На самом краю старого Полесья, там, где за околицей деревни Заборовье сразу начинаются синие вересковые боры, клюквенные мшары и тихие лесные речки с темной, как крепкий взвар, торфяной водой, стоял богатый хутор хозяина по имени Лаврик.
Был у Лаврика просторный двор, огороженный высоким дубовым частоколом, полная клеть ржаного зерна, теплая конюшня с парой сытых гнедых коней, хлев с рябыми коровами да овечками и шумный птичник с гусями и курами. И всё это добро на протяжении пятнадцати долгих лет и зим днем и ночью стерег старый, верный пес по кличке Бурко.
Когда-то, давным-давно, не было во всей округе собаки сильнее, быстрее и зорче, чем Бурко. Грудь у него была широкая, как дубовая бочка, шерсть густая, буро-серая с белым пятном на груди, лапы в обхват человеческого кулака, а голос такой раскатистый и грозный, что стоило ему один раз рявкнуть в морозную полночь у ворот — и на три версты вокруг в старой пуще приседали от страха в сугробы серые волки, а лисицы забывали дорогу к хозяйскому курятнику!
Тогда хозяин Лаврик и хозяйка Марья не могли нарадоваться на своего сторожа: и косточку сахарную с мясом после обеда в деревянную миску положат, и свежей ржаной соломы в конуру подстелют, и по широкому лбу ладонью погладят:
— Ай да Бурко! Ай да молодец! Пока ты у нас во дворе на страже стоишь — ни вор через тын не перелезет, ни зверь лесной к овчарне не подступится!
Но шли годы. Никто на свете не молодеет от зимних вьюг и осенних дождей.
Поседела у старого Бурко морда до самых ушей, затуманились прежней голубоватой поволокой верные карие глаза, стерлись о старые кости острые белые клыки, а в задние лапы по сырой осенней погоде вошла такая тяжелая, скрипучая ломота, что подниматься по утрам с жесткой подстилки стало старику невмоготу.
Бывало, прокрадется ночью к хуторскому плетню хитрая куница или хорек, Бурко почует сквозь сон чужой дух, вскочит, хочет залаять по-прежнему грозно — а из старой груди вместо громового лая вырывается только глухой, сиплый кашель: «Кхы-кхы-гав!..». Попробует побежать вдогонку за воришкой вокруг амбара — да на третьем прыжке споткнется о корень и упадет грудью в мокрую траву, тяжело переводя дух.
И сразу переменилось к старому псу хозяйское сердце.
Позабыл жадный Лаврик, сколько овец и жеребят спас для него Бурко в молодые годы, сколько раз в зимние метели схватывался не на жизнь, а на смерть с лесными хищниками у самых дверей хлева, получая рваные шрамы на шею и плечи. Видит хозяин только одно: хлеб да похлебку старая собака каждый день ест, а толку от неё во дворе больше нет!
А тут как раз привез Лаврик с осенней ярмарки в местечке молодого, резвого щенка-однолетка с черным ухом и звонким голосом, посадил его в новую просторную будку у самого крыльца и отдал ему миску старого пса.
Наступил хмурый, холодный ноябрь. С утра до вечера над Полесьем сеял мелкий ледяной дождь со снегом, ветер срывал последние рыжие листья с дубов за околицей и гнал по лужам шугу.
Вышел однажды утром хозяин Лаврик на крыльцо в теплом овчинном кожухе, посмотрел, как старый Бурко лежит под дырявым навесом дровяника на голой сырой земле, дрожа всем худым, ребристым телом от утреннего заморозка, и сердито крикнул жене:
— Слышишь, Марья! Хватит нам этого старого дармоеда даром кормить! Зубов у него нет, ноги не ходят, вчера ночью соседский кот у него прямо из-под носа кусок сала со скамейки утащил, а он даже ухом не повел! Отворю-ка я ворота да прогоню его со двора в лес — пусть идет на все четыре стороны, нечего хозяйские харчи переводить!
Выбежала хозяйка на крыльцо с кочергой в руках да как замашет на старого пса:
— И то правда, Лаврик! Гони его прочь со двора, старого лежебоку! Вон у нас теперь молодой звоночек у крыльца сидит, а от этого только шерсть по двору летит!
Схватил Лаврик со двора тяжелую ореховую палку, подошел к дровянику и ударил старого Бурко по худой спине:
— Пошел вон со двора, старый пес! Нет тебе больше места у моего хлева!
Не зарычал старый Бурко на своего хозяина, не оскалил стертых десен — не позволяла ему собачья верность поднять зуб на человека, которому он пятнадцать лет верой и правдой служил. Только посмотрел он на Лаврика долгим, полным горькой обиды и немой слезы взглядом, низко опустил седую голову да хвост и, припадая на больную заднюю лапу, медленно побрел сквозь распахнутые ворота прочь с родного двора, который сразу с грохотом заперли за его спиной на тяжелый дубовый засов.
Глава первая: Горькая встреча под вывороченной елью и волчий совет
Шел старый Бурко прочь от деревни по раскисшей полевой дороге, а потом свернул в темную, глухую еловую пущу, куда глаза глядят.
