Тяжелые кованые ворота из темного ливанского кедра захлопнулись с глухим, вибрирующим звуком, похожим на раскат далекого грома в безветренную ночь. Металл ударился о камень, лязгнул массивный засов, и этот сухой, беспощадный звук отсек Елену от всего, что она знала, любила и считала своей жизнью.
За стенами крепости-дворца, раскинувшейся на скалистом плато над бескрайними песками Омана, остался гул аэропорта, огни сияющих небоскребов, прохладный туман родного Петербурга с его строгими гранитными набережными и запах мокрого асфальта после майского дождя. Здесь же, внутри гигантского внутреннего двора, вымощенного белым мрамором, воздух был неподвижным, плотным и раскаленным, словно дыхание гигантской печи. Он пах терпким, горьковатым дымом тлеющего уда, сухой полынью, цветущим в ночи жасмином и вековой, въевшейся в поры камня пылью.
Елена стояла неподвижно, боясь шелохнуться. На ней было европейское свадебное платье — строгое, с длинными рукавами из матового крепа, сшитое в парижском ателье, но сейчас оно казалось ей нелепой, чужеродной броней, которая не могла защитить ни от одного косого взгляда. Ткань липла к спине, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь частыми, паническими ударами в висках.
Впереди, за полосой черных декоративных бассейнов, в которых неподвижно отражались южные, огромные и холодные звезды, высился главный дом семьи Аль-Мансур. Дворец из песчаника и резного мрамора не походил на бездушные отели из стекла и бетона; он стоял здесь три столетия, вросший в скалу, надменный и несокрушимый, как и род, владевший им.
К ней неслышно подошла пожилая женщина в глухом черном шелковом абайе. Ее лицо было частично скрыто тонкой вуалью, но в темных, глубоко посаженных глазах светилось странное сочетание холодной покорности и скрытого сочувствия.
— Добро пожаловать в дом шейха Тарика, госпожа Елена, — произнесла она по-английски, с едва уловимым гортанным акцентом, склонив голову ровно настолько, насколько требовал этикет по отношению к новой хозяйке, еще не доказавшей своего права быть ею. — Меня зовут Амина. Прошу вас, следуйте за мной. Господин приказал подготовить вас к его возвращению.
Слово «подготовить» резануло слух Елены, как лезвие дамасской стали. Она сжала кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в ладони. Боль отрезвила ее, прогнала подступающие слезы и вернула ту холодную, упрямую гордость, которая спасала ее последние три месяца — с того самого дня, когда отец с побелевшими губами признался, что семейная строительная империя разорена, на кону стоят не просто деньги, а свобода и жизнь, и единственный человек, согласившийся выкупить их астрономический долг, потребовал в залог не акции. Он потребовал ее.
«Тарик Аль-Мансур не берет кредитов и не прощает слабости, Лена, — дрожащим голосом говорил тогда отец, пряча глаза. — Он живет по законам своей крови. Он консервативен, жесток в делах и не знает слова „компромисс“. Но он держит слово. Если ты станешь его законной женой, наш род будет под его защитой. Прости меня, дочка. Прости, если сможешь…»
Она не простила. Но и позволить отцу сгнить в тюрьме, а матери лишиться крова не смогла. Она согласилась на эту сделку, решив для себя: она выполнит формальности, выдержит положенный срок, но никогда, ни единой мыслью не подчинится чужой воле. Она покажет этому восточному владыке, что современную, образованную женщину с дипломом Сорбонны нельзя сломать или купить, как породистую кобылицу на базаре.
Амина провела ее через лабиринт галерей с высокими стрельчатыми арками. Под сводами гуляло эхо их шагов. Прохлада резных экранов машрабия — деревянных решеток со сложнейшим геометрическим узором — слегка остужала разгоряченную кожу, но ощущение клетки становилось лишь отчетливее. Здесь даже свет проникал внутрь, будучи рассеченным на тысячи мелких ромбов и полос.
Они вошли в женское крыло, где воздух был пропитан ароматом розовой воды и флердоранжа. Центральную часть просторной комнаты занимал круглый бассейн из молочного оникса, окруженный невысокими диванами с парчовыми подушками.
— Снимите это, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, сказала Амина, указав на европейское платье.
— Зачем? — Елена вскинула подбородок. Голос ее дрогнул, но она постаралась придать ему твердость. — Церемония в посольстве уже состоялась. Документы подписаны. Я одета подобающе.
