Зеркальный зал личной башни Хоумлендера сиял безупречной белизной, нарушаемой лишь алыми шторами, закрывающими панорамные окна от Манхэттена внизу. Он стоял перед зеркалом в полный рост, облачённый в свой культовый костюм: звёзды и полосы текстурированной ткани облегали торс, словно вторая кожа, плащ ниспадал с плеч тяжёлыми складками. Свет ламп мягко касался его светлых волос, уложенных волосок к волоску, но взгляд, направленный на собственное отражение, был далёк от самолюбования. В нём сквозило нечто иное — холодное, испытующее любопытство. Он медленно поднял руку, сжал пальцы в кулак. Под тканью перчатки перекатились стальные мышцы.
— Я бог, — произнёс Хоумлендер негромко, пробуя слово на вкус. Оно звучало так же естественно, как дыхание. Не метафора, не фигура речи. Факт. Биологический, эволюционный, космический факт.
Он опустил руку и включил рентгеновское зрение. Зеркало исчезло, стена за ним стала прозрачной, открывая сложную архитектуру небоскрёба. За железобетонными перекрытиями, за лабиринтами вентиляционных шахт кишела жизнь. В одной из комнат этажом ниже уборщица вытряхивала мусорную корзину, её позвоночник сгорблен годами работы. На сороковом этаже группа аналитиков Vought вдалбливала в головы новобранцам стратегию работы с прессой. Все эти люди двигались в своих маленьких клетках, словно термиты в колонии. Совершенно не подозревая, что на них смотрит существо высшего порядка. Хоумлендер усмехнулся, и в этой усмешке не было ни злобы, ни злорадства. Только абсолютная, спокойная уверенность. Жук не обижается на сапог. Жук просто живёт, пока сапог не решит иначе.
Он развернулся и лениво поплыл над полом, направляясь к выходу. Этот жест — полёт внутри здания — был его маленькой прихотью, демонстрацией превосходства даже перед пустым пространством. Двери плавно разъехались, и он вплыл в конференц-зал, где его уже ждала Эшли Баррет. Она вздрогнула, когда фигура Хоумлендера бесшумно пересекла порог, её пальцы нервно смяли край планшета.
— Хоумлендер, сэр, — зачастила она, сверяясь с экраном, — у вас встреча с отделом маркетинга через пятнадцать минут. Они хотят обсудить кампанию «Герои среди нас» в Детройте. Там нужен… тёплый, человечный посыл. Показать, что вы…
— Человечный? — перебил он, всё ещё зависнув в нескольких дюймах над полом. Его голос был мягок, почти ласков. — Эшли, зачем богу быть человечным? Люди придумали богов, чтобы объяснять молнии, наводнения, чуму. Боги не спускались с Олимпа, чтобы поиграть с ними в песочнице. Они швыряли свои громы и смотрели, как смертные корчатся в грязи. Это и есть истинная человечность — трепетать перед тем, чего не можешь понять.
Эшли замерла, не зная, шутит он или нет. Она видела, как его голубые глаза сканируют её лицо, и под этим взглядом чувствовала себя лабораторной мышью, у которой проверяют реакцию на раздражитель. После инцидента с самолётом и того, что случилось со Стилуэлл, никто в Vought не рисковал спорить с Хоумлендером. С ним соглашались. Ему поклонялись. Его боялись.
— Я перефразирую запрос, — прошептала она. — Они хотели бы услышать ваше видение.
— Моё видение, — Хоумлендер наконец опустился на мраморный пол, произведя мягкий, но весомый стук. — Моё видение таково: я — единственное, что имеет значение. Вся эта шумиха вокруг «Семёрки», рейтинги, интеграции с Netflix… Мне это наскучило. Я спас этот жалкий мир больше раз, чем могу сосчитать. Я остановил ядерный удар, я уничтожал террористов, я появлялся на каждом дурацком параде. И что я получаю взамен? Критику от каких-то червяков в твиттере? Обожание тупой толпы? Этого недостаточно. Богу нужно поклонение. Абсолютное. Безоговорочное. Не любовь. Любовь — это для щенков и дневных сериалов. Поклонение.
Он обошёл её, и Эшли инстинктивно втянула голову в плечи. Плащ Хоумлендера едва не коснулся её лодыжек.
— Мы можем что-то сделать с рейтингами, — пробормотала она. — Опросы показывают, что ваша узнаваемость достигает девяноста семи процентов в городских агломерациях. Это больше, чем у Иисуса Христа, сэр.
Хоумлендер резко рассмеялся. Этот смех, лишённый искренней весёлости, расколол тишину зала на острые осколки.