В лесу было сыро, сумрачно и холодно. Вековые ели глухо шумели верхушками под осенним ветром, с мокрых лап капала за воротник ледяная вода, а под лапами чавкал холодный болотный мох.
К вечеру старый пес совсем выбился из сил. В животе у него со вчерашнего дня не было ни единой крошки, старые раны и суставы ныли от сырости так, что каждый шаг отдавался острой болью в позвоночнике. Нашел Бурко посреди лесной чащи огромную старую ель, которую летняя буря вывернула с корнями из земли, залез в сухую песчаную яму под широким козырьком переплетенных корней, свернулся калачиком на сухих иголках, положил седую морду на лапы и горько заплакал собачьими слезами:
— Ох, доля моя горькая, служба моя забытая!.. Пока молод был да силен, пока кровь свою за хозяйское добро проливал — до тех пор и нужен был человеку! А как пришли старость да немощь — так палкой со двора в холодный лес умирать выгнали, даже корки черствого хлеба на прощание не бросили!..
Только он так подумал вслух, как вдруг над его головой на бугре хрустнула сухая еловая ветка, зашуршал вереск, и в яму под корнями заглянули два круглых, горящих в сумерках желтым голодным огнем глаза!
Перед ямой стоял огромный, матерый лесной Волк по прозвищу Серый Корень.
Шерсть на загривке у Волка стояла жестким седым ершом, левое ухо было разорвано пополам еще пять лет назад в ночной схватке с самим Бурко у хуторской овчарни, но и сам Волк этой осенью выглядел не лучше изгнанного пса: бока у лесного разбойника ввалились от многодневной голодовки, ребра торчали под мокрой шкурой, как обручи на худой кадке, а дыхание со свистом вырывалось из тощей груди.
Увидел Волк своего давнего заклятого врага в лесной яме — сначала шерсть на хребте вздыбил и клыки оскалил по старой памяти, а потом пригляделся получше, увидел, что старый пес даже не поднимается с земли и смотрит на него спокойно и равнодушно, и удивленно опустил хвост:
— Никак ты это, Бурко?! Вот так встреча в темном бору! Каким же это ветром тебя, хозяйского любимца да главного сторожа Лаврикова двора, к нам в волчью глухомань занесло без ошейника и без хозяина?
— Не спрашивай, Серый, — глухо вздохнул старый Бурко, даже не поворачивая головы. — Отслужил я свой век у хозяина Лаврика. Состарился, зубы притупились, ноги за зайцем не бегут, голос осип. Вот хозяин с хозяйкой и побили меня палкой да выгнали со двора на старости лет подыхать в пущу, а на мое место молодого щенка посадили… Коли хочешь свести со мной старые счеты за свое рваное ухо — рви меня прямо тут, я и защищаться не стану, всё одно мне до зимы в лесу не дожить.
Волк Серый Корень слушал старого пса, и желтые глаза его постепенно гасили злой огонек. Он подошел ближе, тяжело опустился на задние лапы под сухой навес еловых корней рядом с собакой, стряхнул воду с мокрой морды и хрипло усмехнулся:
— Старые счеты говоришь?.. Эх, брат Бурко, да кому же ты теперь в лесу враг, коли мы с тобой одной породы и одной горькой судьбы мытари! Ты думаешь, мне, вольному волку, в осеннем лесу сладко живется? Посмотри на мои бока — кожа да кости! Пятый день во рту кроме гнилой болотной лягушки да прошлогодней брусники маковой росинки не бывало! Пастухи овец в крепкие бревенчатые хлева под железные замки попрятали, охотники на всех тропах капканов понаставили, а зайцы да косули при первом шорохе за версту разбегаются — а у меня самого лапа передняя еще с весны картечью подбита, быстро бегать не дает!
Помолчали они вдвоем под корнями старой ели, слушая, как шумит по верхушкам деревьев холодный полесский дождь.
Жалко стало Волку старого пса — хоть и дрались они в молодости не раз у хозяйского плетня, но дрались честно, по-звериному: Волк за добычей приходил, а Бурко свой долг исполнял. И достал тогда Волк из-под сухого мха в глубине корневища свой последний черный день — половинку сушеной лосиной кости с остатками жилы да горсть сладких диких лесных груш-дичек, которые припрятал на зиму, пододвинул лапой к носу старой собаки и сказал:
— На, погрызи маленько, Бурко, подкрепись с дороги! Негоже старому воину от голода в первый же вечер помирать! А пока ты жуешь, давай-ка мы с тобой умную думу подумаем. У тебя, брат, вся жизнь впереди у теплой печки может быть, если мы с тобой друг дружке подсобим!
Бурко с благодарностью сгрыз угощение лесного брата, согрелся немного и удивленно посмотрел на Волка:
— Да как же мы с тобой друг дружке подсобим, Серый? Меня хозяин ни за что обратно на двор не пустит — он ведь видит, что от меня никакой пользы нет!
