Запах озона невозможно смыть. Он въедается в поры, пропитывает дорогую ткань итальянских костюмов, оседает на рецепторах так глубоко, что иногда, просыпаясь посреди ночи в своей стерильной квартире на Верхнем Ист-Сайде, я чувствую этот сухой, металлический привкус на языке.
Обычные люди ассоциируют запах озона с летней грозой. С чем-то свежим, очищающим, стихийным. Для меня же этот запах означает только одно: кто-то снова сгорел заживо. И мне предстоит это убирать.
Меня зовут Артур Пендлтон. Вы никогда не видели моего лица в новостях, мое имя не значится в официальных отчетах «Vought International», у меня нет кабинета на верхних этажах Башни, где пиарщики в дорогих костюмах пьют смузи и придумывают новые лозунги для супергероев. Моя вотчина — семьдесят третий этаж. Отдел нестандартных ситуаций и контроля ущерба. Внутри корпорации меня называют просто: Чистильщик.
Я — тень Патриота. Тот, кто всегда остается за кадром, пока величайший герой Америки лучезарно улыбается в камеры.
Красный телефон на моем столе из черного стекла зазвонил в 03:14 ночи. Этот телефон не подключен к общей сети. Он не оставляет цифровых следов. Если он звонит, значит, пиар-отдел Эшли Барретт уже бессилен. Значит, случилось то, что нельзя решить чемоданом денег или контрактом о неразглашении.
Я снял трубку до того, как аппарат успел издать второй гудок.
— Артур, — голос на том конце провода был синтезированным, лишенным интонаций. Протокол «Омега». — Координаты отправлены на ваш защищенный терминал. Степень разрушения: критическая. Присутствие Объекта Один: подтверждено. У вас сорок пять минут до рассвета.
Связь оборвалась.
Мой пульс остался ровным — семьдесят ударов в минуту. Это не было хладнокровием супергероя. Это была профессиональная деформация человека, который за десять лет работы на «Vought» видел вещи, от которых обычный смертный сошел бы с ума за считанные секунды.
Я спустился на подземную парковку и сел в неприметный, бронированный фургон, замаскированный под машину службы дезинсекции. Координаты вели в старый, заброшенный складской район Квинса, куда даже копы заглядывали только днем и группами по пять человек.
Когда фургон остановился у ржавых ворот ангара номер четыре, я уже знал, что меня ждет внутри. Характерное красное свечение, слабо пробивающееся сквозь щели в гофрированном металле, и тот самый, тошнотворный запах жженой плоти и плавящегося пластика.
Я надел хирургические перчатки, включил портативный глушитель сигналов, который превращал радиус в сто метров в абсолютную мертвую зону для любой электроники, и толкнул тяжелую дверь.
Внутри ангар напоминал декорации к фильму ужасов, снятому сумасшедшим режиссером.
Повсюду валялись искореженные куски металла, бетонные опоры были оплавлены, словно кто-то прошелся по ним гигантским автогеном. В центре этого хаоса стоял он.
Патриот.
Его плащ, сшитый из ткани цветов американского флага, слегка покачивался, хотя ветра в ангаре не было. Он стоял спиной ко мне, его золотистые волосы идеально лежали, ни единый волосок не выбился из прически. На его сапогах блестела свежая, еще дымящаяся кровь.
У его ног лежало то, что осталось от трех человек. Идентифицировать их было невозможно — лазерные лучи прожгли их насквозь, оставив лишь обугленные, дымящиеся куски мяса, смешанные с расплавленным бетоном.
— Ты опоздал на три минуты, Артур, — произнес Патриот, не оборачиваясь. Его голос был мягким, глубоким, тем самым голосом, которым он успокаивал спасенных детей на камеру. И от этой мягкости у меня по спине пополз ледяной пот.
— Пробки на мосту Куинсборо, Джон, — спокойно ответил я, подходя ближе и ставя на пол тяжелый металлический кейс с реагентами. Я был одним из трех людей в мире, кому разрешалось называть его настоящим именем. Это создавало иллюзию близости, иллюзию контроля. Очень опасную иллюзию.
Патриот медленно повернулся. Его глаза всё еще слабо светились багровым светом, в них плескалась остаточная ярость. На его идеальной, белоснежной щеке алела крошечная капля крови.
— Они были террористами, Артур, — он улыбнулся. Той самой фирменной, телевизионной улыбкой. — Я уверен в этом. Они замышляли что-то ужасное против нашей прекрасной страны. Я просто… превентивно устранил угрозу.
Я посмотрел на обугленные останки. Рядом с одним из тел лежал наполовину расплавленный чемоданчик с оптикой. Это были не террористы. Это были папарацци. Кадрирующие стервятники, которые, видимо, умудрились заснять Патриота в момент, когда он не был Богом Америки. Возможно, они сняли, как он убивает кого-то другого. Или как удовлетворяет свои специфические потребности.
