Как полесский мужик Манько гусей делил
Полесье — край особливый, от остального мира отгороженный не столько заборами, сколько непроходимыми дрыгвами, черными озерцами, где вода цветет ржавым железом, и вековечными борами, где сосны стоят такие толстые, что вдвоем не обнимешь. Здесь туманы ложатся на траву пуховыми перинами, а солнце встает из-за болот медленно, будто опасаясь потревожить сонную тишину сонных мшаров.
В деревне Заречье, что приютилась на песчаном бугре среди болотной зелени, жил мужик по имени Манько. Человек он был неказистый с виду — худой, но жилистый, с выгоревшими на солнце льняными усами и лукавым прищуром серых глаз, в которых вечно прятался огонек какой-то тайной насмешки. Жил Манько в старой хате под соломенной крышей, где вместо стекла в окнах иной раз был натянут бычий пузырь, а из домашнего богатства имелись лишь хромая кобылка, свинья-невеличка да двое сыновей-сорванцов с двумя дочками-погодками.
А хозяйкой в доме была Катарына — жена его, баба языкастая, но отходчивая. Бывало, заругает Манька за дырявые лапти, а он ей словечко ласковое ввернет — глядишь, уже и вместе смеются за ужином из картошки в мундирах.
Жили бедно, перебивались с ржаного хлеба на лебеду, но никогда Манько не унывал. Говаривал соседям: — Бедность — не порок, а большой повод мозгами шевелить. У богатого панская сума за плечами, а у бедняка — своя голова на плечах, и та своя!
Панский гостинец с подвохом
Случилась эта история аккурат как раз под осень, когда журавли уже тянулись серебряными нитками на юг, а над болотами по вечерам поплыл зябкий сизый дымок.
Пан Скрыгинский, владевший всей окрестной землей от Припяти до самого синего бора, человек был капризный, избалованный и ужасно гордый до своего панского ума. Любил он иной раз потешиться над мужиками: пришлет за кем-нибудь из деревни и давай загадки загадывать либо задачи такие крученые ставить, что хоть головой о притолоку бийся. Кто угадает — пятачок серебряный получит, а кто сплощает — тому батогов отсыплют на конюшне без разговоров.
Прослышал пан Скрыгинский про Манькову увертливость. Сидит как-то в своем усадебном доме за дубовым столом, потягивает вишневую наливку и говорит эконому своему, толстому панскому прихвостню: — А ну-ка, Юзек, сбегай-ка в Заречье к этому хваленому мужику Маньку. Отнеси ему пять жареных жирных гусей, что вчера повара к нашему столу подали. Пусть этот умник разделит гусей на всю свою семью — на себя, на жену, на двух сыновей да на двух дочерей — да так справедливо, чтобы ни у кого обиды не было, ни единой косточки лишней не досталось! А не разделит — велю его на конюшню выволочь, пусть знает, как панские харчи переводить!
Юзек-эконом только ухмыльнулся в рыжие усы, закинул за плечо плетеную корзину с салфетками, в которых еще пахло чесноком, жареным жиром и румяной корочкой, и зашагал по грязи в Заречье.
Приходит к Маньковой хате, стучит в дверь сапогом. Манько дверь отворяет, кланяется вежливо, шапку сымает: — Здорово, пан эконом! Какими судьбами в нашу глушь? Али волки по дороге напугали? — Не до шуток тебе, Манько, — ухмыляется Юзек, выставляя на стол тяжелую корзину. — Сам пан наш, сиятельный Скрыгинский, велел передать тебе пять жареных гусей. Задание от пана таково: раздели этих птиц на шестерых — себя, жену, двоих сыновей да двух дочерей. Чтобы по справедливости всё было, по совести! А коли оплошаешь — пеняй на себя, завтра же казаки плетьми спину полосуют.
Посмотрел Манько на гусей — шкурка золотая, жирок капает, аромат на всю хату пошел такой, что у сыновей Маньковых слюнки рекой потекли, заурчало в животах. Катарына за сердце схватилась: — Ой, пропали мы, Манько! Разве ж можно пять гусей на шестерых поровну поделить?! Не делится же на целое! Опять пан издевается, шкуру с нас содрать хочет!
А Манько усы гладит, глазки щурит и тихонько подмигивает жене: — Не бойся, Катарына. Ум человеческий не топором тесан, не пропадем. Садись-ка лучше к столу, гостинец-то стынет, а с паном мы обмозгуем всё в лучшем виде.