— В этом доме законы посольств заканчиваются у внешних ворот, — без тени раздражения ответила старуха. — Здесь вы ступаете на землю предков господина. Пыль дороги должна остаться в воде. Таковы правила первого вечера. Вы можете раздеться сами, или мне позвать служанок?
Елена стиснула зубы. Вступать в бессмысленную потасовку со слугами было бы верхом унижения. Молча, с ледяным выражением лица, она расстегнула молнию на спине. Белый креп упал к ее ногам, шурша, как сухие осенние листья. Она осталась в тонком шелковом белье, чувствуя себя абсолютно нагой под спокойным, оценивающим взглядом Амины.
Омовение походило на древний, языческий ритуал. Вода в мраморной чаше была теплой, с добавлением лепестков роз и миндального масла. Служанки, двигавшиеся бесшумно, словно тени, смыли с нее дорожную усталость, высушили длинные, тяжелые медно-русые волосы полотенцами из египетского хлопка, а затем принялись втирать в ее кожу благовония. Масло сандала и мускуса было густым, обволакивающим; его аромат проникал глубоко под кожу, словно метя ее невидимым клеймом принадлежности этому дому.
Ей не позволили надеть привычную одежду. Вместо нее Амина извлекла из сундука из сандалового дерева тяжелое одеяние глубокого изумрудного цвета — свободный, струящийся кафтан из тончайшего шелка, расшитый по вороту и широким рукавам золотыми нитями и крошечными жемчужинами. Он был закрытым до самого горла, но ткань была настолько текучей, что при каждом вдохе и шаге очерчивала контуры ее тела отчетливее, чем любое европейское платье.
Волосы уложили в сложную косу, переплетенную золотым шнуром, а на голову накинули легчайшее покрывало — шейлу в тон платью, которая закрывала плечи и спину, оставляя открытым лишь бледное лицо с застывшими, испуганными и одновременно сердитыми серыми глазами.
— Теперь вы готовы, — произнесла Амина, окинув ее долгим взглядом. — Идемте. Шейх Тарик ждет в своих покоях.
У Елены похолодели кончики пальцев. Она шла следом за старухой по бесконечным коврам, не чувствуя ног. Каждый шаг приближал неизбежное. В ее голове крутились десятки сценариев: она представляла себе грубого, самодовольного деспота, развращенного безграничной властью и деньгами, человека, который потребует от нее слепого раболепия. Она вспоминала феминистские манифесты, университетские лекции по правам человека, все те аргументы, которые готовила в самолете, чтобы выстроить стену между собой и этим браком.
Амина остановилась перед массивными двустворчатыми дверями из темного ореха, украшенными серебряной вязью коранических стихов. Старуха дважды негромко постучала медным кольцом, склонила голову и, не дожидаясь ответа, отступила в полумрак коридора, оставив Елену одну.
Дверь медленно, без единого скрипа отворилась внутрь.
Елена сделала глубокий, судорожный вдох, расправила плечи, высоко подняла подбородок и переступила порог.
Комната была огромной. Это был не просто спальный альков, а личный меджлис хозяина дома. Высокие потолки терялись в полумраке, где тускло мерцали серебряные масляные лампы. Вдоль стен тянулись низкие диваны, обитые темно-синим дамасским шелком, пол был устлан бесценными шелковыми коврами из Исфахана, на которых ноги тонули, словно в мягком мхе. В дальнем конце комнаты стрельчатые двери вели на открытую террасу, за которой простиралась черная, усыпанная холодными искрами бездна пустыни. Оттуда тянуло прохладой, но в самой комнате царил тяжелый, пьянящий аромат крепкого кофе с кардамоном и тлеющей амбры.
Мужчина стоял у выхода на террасу, спиной к ней.
Он был высок — заметно выше ее метра семидесяти пяти, с широкими, мощными плечами воина, которые не могла скрыть даже свободная домашняя одежда: белоснежная хлопковая дишдаша безупречного кроя и накинутый поверх темно-серый шерстяной бишт с тонкой золотой каймой на воротнике. Его темные волосы были коротко острижены, открывая сильную, смуглую шею.
При звуке ее шагов он не обернулся мгновенно. Он дал ей войти, почувствовать пространство, осознать расстояние между ними. Эта неспешность, эта абсолютная, пугающая уверенность в каждом движении давила сильнее любой открытой агрессии.
Наконец он повернулся.