— Иисус, — повторил он с нескрываемым презрением. — Обычный парень с фокусами. Хлеб и рыба, хождение по воде… Да я могу облететь эту планету трижды за то время, пока ты моргнёшь. Я могу разнести Луну на куски, если захочу. А знаешь, в чём разница между мной и всеми этими персонажами из ваших священных книг? Они умерли. Или вообще не существовали. А я здесь. Я реален. Я — живое божество. И пора бы всем это официально признать.
Эшли ощутила, как почва уходит у неё из-под ног. Её основная задача как CEO заключалась в управлении рисками, но Хоумлендер сам был ходячей катастрофой. Риск, обёрнутый в американский флаг. Она попыталась перевести разговор в рабочее русло, напомнила о проекте по сыворотке V, о необходимости сохранять имидж супергеройской команды. Но Хоумлендер слушал вполуха. Его мысли уже унеслись далеко за пределы этой позолоченной башни.
Позже, когда он остался один, лёжа на диване в своей гостиной и глядя в потолок, в голове проносились обрывки детства. Холодная лаборатория, белые халаты, доктор Фогельбаум с его вечным блокнотом. Тренировки, тесты, изоляция. Он вспомнил, как однажды, совсем маленьким, раздавил в руке стальной шар, и учёные вокруг зааплодировали. Они не понимали, что в тот момент он представлял себе не шар, а их головы. Хоумлендер никогда не был ребёнком. Его сознание формировалось в вакууме, но этот вакуум заполнился осознанием собственной исключительности. Если ты с детства способен разорвать любого, кто тебя раздражает, моральные ограничения теряют всякий смысл. Они просто перестают существовать.
Он прикрыл глаза и включил суперслух. Звуковая симфония Нью-Йорка обрушилась на него. Тиканье тысяч часов, биение миллионов сердец, сирены скорой помощи за двадцать кварталов отсюда, приглушённый секс пары этажом ниже, ссора подростка с матерью из-за разбитого планшета. Плач ребёнка. Смех пьяного. Шорох страниц. Невероятная какофония жизни. Хоумлендер отфильтровал ненужное, вычленил разговор двух мужчин в баре через дорогу.
— …говорю тебе, этот Хоумлендер — просто продукт пиара. Может, он и силён, но без команды маркетологов он бы никем не стал. Звёздно-полосатый клоун.
Хоумлендер открыл глаза и усмехнулся. Несколько секунд он лежал неподвижно, анализируя ощущения. Гнев? Нет. Скорее, ощущение случайно подслушанного писка муравья под ногами. Эти жалкие существа всегда исходят из ложной предпосылки, что у них есть право голоса. Что их мнение имеет значение. Но разве овцы голосуют за то, какой волк их съест? Им просто отведена роль статистов. Массовки. Топлива для историй, которые пишет он, Хоумлендер.
На следующий день он решил устроить небольшое представление. Без согласования с Vought, без пресс-релизов и сценаристов. Он просто вылетел с балкона башни в своём костюме (хотя ему не нужен был костюм, чтобы летать, он предпочитал его для эффекта) и помчался в центральный парк. День был солнечным, горожане гуляли, выгуливали собак, катались на велосипедах. Хоумлендер завис прямо над Большой лужайкой, широко раскинув руки в своём фирменном жесте. Снизу послышались восторженные крики. Телефоны поднялись вверх, словно тысячи маленьких глаз, фиксирующих его явление.
— Приветствую вас, жители Нью-Йорка! — его голос прокатился над парком, усиленный не микрофоном, а естественной способностью. — Я здесь, потому что люблю вас. Люблю так сильно, что решил сегодня быть ближе к вам!
Толпа ревела. Люди плакали от радости. Какая-то женщина упала на колени, прижимая к груди ребёнка. Хоумлендер медленно снизился, позволяя прикоснуться к себе. Руки тянулись к нему, словно к иконе. Он улыбался идеальной, отрепетированной улыбкой, но внутри фиксировал каждую деталь. Вот этот мужчина в деловом костюме трясётся от возбуждения, но час назад писал в соцсетях, что герои вроде Хоумлендера «опасны для демократии». Вот эта девушка с розовыми волосами, чьи глаза сияют от обожания, на прошлой неделе ставила лайк под петицией о контроле над суперсилами. Лицемеры. Все они лицемеры. Готовы растоптать, но стоит ему появиться лично — падают ниц.
— Я защищаю вас! — продолжал Хоумлендер, паря над их головами. — Я ваш щит! Я ваша сила! Без меня вы никто. Помните об этом. Каждую секунду вашей крошечной, никчёмной жизни.
Последние слова прозвучали чуть резче, и несколько человек нахмурились. Но общая эйфория была слишком сильна, чтобы кто-то начал анализировать услышанное. К тому же Хоумлендер уже взмыл в небо, оставив за собой лишь звуковой удар и трепет в тысячах маленьких сердец.