— Разумеется, Джон. Героический поступок, — мой голос был лишен сарказма. Я говорил это так же обыденно, как если бы констатировал прогноз погоды. — Но публика пока не готова к таким жестким методам правосудия. Либеральная пресса может перекрутить факты. Мы должны защитить твой имидж.
Патриот шагнул ко мне. Вблизи он подавлял. Его аура была не просто пугающей — она была физически тяжелой, как давление воды на глубине ста метров. Он возвышался надо мной, его глаза вспыхнули ярче.
— Ты думаешь, я боюсь прессы, Артур? — он склонил голову набок, разглядывая меня, как жука под микроскопом. — Ты думаешь, мне есть дело до того, что напишут какие-то жалкие, ничтожные черви в своих газетенках? Я могу сжечь их редакции взглядом. Я могу сжечь этот город. Я могу всё.
— Я знаю, Джон. Ты всемогущ, — я смотрел прямо в его багровые глаза, заставляя себя не моргать. Если ты отведешь взгляд — ты покажешь страх. Если ты покажешь страх — ты мертв. Собаки чуют адреналин. Боги чуют слабость. — Но ты также и символ. Символ не сжигает города. Символ ведет их к свету. А я здесь для того, чтобы на твоем плаще не было ни единого пятнышка грязи, когда ты поведешь их.
Его взгляд на секунду задержался на моем лице. Багровое свечение медленно, неохотно угасло, сменившись привычным ледяным, голубым цветом. Патриот рассмеялся — громко, искренне, но от этого смеха кровь стыла в жилах.
— Ты идеальный уборщик, Артур. Иногда мне кажется, что в тебе нет души. Ты даже не потеешь.
— Душа — это излишняя переменная в моем уравнении, Джон. А теперь, пожалуйста, возвращайся в Башню. У тебя через два часа утреннее шоу на Vought News. Эшли уже рвет на себе волосы.
Патриот поправил перчатки, стряхнул невидимую пылинку с плеча.
— Сделай так, чтобы этих людей никогда не существовало, Артур.
Он не стал выходить через дверь. Он просто присел и взмыл вверх, пробив крышу ангара, словно она была из картона. Куски ржавого металла и пыль посыпались на меня.
Я остался один в ангаре смерти.
Только тогда я позволил себе судорожно, глубоко выдохнуть. Мои колени слегка дрогнули, но я тут же взял себя в руки. Я открыл кейс.
Процесс уничтожения улик был отлажен до автоматизма. Я не просто убирал тела. Я стирал их из реальности.
Из моего кейса извлекались баллоны со специализированной кислотой, разработанной в секретных лабораториях Vought. Эта кислота расщепляла органику и кости за двадцать минут, не оставляя ни ДНК, ни зубов, ни пепла. Пока кислота делала свою работу, я подключил свой портативный терминал к городским базам данных.
Имена погибших были установлены по уцелевшим чипам в их аппаратуре. Трое внештатных фотографов. Я зашел в банковские системы. Перевел все их средства на оффшорные счета в Белизе, имитируя внезапный отъезд. Затем взломал их социальные сети, отправив родственникам автоматические сообщения от их имени о выгодном контракте в Южной Америке, где не будет связи. Я аннулировал их страховки, переписал логи GPS их автомобилей, которые уже перегоняли мои люди на свалку в Нью-Джерси под пресс.
К пяти утра от трех людей не осталось ничего. Только дымящиеся лужицы серой жидкости на бетонном полу, которые я залил промышленным растворителем.
Я вернулся в Башню Vought в восемь утра.
В коридорах кипела жизнь. Ассистенты носились со стаканчиками кофе, пиар-менеджеры громко обсуждали рейтинги нового фильма про Поезд-А. Всё было глянцевым, ярким, стерильным.
Я зашел в кабинет Эшли Барретт.
Она сидела за своим столом, яростно сжимая в руке антистрессовый мячик. Ее волосы выглядели так, словно она снова выдрала клок на затылке. Увидев меня, она побледнела.
— Всё чисто? — прошипела она, вскочив и бросившись закрывать жалюзи на стеклянных стенах кабинета.
— Идеально, Эшли. Инцидент исчерпан. Никаких следов, — я сел в кресло напротив, не дожидаясь приглашения.
Она рухнула обратно, закрыв лицо руками.
— Боже мой, Артур… он сорвался с цепи. На этой неделе это уже второй раз. Совет директоров рвет и мечет. Акции упали на два пункта после тех слухов о гражданских жертвах в Сирии! Стэн Эдгар требует отчета!