Елена невольно затаила дыхание. Она видела его фотографии в деловых изданиях — сухой профиль на фоне биржевых сводок, жесткое лицо на международных экономических форумах среди европейских министров. Но газетная бумага и глянец экранов сглаживали реальность. Вблизи Тарик Аль-Мансур казался человеком, высеченным из цельного куска темного кремня. Ему было около тридцати пяти лет. Прямой, хищный нос с едва заметной горбинкой, четко очерченные скулы, аккуратная темная борода, подчеркивающая жесткую линию челюсти, и глаза — глубокие, черные, как нефть, обсидиановые омуты, в которых горел холодный, немигающий огонь древней, не знающей сомнений власти.
Он смотрел на нее долго, не произнося ни слова. Его взгляд скользнул от золотой каймы ее шейлы, задержался на бледном лице, на плотно сжатых губах, опустился к тяжело вздымающейся под изумрудным шелком груди и замер на ее руках, нервно сжимавших складки платья.
В комнате повисла тишина такой плотности, что Елене казалось, будто она слышит, как потрескивает фитиль в серебряной лампаде.
— Ты бледна, Елена, — заговорил он наконец.
Его голос оказался неожиданно низким, бархатистым, с глубоким грудным резонансом. Он говорил по-английски с безупречным оксфордским произношением, но интонации были чисто восточными — медленными, взвешенными, не допускающими спешки.
— Смена климата, господин, — сухо ответила она, заставив себя смотреть прямо в его черные глаза. — В моей стране май редко бывает похож на раскаленную жаровню.
Едва заметная тень усмешки тронула уголки его губ, но взгляд остался серьезным.
— Здесь ты не должна называть меня «господин». Я твой муж, а не твой надсмотрщик. Для тебя мое имя — Тарик.
— Брак, заключенный по принуждению в обмен на долговые расписки моего отца, вряд ли делает нас равными супругами, — парировала она, и в ее голосе прорезались металлические нотки. — Давайте будем честны хотя бы наедине. Я здесь, потому что у моей семьи не было выбора. Вы купили меня. Но купленное тело и душа — разные вещи. Я знаю свои права, шейх Тарик. Даже по вашим законам…
Тарик не перебил ее. Он даже не нахмурился. Он просто медленно шагнул вперед.
Один шаг. Затем второй.
Его движения были бесшумными и плавными, как поступь пустынного леопарда. Он подошел к низкому столику из инкрустированного перламутром дерева, на котором стоял серебряный поднос с крошечными фарфоровыми чашечками и витиеватым кофейником далла.
— Сядь, — негромко произнес он, указав на диван напротив.
— Я предпочитаю стоять.
— В этом доме, когда мужчина предлагает своей жене сесть и разделить с ним чашу приветствия, она садится, — его тон не повысился ни на полтона, но в нем прозвучала такая несокрушимая, гранитная тяжесть, что колени Елены предательски ослабли.
Она помедлила три мучительные секунды, борясь с желанием развернуться и броситься к дверям, но понимая всю бессмысленность этого порыва. Медленно, сохраняя подчеркнуто прямую осанку, она опустилась на шелковые подушки.
Тарик сел напротив нее, скрестив ноги с привычной восточной грацией. Он взял кофейник левой рукой, придерживая тяжелую крышку, и тонкой струйкой налил в чашку янтарно-зеленоватую жидкость. В воздухе взвился пряный, резкий аромат кардамона и гвоздики.
Он протянул ей чашку правой рукой.
— Пей. Это успокаивает кровь.
Елена посмотрела на крошечный сосуд. Руки ее слегка подрагивали, и чтобы не выдать этой слабости, она покачала головой:
— Я не хочу кофе. Я хочу знать условия моего содержания здесь.
Тарик замер с чашкой в руке. Его черные брови слегка сошлись к переносице. Взгляд стал тяжелым, давящим.
— Содержания? — медленно повторил он. — Ты говоришь как узница, ожидающая приговора в казематах. Неужели твой отец воспитал тебя в таком дремучем неведении о том, кто такие Аль-Мансуры?
— Мой отец воспитал меня свободной, — с вызовом ответила Елена, сжимая кулаки на коленях. — Он дал мне образование. Он учил меня, что женщина — это личность, партнер, человек со своей волей, мыслями и достоинством. А то, что происходит сейчас… этот маскарад с переодеванием, эти благовония, эти закрытые двери — это попытка превратить меня в вещь. В трофей, который вы поставили на полку, чтобы потешить свое тщеславие. Но если вы думаете, что я стану одной из тех покорных теней, которые опускают глаза и целуют ваши руки, вы ошиблись. Вы можете запереть меня здесь, но вы никогда не заставите меня подчиниться.