Мужицкая арифметика
На следующее утро, чуть солнце поднялось над болотами, Манько уже шагал к панскому двору. В руках у него — чистая деревянная дощечка, а на ней ножом вырезаны зарубки, да в глазах — лукавый огонек.
Привели Манька в светлую панскую залу. Сидит пан Скрыгинский в кресле с высокой спинкой, нога на ногу, трубку пенковую курит, дым кольцами пускает. Рядом эконом Юзек стоит, руки по швам, зубы скалит в предвкушении расправы. — Ну что, мужик, — процедил пан сквозь зубы, не глядя на Манька. — Съели гусей? Разделил по-моему приказу али испугался панского гнева?
Манько поклонился в пояс, шапку на груди прижал: — Помилуйте, сиятельный пан! Как же не разделить? Всё по совести разделил, душа в душу, косточка к косточке. Никто в моем доме обижен не остался!
— Ишь ты! — удивился пан, выпуская густое облако дыма. — Ну-ка, выкладывай свою мужицкую арифметику, послушаю я, как ты пять птиц на шестерых раскинул. А соврешь — прикажу розгами угостить!
Манько откашлялся, приосанился и начал сказывать свое решение, да так певуче, будто сказку сказывает: — А вот слушайте, пане добрый. Взял я первого гуся и отдал его вам, сиятельному пану, вместе с моей женой Катарыной. Вы — голова в уезде, а жена моя — в доме хозяйка, тоже голова. Вот вам двоим один гусь на двоих и достался: вы — голова, и она — голова!
Пан бросил трубку на стол, брови у него поползли вверх: — Ишь ты… Я — голова, и баба твоя — голова? Ну ладно, ладно, продолжай! А что со вторым гусем?
Манько улыбнулся еще шире: — А второго гуся я отдал нашим сыновьям-сокольникам. Их у меня двое, растут орлятами, крылья у них молодые, скоро из гнезда вспорхнут, белый свет повидать полетят. Вот им один гусь на двоих — за крылья! Чтобы летели дружно и отца с матерью не забывали.
Эконом Юзек заерзал на месте, а пан подался вперед, уже с интересом разглядывая мужика. — Так, — протянул Скрыгинский. — Значит, сыновьям — крылья. А дочкам что же? У тебя ж две девки в доме подрастают!
— А дочкам, пан ты наш милостивый, я отдал третьего гуся — за хвосты! — выпалил Манько без запинки. — Дочки у меня красавицы, но придет время — упорхнут из дому в чужие села замуж, только хвостом махнут. Вот им третий гусь за хвосты и пришелся!
В зале стало тихо. Эконом открыл рот, соображая, сколько же гусей осталось. — Погоди-погоди, Манько! — нахмурился пан. — Ты отдал один гусь мне с бабой, один — сыновьям, один — дочкам. Всего три гуся ушло! А где же еще два? Куда ты их дел, плут?!
Манько поклонился еще ниже, чуть землю носом не задел, и молвил самым честным голосом, на какой только был способен: — А оставшихся двух гусей я взял себе одному, грешному! Потому что я — глава всего нашего семейства, опора дому и кормилец. Без меня хозяйство пропадет, крыша рухнет, печь остынет. Мне одному два гуся — в самый раз, в самую пору!
Тут пан Скрыгинский так и грохнул кулаком по дубовому столу, да не от злости, а зашелся молодецким, громким смехом, от которого зазвенели хрустальные стаканы в горке. Смеялся пан, аж слезы из глаз капали, а за ним и эконом Юзек заржал басом, хлопая себя по ляжкам.
— Ну, Манько! Ну, сукин сын! — хохотал пан, вытирая глаза платком. — Вот это разделил! И ведь не придерешься — всё по уму, всё с панской логикой! На тебе, умник, за такую науку серебряный рубль и кусок сукна на кафтан из моих кладовых! Иди, радуй баб своих!
Поклонился Манько, забрал честно заработанную деньгу, сунул в карман свитки сукна и пошел домой, весело насвистывая полесскую песню.
Зависть — дурной советник
Но у всякой сказки есть не только начало, но и хвост.
Жил на другом конце Заречья сосед Маньков — Грицко-богатей. Человек он был зажиточный, земли у него было вдвое больше, амбары ломились от зерна, а на воротах висели массивные амбарные замки. Да вот беда: зависть в груди Грицка жила такая черная, что спать ему не давала. Узнал он, что Манько за какую-то мужицкую загадку панский рубль и добрый кусок сукна получил, и покоя лишился.