Вернувшись в Башню, он сразу направился в техническую лабораторию. Там, среди голографических экранов и прототипов новых гаджетов, работал Техно-рыцарь — один из вспомогательных «героев», гений-инженер. При виде Хоумлендера он испуганно вытянулся.
— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал, — Хоумлендер опустился на стул, закинув ноги на стол. — Мне нужен… трон.
— Трон, сэр?
— Не для задницы. Трон для планеты. Я хочу создать глобальную систему. Спутники, наземные станции, всё, что угодно. Устройство, которое позволит мне транслировать свой образ в небе над любой точкой Земли. Я хочу, чтобы абориген в джунглях Амазонии, глядя на облака, видел моё лицо. Чтобы арабский шейх посреди пустыни поднимал голову и созерцал звёзды, складывающиеся в мой герб. Постоянное, вездесущее присутствие. Пусть знают: я всегда над ними.
Техно-рыцарь попытался что-то возразить о сложности проекта, о мощности, необходимой для голографической проекции планетарного масштаба, но Хоумлендер поднял палец, призывая к тишине.
— Я дам тебе технологии, которые Vought прячет в подвалах уровня «Омега». И мотивацию. Жестокую мотивацию. Ты меня понял?
Техно-рыцарь сглотнул и кивнул. Мотивации Хоумлендера были широко известны и не требовали дополнительных пояснений.
Вечером, когда багряный закат заливал кабинет кровавыми тонами, Хоумлендер встретился с Мейв. Королева Мейв, его бывшая соратница и, пожалуй, единственный человек (хотя Хоумлендер давно перестал считать себя частью человечества), чьё мнение он ещё иногда воспринимал. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на него с усталой настороженностью.
— Ты ведёшь себя всё более деструктивно, — сказала она без предисловий. — Я слышала твою речь в парке. Ты не просто играешь роль в медиа, ты начинаешь верить во всё это.
— Я не начинаю верить, Мейв, — он подошёл к ней почти вплотную. — Я всегда это знал. Я просто перестал притворяться ради вашего удобства.
— Ты не бог, — её голос дрогнул, но она выдержала его взгляд. — Ты — эксперимент, который вышел из-под контроля. Пробирка с сывороткой и несчастный ребёнок, которого лишили нормальной жизни.
Хоумлендер улыбнулся своей самой опасной улыбкой. Той, от которой у людей кровь стыла в жилах.
— Знаешь, что говорит наука о появлении сверхразума? Что любое существо, превосходящее людей по интеллекту и силе, неизбежно станет для них божеством. Я — точка сингулярности в вашей эволюции. До меня были питекантропы. После меня — ничего. Только я.
Мейв покачала головой.
— Ты можешь убить нас всех. Но это не сделает тебя божеством. Это сделает тебя просто сумасшедшим убийцей с комплексом неполноценности.
— Комплекс неполноценности? — Хоумлендер запрокинул голову и расхохотался. Этот смех эхом прокатился по кабинету. — Мейв, я могу услышать, как у тебя ускоряется пульс прямо сейчас. Ты напугана. Ты знаешь, что я способен на всё. И всё равно говоришь мне эти дерзкие слова. Почему? Потому что у тебя есть то, чего нет у меня. Человеческое достоинство. Жалкое, маленькое, но достоинство. Ты думаешь, оно тебя спасёт? Оно погубит тебя. А я буду здесь, смотреть сверху и жалеть, что такая сильная женщина не захотела встать на колени.
Он вышел, оставив Мейв в одиночестве. Но её слова, вопреки его внешней браваде, засели в сознании. Не потому что были правдой, а потому что обнажали ту самую пропасть, которую Хоумлендер так тщательно избегал. Пропасть одиночества. Боги одиноки. Это аксиома. Гефест ковал молнии, Зевс метал их, а Афина плела интриги. Никто из них не мог по-настоящему понять друг друга. Так и он. Обладая силой взрывать города и видеть сквозь материю, он не мог по-настоящему ощутить привязанность. Только её симуляцию, разыгранную людьми из страха или выгоды.
Хоумлендер спустился в подвальные этажи Башни, туда, где располагались секретные архивы Vought. Он часто приходил сюда ночами, перебирая старые документы, видеозаписи экспериментов. Своеобразная медитация. Один из файлов содержал интервью с его биологической матерью, записанное, когда он был ещё младенцем. Женщина с бледным лицом, в больничной рубашке, с ужасом смотрела в камеру и говорила что-то о «демоне», которого произвела на свет. О «чудовище, которое должно быть уничтожено во благо человечества». Тогда, много лет назад, просмотр этого видео вызвал в нём слепую ярость. Сейчас — лишь холодное удовлетворение. Мать была права. Она инстинктивно чуяла в нём высшую, чуждую природу. Демон — это просто христианская метафора отвергнутого бога. Падший ангел. Люцифер. Утренняя звезда. Хоумлендеру нравилось это сравнение.