Она выпалила это на одном дыхании, чувствуя, как краска заливает щеки. Сердце колотилось в ушах, заглушая все звуки. Она ждала вспышки гнева. На Востоке за такие слова жену могли наказать, выгнать, ударить — она знала эти стереотипы, они въелись в ее память из европейских газет и книг.
Но Тарик не шелохнулся.
Он медленно поднес чашку к губам, сделал крошечный глоток горького напитка, поставил ее обратно на серебряный поднос и опустил руки на колени. Его лицо оставалось маской из темного мрамора, но в глубине глаз вспыхнуло нечто новое — не ярость, а опасный, глубокий, почти обжигающий интерес.
— Ты закончила? — тихо спросил он.
Елена замерла, сбитая с толку его ледяным спокойствием.
— Да.
Тарик поднялся на ноги. Он был настолько велик в этом пространстве, что заслонил собой свет лампады, и его тень накрыла Елену с головой. Он подошел к ней вплотную и остановился прямо перед ней. От него пахло раскаленным ветром, кожей, дорогим табаком и горьким, терпким деревом уд — мужской, первобытный, подавляющий запах.
— Встань, — скомандовал он.
Елена заупрямилась, вжавшись в шелк дивана:
— Нет.
В ту же секунду его сильная, смуглая рука протянулась вперед. Пальцы Тарика — длинные, сухие, с безупречно ухоженными ногтями, но с железной хваткой человека, с детства державшего поводья чистокровных скакунов и рукоять клинка, — сомкнулись на ее правом запястье. Он не причинил ей боли, но держал так, что вырваться было невозможно, не сломав кости. Легким, плавным движением он поднял ее на ноги, заставив встать вплотную к себе.
Елена судорожно вздохнула. Их разделяли считанные сантиметры. Она видела золотые крапинки в глубине его зрачков, видела биение жилки на его шее. Ее грудь касалась плотной шерсти его бишта.
— Отпустите меня! — прошипела она, пытаясь дернуть рукой.
Вместо ответа Тарик свободной рукой коснулся ее головы. Его пальцы нащупали тяжелую золотую булавку, скреплявшую изумрудную шейлу под ее подбородком. Раздался тихий щелчок, булавка легла на столик, и легкая ткань соскользнула с ее волос, обнажив белую шею и растрепавшиеся медно-русые пряди.
Елена зажмурилась, ожидая худшего, но его ладонь лишь легла на ее затылок, пальцы запутались в ее волосах, осторожно потянув их назад — не грубо, но властно, заставляя запрокинуть голову и открыть лицо.
— Открой глаза, Елена, — его голос прозвучал прямо у ее губ. Горячее дыхание обожгло кожу.
Она открыла глаза. В них стояли злые, беспомощные слезы.
— Ты гордишься своими знаниями, — медленно, глядя ей в самую душу, произнес Тарик. — Твой отец хвастался твоим умом, твоими дипломами, твоей независимостью. Ты выросла в мире, где люди измеряют силу словами, законами и судебными исками. В мире, где мужчина и женщина ведут бесконечную войну за то, кто из них главнее, деля пополам счета в ресторанах и постель по расписанию. Твои учителя вбили в твою красивую голову, что Восток — это тюрьма, а восточный муж — тиран, жаждущий сломать твою волю и запереть тебя за решеткой.
Он сделал паузу. Пальцы на ее затылке чуть ослабили хватку, но большой палец медленно, почти невесомо провел по линии ее челюсти, коснувшись мочки уха. От этого прикосновения по спине Елены пробежала предательская, обжигающая волна мурашек, заставившая ее вздрогнуть.
— Так вот, слушай меня внимательно, дочь Демидова, — его голос стал бархатным, вкрадчивым, но от этого еще более непререкаемым. — Забудь всё, чему тебя учили.
Слова повисли в тишине комнаты, тяжелые, как чеканные золотые динары.
— Что?.. — едва слышно выдохнула она, не в силах отвести взгляд от его темных глаз.
— Забудь, — повторил Тарик, и его вторая рука отпустила ее запястье, чтобы лечь на ее талию, притягивая еще на полдюйма ближе. — Сотри из памяти всё, что ты читала в своих умных книгах о браке. С этой секунды этот мир больше не имеет значения. Здесь действуют другие законы. Древние. Незыблемые.
— Законы рабства? — с остатками дерзости прошептала она, хотя дыхание ее сбилось окончательно.