«Эка невидаль! — думает Грицко, сидя на крыльце и скребя затылок. — Чай, и я не глупее этого голытьбы Манька! У меня у самого в кладовой пять жирных гусей подвешены, да еще каких — отборных! Пойду-ка я к пану сам, поделю гусей еще хитрее, чем Манько, пусть пан меня золотом осыплет!»
Зарезал Грицко пять лучших гусей, приказал жене зажарить их до хрустящей корочки, погрузил в мешок и приволокся в панский дом.
Выходит пан Скрыгинский, смотрит на Грицка хмуро: — Ты чего притащился, богатей? Тебя сюда звали? — Помилуйте, сиятельный пан! — кланяется Грицко, рассыпаясь в любезностях. — Слышал я, как мужик мой сосед Манько у вас гусей делил. Смех один, право слово! Разве ж так делят? Крестьянская простота! А я человек грамотный, в городе на ярмарках бывал, законы знаю. Разрешите мне, пан, разделить этих птиц по высшей справедливости, чтобы вы сами ахнули от моего ума!
Пан Скрыгинский усмехнулся в усы — скучно ему было, погода на дворе стояла мокрая, почему бы и не потешиться над дураком? — Ну ладно, Грицко. Дели своих гусей. Да смотри, ежели сплошаешь — велю выгнать вон со двора метлой!
Грицко гордо выпрямился, разложил на столе всех пятерых гусей рядочком, подбоченился и начал свою мудрённую науку: — Смотрите, пан! Вот я, моя жена и двое сыновей с двумя дочками — всего нас шестеро в доме, верно? Так вот:
- Один гусь — мне, хозяину, потому что я всему дому голова!
- Второй гусь — моей жене, потому что она шея, куда поверну — туда и посмотрит!
- Третий гусь — сыновьям, потому что они опора мне на пахоте!
- Четвертый гусь — дочкам, потому что они на выданье, красота наша!
Пан слушает, бровь поднимает: — Ладно, четверо ушло. А пятый-то куда? Нас же шестеро в задачке было! Куда последнего гуся пристроил, математик доморощенный?
Грицко самодовольно ухмыльнулся, думая, что схватил бога за бороду: — А пятый гусь, пан ты наш солнцеликий, тебе достается!
Тут в зале сделалось так тихо, что было слышно, как за окном муха бьется о стекло. Эконом Юзек побелел от страха, а пан Скрыгинский медленно встал из-за кресла. Лицо его потемнело, как туча перед грозой.
— Мне?! — прошипел пан, шагнув к испуганному богатею. — Это ты меня, благородного шляхтича, с жареным гусем на пару с женой и детьми в один ряд поставил?! Ты меня с пьяными мужиками и девками сравнил?!
— Ой, батюшки-паночку!.. — заикнулся Грицко, падая на колени и замахав руками. — Я же по справедливости… по совести…
— Юзек! — взревел пан Скрыгинский так, что зашатались стропила. — На конюшню этого умника! Да отвесить ему полсотню розог по первое число, чтоб неповадно было панское достоинство с птицей равнять! А гусей забрать на кухню к поварам — нечего добру в дурных руках пропадать!
Выволокли Грицка с панского двора мокрого от страха, завывающего на все лады, а вечером еще и спину зеленкой мазать пришлось.
Праздник в Заречье
Вернулся Грицко домой затемно, злой, побитый, штаны в грязи, а в кармане — ни гроша, одни убытки да синяки. Сидит на лавке, воет от обиды.
А на другом конце деревни, в хате у Манька, дым столбом валит из трубы. На столе шумит глиняный горшок с картошкой, пахнет квашеной капустой с луком да тем самым магарычом, что пан подарил. Собрались соседи, сидят на лавках, гудят голосами, смеются.
Заглянул через порог хмурый Грицко, буркнул завистливо: — Ишь ты, смеетесь… А я из-за тебя, Манько, едва живым с конюшни ушел! И как это тебе удается? И гусей разделил, и в награде остался, а я без штанов сижу?
Манько поднял глиняную чарку с квасом, посмотрел на соседа ласково, без злобы, и сказал: — Эх, Грицко, запомни раз и навсегда: умному человеку язык — друг, а глупому — враг. Ты у пана искал выгоду для себя, а я — мира для семьи. Уважение-то оно за деньги не покупается, оно с головой дружить должно. Садись-ка лучше за стол, картошки на всех хватит, чай, не чужие!
И запели за столом зареченские бабы звонкую песню про широкое поле да про синее небо, и плыла эта песня над сонными полесскими болотами далеко-далеко, до самого горизонта, где за темным бором пряталось тихое крестьянское солнце.