— Стэн Эдгар знает, что Патриот — это стихийное бедствие. Мы не контролируем цунами, Эшли. Мы строим дамбы. Я свою дамбу построил. Теперь твоя очередь улыбаться в камеры.
Я не испытывал к Эшли ни жалости, ни презрения. Она была такой же шестеренкой, как и я, просто ее шестеренка крутилась на свету, а моя — в абсолютной тьме.
Дни сливались в бесконечную карусель крови, лжи и корпоративной бюрократии. Я стирал следы наркотических оргий Глубины, заметал последствия случайных убийств Поезда-А, скрывал извращенные наклонности других Суперов. Но всё это было рутиной. Настоящая работа всегда касалась только одного человека.
Проблема с Патриотом заключалась в том, что он становился всё более непредсказуемым. Его комплекс бога, долгое время сдерживаемый корпоративными рамками и авторитетом Стэна Эдгара, начал прорываться наружу. Он больше не чувствовал необходимости скрывать свою суть.
Именно поэтому, когда красный телефон зазвонил днем, в самый разгар рабочего дня, я понял, что всё летит в пропасть.
— Пентхаус Патриота. Код «Апокалипсис», — произнес синтезированный голос.
Мое сердце впервые за десять лет сбилось с ритма.
Код «Апокалипсис» означал, что жертвой стал не случайный прохожий. Жертвой стал кто-то из Высшего эшелона. Кто-то, кого нельзя было просто растворить в кислоте и отправить «в Южную Америку».
Я поднялся на лифте на самый верхний этаж Башни. Личный этаж Патриота. Двери разъехались.
Пентхаус был залит ярким солнечным светом, бьющим сквозь панорамные окна. Вид на Манхэттен был захватывающим. Но на дорогом персиковом ковре растекалась огромная, бордовая лужа.
Посреди гостиной лежал Слепой Пятно (Blindspot). Тот самый молодой, перспективный Супер-инвалид, чьи рейтинги одобрения взлетели до небес на прошлой неделе. Кандидат в Семерку.
Его голова была отделена от тела. Чистый, идеально ровный срез. Лазер.
Патриот сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу. В руках он держал стакан с молоком. Он медленно, с наслаждением делал глоток, глядя на обезглавленный труп.
Я вошел в комнату, закрыв за собой двери. Воздух гудел от напряжения.
— Зачем, Джон? — я задал вопрос, который никогда не должен был задавать. Моя работа — убирать, а не спрашивать. Но ситуация была критической. Слепой Пятно был лицом новой инклюзивной кампании Vought. Завтра он должен был выступать в ООН.
Патриот повернулся ко мне. На его губах осталась белая полоска от молока.
— Он мне не нравился, Артур. Он был слепым. Инвалидом. Семерка — это олимп богов. А они хотели протащить туда калеку, чтобы угодить толерантной толпе, — он поморщился, словно съел лимон. — Боги не бывают с дефектами. Я просто исправил ошибку кастинга.
— Джон, это не папарацци в Квинсе. Это национальная знаменитость. Его смерть невозможно скрыть.
Патриот медленно поднялся. Он поставил стакан на столик и подошел ко мне вплотную. Его багровые глаза сверлили меня.
— Ты решишь эту проблему, Артур, — его голос был тихим, вибрирующим. — Или ты перестанешь быть нужным. А те, кто перестают быть нужными, оказываются на этом ковре.
В этот момент я понял, что стою на краю пропасти. Он тестировал меня. Он хотел посмотреть, как далеко я смогу зайти. Он искал пределы моей полезности, чтобы понять, когда меня можно будет убить.
Мой мозг, натренированный на экстремальный кризис-менеджмент, заработал с пугающей скоростью.
— Я не смогу скрыть его смерть, Джон, — спокойно сказал я, глядя прямо в эти бездны безумия. — Но я могу сделать ее легендарной.
Патриот приподнял бровь, заинтересованный.
— Легендарной?
— Мы не будем его растворять. Мы не будем имитировать побег. Мы сделаем из него мученика, — я начал ходить по комнате, обходя кровь на ковре, выстраивая план на ходу. — Слепой Пятно погиб при исполнении. Он вскрыл ячейку супертеррористов в Нью-Джерси. Он сражался как лев, но врагов было слишком много. Они пытали его. Они отрезали ему голову. Ты, Джон, прибыл на место слишком поздно. Но ты отомстил. Ты уничтожил террористов. Мы найдем заброшенный склад, перевезем туда тело, сожжем всё дотла, оставив только его останки. Ты будешь стоять на его похоронах со слезами на глазах. Рейтинги Семерки взлетят в космос на волне патриотизма и скорби.
Патриот смотрел на меня несколько долгих секунд. Багровое свечение в его глазах угасло.
