заставлять людей бояться. Настоящая сила — в милосердии. Обещай мне. Обещай, что ты не позволишь им превратить тебя в чудовище. Останься тем хорошим мальчиком, которого я знаю.
Охранники схватили ее за плечи и потащили к выходу.
— Обещай мне, Джон! Будь хорошим! Будь человеком! — кричала она, пока двери с тяжелым металлическим лязгом не захлопнулись перед ее лицом.
Это был последний раз, когда он видел ее.
Хоумлендер открыл глаза. Холодный ветер на высоте десяти тысяч футов не мог остудить жар, внезапно поднявшийся в его груди. Жар старой, невыносимой боли, которую он прятал за миллионами фальшивых улыбок на камеру.
Он знал, что случилось дальше. В ту ночь он не разрушил лабораторию. Он не сжег Фогельбаума. Он подчинился ее последнему приказу. «Обещай, что ты не позволишь им превратить тебя в чудовище. Будь хорошим».
И он попытался. Господи, как же он пытался. Он стал «хорошим» для Vought. Он подавил свою боль, свои слезы, свою потребность в любви и запихнул их так глубоко внутрь, что они спрессовались в темную, токсичную массу чистой ненависти. Он надел патриотический костюм. Он научился улыбаться так, как учили пиарщики. Он спасал людей на камеру, ожидая, что кто-то посмотрит на него так же, как смотрела Клара. Что кто-то увидит в нем Джона, а не Хоумлендера.
Но этого не произошло. Мэделин Стилвелл видела в нем лишь сексуализированную власть и инструмент для достижения корпоративных целей. Она кормила его суррогатом материнской любви, держа его на поводке из психологической зависимости. Бутчер видел в нем лишь убийцу своей жены. Публика видела в нем икону, кусок мяса в блестящей обертке.
Никто не обнимал его, когда он обжигался. Никто не вставал между ним и его собственным гневом. Никто не любил его бесплатно.
Что, если бы они не забрали ее?
Эта мысль, сладкая и ядовитая, как змеиный укус, часто посещала его в минуты абсолютного одиночества. Что, если бы Фогельбаум оказался менее корпоративным трусом и более ученым? Что, если бы Vought позволил Кларе остаться, стать его официальным опекуном?
Хоумлендер завис в воздухе, глядя на темнеющее небо, и позволил себе погрузиться в эту иллюзию, в этот недостижимый, жестокий мираж.
Если бы Клара осталась, он бы никогда не стал Хоумлендером.
Он вырос бы Джоном.
Она бы научила его контролировать свои силы не из страха перед наказанием и не ради рейтингов, а ради защиты хрупкой человеческой жизни. Она бы показала ему мир за пределами лаборатории. Он бы узнал, что такое разбитые коленки, что такое горечь потери домашнего питомца, что такое искренний смех над глупой шуткой.
Когда бы Vought впервые выпустил его на улицы, он бы не позировал перед камерами, ожидая аплодисментов. Если бы он случайно не спас кого-то, если бы гражданский погиб по его вине во время миссии, он бы не отмахнулся от этого, как от «сопутствующего ущерба», чтобы защитить свой бренд. Он бы прилетел домой, к Кларе. Он бы рухнул перед ней на колени, пряча лицо в ее коленях, и рыдал бы от горя, потому что она научила бы его ценить каждую каплю чужой крови.
Клара стала бы его моральным компасом. Она бы гладила его по голове и говорила: «Ты не можешь спасти всех, Джон. Но ты должен пытаться. И ты должен нести ответственность за свои ошибки».
Если бы Клара была рядом, он бы не нуждался в извращенном одобрении Стилвелл. Он бы не терпел унижений от руководства Vought. Он бы просто послал их к черту, забрал Клару и улетел куда-нибудь в тихое место. Купил бы ферму. Жил бы как обычный человек, изредка используя свои силы, чтобы остановить падающий самолет или предотвратить землетрясение, не ожидая за это ни денег, ни славы.
Мир получил бы настоящего Супермена. Бога, который спустился с небес не для того, чтобы править из страха, а для того, чтобы служить из любви. Бога, который знал бы, что такое человеческая хрупкость, потому что самым дорогим для него существом была хрупкая, смертная женщина с обожженными руками.