— Законы защиты и ответственности, глупая женщина, — в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а глубокая, вековая усталость и снисходительность сильного к слабому. — Ты считаешь, что я купил тебя? Твой отец задолжал синдикату людей, у которых нет ни чести, ни веры. Если бы я не вмешался, через неделю ты бы пела в закрытых клубах Макао или исчезла на яхтах торговцев живым товаром в Средиземном море. Твой отец приполз ко мне на коленях не потому, что хотел продать тебя подороже. Он знал: единственное место в этом полушарии, куда никто не посмеет сунуть свой нос, — это мой дом. И единственный способ сделать тебя неприкосновенной для моих врагов и врагов твоего отца — дать тебе мое имя и мою кровь.
Елена онемела. Земля словно ушла у нее из-под ног.
«Нет… отец говорил… он говорил только о долгах…» — мысли метались в панике, но холодный рассудок тут же сложил воедино странные детали последних месяцев: вооруженную охрану у их дома в Петербурге, бегающие глаза отца, внезапный инфаркт матери… Отец скрыл от нее худшее. Он выставил Тарика покупателем, чтобы она согласилась на брак, не зная, от какой бездны ее спасают.
— Ты думала, что попала в плен, — продолжал Тарик, не отпуская ее. Его взгляд стал мягче, но хватка на талии оставалась твердой. — Ты приготовилась сражаться. Я видел это в твоих глазах там, во дворе. Ты ждала удара. Ты ждала насилия. Но запомни первое правило моего дома: мужчина, который поднимает руку на свою женщину или берет ее силой, не достоин носить оружие и зваться мужчиной. В моем роду таких презирают.
Елена судорожно глотнула воздух:
— Но вы… вы требуете подчинения…
— Да, — твердо отрезал он. — Я требую послушания. Но не потому, что ты вещь. А потому, что в пустыне не может быть двух проводников. Когда начинается песчаная буря, семья выживает только тогда, когда все беспрекословно слушают главу каравана. За этими стенами — жестокий мир, где правят деньги, кровная месть и предательство. В моем бизнесе и в моей политике я уничтожаю врагов без жалости. Но этот дом — моя крепость. Здесь не будет войн, феминистских споров и разделения власти. Здесь есть я — тот, кто защищает, обеспечивает и отвечает перед Богом за каждую душу под этой крышей. И есть ты — та, кто должна стать сердцем этого дома, его покоем и его красотой.
Он медленно убрал руку с ее волос. Освобожденная прядь упала ей на лоб, и Тарик осторожно, почти целомудренно заправил ее за ухо. Его пальцы были теплыми и сухими.
— Тебя учили на Западе, что подчинение — это унижение, — тихо произнес он, глядя ей в лицо. — Это ложь слабых мужчин, которые не способны нести бремя ответственности за женщину. Подчинение истинному мужчине — это величайшая роскошь, Елена. Это право снять доспехи. Это право перестать бороться за выживание. Право знать, что ни одна беда, ни один враг, ни один кредитор никогда больше не посмеет даже взглянуть в твою сторону, потому что между ними и тобой стою я.
Его слова падали в ее сознание, как капли воды на иссушенную солнцем землю. Всю свою жизнь — в школе, в университете, после разорения отца — Елена боролась. Она доказывала, что сильная. Она тянула на себе проблемы семьи, она не спала ночами, решая чужие финансовые вопросы, она привыкла быть щитом для слабовольного отца и больной матери. Ей никогда не позволяли быть слабой. Ей никогда не предлагали защиту взамен на простое, человеческое доверие.
Слезы, которые она так долго сдерживала, предательски обожгли веки и покатились по щекам, оставляя тонкие дорожки на надушенной коже.
Тарик не стал насмехаться над ее слабостью. Он не отступил. Напротив, его ладонь поднялась к ее лицу, и подушечка большого пальца бережно, с неожиданной для такого гиганта нежностью стерла соленую каплю с ее щеки.
— Ты устала, — сказал он, и в его низком голосе впервые зазвучала неприкрытая теплота. — Ты истощена трехмесячным страхом. Я вижу это по твоим глазам. Ты ждала зверя, а встретила человека, чьи законы ты просто пока не понимаешь.
— Я… я не умею так жить, — прошептала она, и губы ее задрожали. — Я не умею просто… сдаваться.
— Не сдаваться. Доверять, — поправил он. — Это разные вещи. Доверие не рождается за одну ночь. Я не требую от тебя любви прямо сейчас. Я даже не требую от тебя разделить со мной эту постель сегодня.