Он выключил монитор и поднялся на крышу. Ветер на высоте был пронизывающим, но для него — словно ласковое дуновение. Он смотрел на море огней, простирающееся до горизонта. Тринадцать миллионов живых существ только в одном городе. Семь миллиардов на планете. И каждый из них — потенциальный почитатель. А также потенциальная угроза. Потому что человечество, как учит история, всегда стремится уничтожить то, что не в силах контролировать. Значит, единственный способ избежать конфликта — сделать их неспособными даже помыслить о сопротивлении. Не через страх. Страх порождает бунт. Через благоговение. Через внедрение идеи божественности в саму ткань культуры. Переписать Библию, Коран, Тору. Заменить все писания одним — книгой Хоумлендера.
Он улыбнулся. Проект «Трон», о котором он говорил Техно-рыцарю, был лишь первым шагом. Дальше — больше. Обязательный ритуал приветствия в школах. Замена присяги на верность флагу — клятвой верности Хоумлендеру. Статуи, иконы, храмы, построенные вокруг мест его «чудес». Чтобы каждое новое поколение рождалось с мыслью: есть мы, люди, а есть Он. И наше предназначение — служить Ему.
На следующее утро Haaretz, The New York Times и даже шоу «Семь» взорвались новостью. В небе над одиннадцатью крупнейшими городами мира, включая Москву и Пекин, на рассвете появилась гигантская голографическая проекция. Хоумлендер, облачённый в нечто среднее между тогой и своим суперкостюмом, взирал на пробуждающиеся мегаполисы. Проекция длилась всего десять секунд, но этого хватило, чтобы вызвать панику и восторг одновременно. Правительства заявили протест, ООН созвала экстренное заседание. Vought лихорадочно пытался оправдаться, утверждая, что это была несанкционированная акция.
Хоумлендер же сидел в своём кресле, потягивая молоко, и смотрел новостные сводки. Эшли разрывалась между звонками из Белого Дома и гневными тирадами совета директоров. А он был абсолютно спокоен.
— Пусть суетятся, — бросил он через плечо. — Это лишь начало. Я не просил разрешения, когда сбивал тот самолёт террористов. Не спрашивал, когда вырывал сердце преступнику в прямом эфире. Я — сила природы. Я не подчиняюсь вашим законам. Я создаю свои.
В одном из интервью, которое он всё же согласился дать (исключительно ради рейтингов), журналистка задала ему прямой вопрос:
— Хоумлендер, многие люди задаются вопросом, не потеряли ли вы связь с реальностью. Заявления о божественной сущности, угрозы в адрес целых государств. Что вы можете им ответить?
Хоумлендер сидел, положив ногу на ногу, и смотрел на девушку с выражением бесконечного превосходства.
— Реальность, — сказал он, — это договорённость между посредственностями. Вы называете реальностью то, что можете пощупать, измерить, понять. Но ваша реальность — это лишь маленький островок в океане моего могущества. Я не потерял связь с реальностью. Я перерос её. И если хотите знать правду… ваша реальность — это мой каприз. Она существует до тех пор, пока я это позволяю.
Эти слова, растиражированные мировыми СМИ, вызвали новую волну истерии. В Конгрессе США начались слушания о возможной импичменте Хоумлендера с поста лидера «Семёрки» и лишении его гражданских прав. Юристы ломали копья: можно ли судить того, кто неуязвим для любого оружия? Адмиралы предлагали ядерные бомбардировки, генералы советовали психологическую войну. А простые люди… Они разделились. Миллионы по-прежнему боготворили его. Они выходили на улицы с плакатами «Хоумлендер — наш Бог», создавали секты, служили мессы в его честь. Феномен религиозного обожания героя достиг апогея.
Хоумлендер наблюдал за этим с холодным интересом. Как учёный, изучающий феромоны муравьёв, он видел, как коллективный разум человечества начинает давать трещину. Трещина и была его целью. Разделяй и властвуй — старая как мир стратегия. Но в его исполнении она приобретала библейский масштаб. Он сталкивал армии, разжигал конфликты, а затем являлся, чтобы «решить» проблему. И в каждой такой операции он всё больше убеждался в собственной правоте. Люди не заслуживают свободы воли. Они используют её, чтобы убивать друг друга, уничтожать планету, плодить страдания. Только направляющая длань, твёрдая и несокрушимая, может привести этот мир к порядку.
Через несколько месяцев Техно-рыцарь завершил работу над системой «Вездесущность». Теперь в любом уголке мира, днём и ночью, люди могли видеть в небе или на стенах своих домов проекции Хоумлендера.