Но Vought убил этого бога. Они вырвали Клару из его жизни, оставив на ее месте зияющую, кровоточащую черную дыру. И в эту дыру хлынули нарциссизм, паранойя, жестокость и абсолютное, сокрушительное презрение к человечеству.
Они хотели получить идеальное оружие, неподвластное эмоциям. Но они забыли одно базовое правило психиатрии: если лишить ребенка единственного источника безусловной любви, он не перестанет нуждаться в ней. Он просто начнет ненавидеть весь мир за то, что ему эту любовь не дают.
Хоумлендер резко открыл глаза. Иллюзия рассеялась, разбившись о холодный ветер реальности.
Клары больше нет. Он знал это. Много лет назад, когда он получил полный доступ к базам данных Vought, он попытался найти ее. Найти сотрудницу 4028. Он хотел прилететь к ней, вырвать ее из ее жалкой человеческой жизни, осыпать деньгами, заставить ее гордиться им. Заставить ее снова обнять его.
Но файл был стерт. Официально Клары никогда не существовало. Vought зачистил все следы ее пребывания в проекте. Скорее всего, ее устранили физически, чтобы она никогда не смогла рассказать прессе о том, как корпорация пытала маленького мальчика в своих подземных лабораториях. А может быть, ей просто дали денег и заставили исчезнуть.
В любом случае, она была мертва для него.
И вместе с ней был мертв Джон. Тот мальчик, который плакал из-за сломанной игрушки. Тот мальчик, который обещал быть «хорошим».
Остался только Хоумлендер. Оболочка, сотканная из спандекса, лазеров и бесконечного, всепоглощающего гнева. Монстр, которого они сами создали своими стерильными перчатками и протоколами безопасности.
Он посмотрел вниз, на мерцающий огнями Нью-Йорк. Там внизу копошились миллионы людей. Они носили футболки с его логотипом, они пили энергетики с его лицом, они молились на него, как на спасителя. Они любили его. Но это была фальшивая любовь. Они любили маску, голограмму, корпоративный бренд. Никто из них не любил его так, как Клара. Никто из них не пожертвовал бы ради него своими руками.
И поэтому он ненавидел их всех. Каждого из них.
Если они не могут любить его по-настоящему, если в этом мире не осталось ни капли той чистой, жертвенной искренности, которую показала ему Клара, то пусть они его боятся. Пусть они трепещут перед ним. Страх — это единственная валюта, которая у него осталась. Страх не предаст. Страх не переведут в другой отдел. Страх будет с ним всегда.
Хоумлендер медленно поднял руку, глядя на свою идеальную, не знающую шрамов кожу. Кожу, которую когда-то давно обнимали мягкие женские руки.
Его губы дрогнули, растягиваясь в той самой фирменной, безупречной и абсолютно мертвой улыбке, от которой стыла кровь в жилах его врагов. Глаза начали наливаться угрожающим, смертоносным красным светом, освещая облака вокруг него зловещим багровым сиянием.
Он больше не искал спасения. Он понял самую страшную правду своей жизни: безумие, в которое он погружался всё глубже с каждым днем, не было болезнью, которую нужно лечить. Это безумие было его единственным щитом от невыносимой боли осознания того, что он потерял.
Он мог бы быть их ангелом. Он мог бы стать величайшим благом, которое когда-либо случалось с этой планетой. Но они сами украли у него душу. И теперь мир сполна заплатит за ошибку доктора Фогельбаума и безликих директоров Vought.
Хоумлендер сложил руки по швам и камнем рухнул вниз, сквозь облака, навстречу пульсирующему мегаполису. Он летел, чтобы снова надеть маску, снова улыбаться на камеры и снова притворяться их спасителем. До тех пор, пока в один прекрасный день этот фарс не надоест ему окончательно, и он не сожжет этот лицемерный мир дотла. И в этом ревущем, очищающем пламени, возможно, он наконец-то найдет тишину, в которой сможет услышать голос единственного человека, который пытался его спасти.
«Будь хорошим, Джон».
— Слишком поздно, Клара, — прошептал бог, и его слова растворились в реве преодолеваемого звукового барьера. — Слишком поздно.