Елена вскинула на него удивленный, недоверчивый взгляд.
— Вы… вы не станете?..
Тарик чуть заметно улыбнулся — на этот раз открыто, и его строгое, пугающее лицо вдруг преобразилось, стало невероятно привлекательным, мужественным и теплым.
— Я сказал тебе: забудь всё, чему тебя учили бульварные романы. Ты моя законная жена перед Богом и людьми. Твоя честь — это моя честь. Но я воин, Елена, а не вор. Я беру добычу только тогда, когда она принадлежит мне по праву, и я не хочу обладать женщиной, чье сердце сжимается от отвращения или ужаса. Ты останешься в этих покоях. Но ты ляжешь спать одна. Я уйду в восточное крыло.
Он отпустил ее талию и отступил на шаг, возвращая ей пространство. Холод ночного воздуха тут же коснулся ее тела там, где только что было его тепло, и Елена с внезапным, парадоксальным уколом сожаления поняла, что ей не хватает этой тяжелой, властной руки.
— Но помни, — Тарик снова стал строгим, хотя в глазах остался мягкий отблеск, — это не означает, что ты свободна делать всё, что вздумается. Ты не покинешь пределы женской половины без Амины или моей личной охраны. Ты будешь носить одежду, подобающую жене шейха, когда выходишь из своих комнат. Ты будешь почтительна со старшими в моем роду, когда завтра я представлю тебя семье. Это не просьбы, Елена. Это порядок моего дома. Ты примешь его?
Она смотрела на него — высокого, нерушимого, надежного, как гранитная скала, на которой стоял этот дворец. Впервые за долгие месяцы ледяной ком паники в ее груди начал таять, уступая место странному, незнакомому доселе чувству безопасности. Она знала, что впереди будут споры, будут притирки двух совершенно разных миров, будут дни, когда ее бунтарский дух снова восстанет против вековых традиций. Но сейчас, в этот первый вечер, стена ее отчуждения дала глубокую трещину.
Елена медленно опустила плечи. Напряжение покинуло мышцы. Она склонила голову — не как рабыня, а как равный противник, признающий благородство победителя:
— Я… я постараюсь понять этот порядок, Тарик.
Он долго смотрел на нее, и в его темных глазах мелькнуло удовлетворение человека, добившегося сложнейшей победы — победы без единого выстрела.
— Хорошо, — произнес он. — А теперь — поешь.
Он жестом указал на низкий столик в нише, где слуги уже расставили закрытые серебряные блюда, источавшие одуряющие ароматы запеченного с шафраном ягненка, риса басмати с гранатовыми зернами, свежего инжира и миндального крема.
— Я не голодна… — начала было она по привычке.
Тарик поднял бровь:
— Елена.
Она осеклась, встретив его строгий, насмешливый взгляд, и вдруг впервые за этот бесконечный день тихо, искренне рассмеялась. Звук ее смеха — чистый, колокольный — отразился от высоких сводов комнаты.
— Слушаюсь, господин… то есть, Тарик.
Он удовлетворенно кивнул, подошел к тяжелым ореховым дверям и взялся за серебряное кольцо. Перед тем как выйти, он обернулся:
— Спи спокойно. Двери не заперты снаружи. Но на пороге стоит стража. Пока ты носишь мое кольцо, ни одна тень не посмеет потревожить твой сон. Завтра начнется новая жизнь.
Дверь закрылась за ним так же бесшумно, как и открылась.
Елена осталась одна в огромной, мерцающей шелком и серебром комнате. Она подошла к низкому столику, взяла спелый, треснувший плод инжира и откусила сладкую, прохладную мякоть. Затем подошла к открытой террасе.
Внизу, под скалой, спала бескрайняя пустыня Руб-эль-Хали. Ветер перебирал золотые песчинки на гребнях дюн, звезды горели так близко, что казалось, до них можно дотронуться рукой. Где-то вдалеке крикнула ночная птица.
Елена прикоснулась пальцами к губам, все еще хранившим тепло его дыхания. Ей предстояло забыть всё, чему ее учили: холодную рациональность, вечную войну за независимость, привычку ждать подвоха от каждого встречного мужчины. Ей предстояло научиться языку шелка, пряностей, полувзглядов и великого восточного терпения.
Но впервые за долгие годы, глядя в звездную бездну чужой земли, она почувствовала, что этот дом, окруженный стенами из песчаника, может стать для нее не тюрьмой, а самым надежным пристанищем на земле.