И он улыбнулся. Широко, искренне, как ребенок, которому подарили новую игрушку.
— Ты гений, Артур. Ты просто дьявольский гений. Эшли бы в жизни до такого не додумалась. Она бы просто начала визжать.
Он подошел, хлопнул меня по плечу так, что у меня едва не хрустнула ключица, и вышел из пентхауса, напевая какую-то веселую мелодию.
Я остался один с трупом.
Я подошел к панорамному окну, глядя на муравейник Нью-Йорка. Люди там, внизу, жили своими жизнями. Пили кофе, ссорились, влюблялись, верили в супергероев. Верили в справедливость.
Я посмотрел на свои руки. На них были надеты белоснежные хирургические перчатки, но я чувствовал, как сквозь них сочится кровь. Черная, липкая кровь абсолютного, беспримесного зла.
Я был не просто чистильщиком. Я был соучастником. Я был тем самым раствором, который скреплял кирпичи империи Vought. Патриот убивал, а я превращал его убийства в пиар-акции. Я создавал реальность, в которой он был героем.
Без меня он давно бы сорвался, залил кровью города, и армия США, понеся колоссальные потери, в конце концов нашла бы способ уничтожить его. Но я держал его в рамках. Я давал ему иллюзию того, что его грязь можно скрыть. Я поддерживал этот чудовищный статус-кво.
Кто из нас был большим монстром? Психопат, убивающий по воле импульса, или человек в строгом костюме, который хладнокровно, математически точно конвертирует эти убийства в корпоративную прибыль?
Ответа у меня не было.
Я вызвал свою бригаду. Мы упаковали тело Слепого Пятна в герметичный мешок. Я поехал в Нью-Джерси, нашел старый завод по переработке химикатов. Мы инсценировали бойню. Я использовал взрывчатку, плазму, расстрелял стены из крупнокалиберных пулеметов. Оставил тело там.
На следующий день вся Америка плакала.
Я сидел в своем темном кабинете на семьдесят третьем этаже и смотрел трансляцию по всем каналам.
Патриот стоял на трибуне, задрапированной черным крепом. Гроб, закрытый крышкой, утопал в венках.
— Слепой Пятно был не просто героем. Он был братом, — голос Патриота дрожал. Идеальная, безупречная игра. Камера взяла крупный план. По его щеке медленно скатилась одинокая, сверкающая слеза. — Он отдал свою жизнь, чтобы мы могли спать спокойно. И я клянусь вам… я клянусь, что те монстры, которые сделали это, уже поплатились. И каждый, кто посмеет посягнуть на наш мир, познает мой гнев!
Толпа на площади взорвалась аплодисментами и криками поддержки. Рейтинги Vought на графике в углу моего монитора поползли вверх с невероятной скоростью.
Дверь моего кабинета открылась. На пороге стояла Эшли.
Она выглядела лучше. Ужас в ее глазах сменился корпоративным триумфом.
— Артур, ты волшебник, — выдохнула она, закрывая за собой дверь. — Это просто невероятно. Стэн Эдгар лично просил передать тебе премию. Это лучший кризис-менеджмент в истории компании.
— Я знаю, Эшли, — я не отрывал взгляда от монитора, где Патриот обнимал плачущую мать Слепого Пятна.
— Слушай, — Эшли подошла ближе, понизив голос. — А что там… что там случилось на самом деле? В пентхаусе?
Я наконец повернулся к ней. В моем взгляде было столько мертвой, выжженной пустоты, что Эшли инстинктивно отшатнулась.
— Террористы, Эшли. Жестокие, безжалостные террористы. Именно это случилось.
Она нервно сглотнула, быстро кивнула и поспешила выйти из кабинета, словно почувствовав запах серы.
Я остался один.
Я выключил монитор. В черном, глянцевом стекле экрана отразилось мое лицо. Уставшее. Безэмоциональное. Лицо человека, который продал свою душу так давно, что даже не помнит, какой она была.
Тень Патриота.
Солнце не может светить так ярко, если кто-то не поглощает всю тьму вокруг него. Я был этой тьмой. Золотая клетка Vought захлопнулась для меня навсегда. Я не мог уволиться. Я слишком много знал. Единственным выходом из этой компании был прыжок с семьдесят третьего этажа, но я был слишком большим трусом, чтобы сделать это.
Телефон на моем столе снова зазвонил. Красный. Защищенный.
Я смотрел на него несколько секунд. Этот звонок означал новую кровь. Новую ложь. Новый акт в этой бесконечной трагедии.
Я медленно протянул руку и снял трубку.
— Отдел контроля ущерба. Слушаю.
Потому что кто-то должен убирать этот мир. И я был лучшим в своем деле.