А Волк хитро прищурил один желтый глаз, покрутил кончиком своего рваного уха и говорит:
— Человек, брат Бурко, устроен чудно: пока добро у него в руках да в целости — он не помнит, кто это добро для него сберег, и гроша ломаного за старую службу не даст. А вот как только потеряет он самое дорогое да испугается до смерти — так в ту же минуту вспомнит старого друга и золотом его осыплет! Слушай меня внимательно, что мы с тобой послезавтра сделаем…
И наклонившись к самому уху старого пса под шум ночного леса, Волк Серый Корень рассказал ему такой хитрый, дерзкий и мудрый план, что у Бурко от удивления даже уши приподнялись, как в молодые годы!
Глава вторая: Последняя жатва на дальнем поле и серая тень у межи
Два дня старый Бурко отлеживался и набирался сил в теплой волчьей лежке под корнями вывороченной ели. Волк Серый Корень натаскал туда сухого вереска и мха, показал псу лесной ручей с ключевой водой и целебную болотную траву-сабельник, которую лесные звери жуют осенью, чтобы утихла ломота в старых костях.
А на третий день с утра распогодилось.
Ветер разогнал тяжелые серые тучи, выглянуло скупое, но светлое осеннее солнышко, подсушило грязь на дорогах, и хозяин Лаврик с женой Марьей собрались ехать на свою дальнюю лесную полосу за три версты от хутора — дожать последние снопы позднего овса да убрать репу с края поля, пока снег землю совсем не накрыл.
Запряг Лаврик в телегу гнедого коня, положил серпы, грабли и узелок с обедом — свежий каравай хлеба, кусок вареного сала, горшок с кашей и жбан кваса, — а молодую собаку, которую купил на ярмарке взамен Бурко, оставил дома на цепи двор стеречь.
А у Лаврика с Марьей был маленький годовалый сынишка — Янка, румяный, голубоглазый мальчуган, которого родители любили больше всего на свете. Дома оставить малыша было не с кем, вот мать и завернула его потеплее в мягкий красный шерстяной платок да овчинный тулупчик, положила в плетеную лубяную колыбельку и взяла с собой в телегу на поле.
Приехали они на дальнюю полосу, что клином врезалась прямо в густой сосновый да еловый лес.
Выпряг Лаврик коня и пустил его пастись на отаву со спутанными веревкой передними ногами, а хозяйка Марья устроила на солнечной затишной меже под кустом орешника постельку из мягких овсяных снопов, поставила сверху лубяную колыбельку со спящим маленьким Янкой, перекрестила сына и пошла вместе с мужем дальше по полосе вязать снопы да складывать их в бабки.
Работа на осеннем поле спорится быстро: знай себе нагибайся да серпом махай! Увлеклись Лаврик с Марьей работой, отошли по длинной узкой полосе от куста орешника шагов на двести к другому краю поля, разговаривают между собой, смеются и на межу не оглядываются.
А из густой еловой чащи на самом краю леса в пяти шагах от куста орешника в это время внимательно глядели на поле две пары глаз — желтые глаза Волка Серого Корня и карие глаза старого пса Бурко!
— Ну, брат Бурко, смотри не оплошай! — тихонько шепнул Волк собаке в кустах можжевельника. — Я сейчас выскочу на межу, подхвачу зубами колыбельку за края платка — да так осторожненько, чтобы малого дитятю даже не поцарапать и не уронить! — и побегу с ним не шибко быстро вдоль опушки к старой лесной просеке! А ты подожди, пока Лаврик с бабой крик поднимут да в слезах за мной кинутся, и тогда выскакивай из канавы мне наперерез! Вали меня на землю, трепли за загривок без жалости — шкура у меня на шее толстая, потерплю! — отнимай дитя и неси хозяину!
— Страшно мне что-то, Серый, — заволновался добрый старый Бурко, глядя на спящего в снопах ребенка. — А ну как Лаврик с вилами или с топором за тобой побежит да ненароком тебя взаправду убьет?!
— Сдуру да с перепугу мужик с короткими ногами волка в лесу сроду не догонит! — усмехнулся Серый Корень. — Мы с тобой отбежим на двести саженей в чащу, куда Лаврику сквозь бурелом и за полчаса не пролезть, там я ребенка в мох положу и в болото уйду! Ну, с богом!
И с этими словами огромный серый Волк выскользнул из ельника на залитую солнцем овсяную межу!
Подкрался он мягкими, неслышными лапами к кусту орешника, ухватил осторожно крепкими зубами толстый узел овчинного тулупчика и плетеную ручку колыбельки, закинул ношу себе на широкую холку, чтобы не трясло на бегу, и специально не прячась в кусты, а прямо на виду у всего поля крупной рысью побежал вдоль опушки к темному лесу!
В эту самую секунду разогнула спину хозяйка Марья, вытерла рукавом пот со лба, глянула на межу к кусту орешника — и обмерла!
Видит она: колыбелька у снопов опрокинута, а по краю поля к черной пуще бежит громадный, страшный лесной Волк и несет на спине красный платок с её маленьким сыночком Янкой!
Всплеснула Марья руками да как закричит не своим голосом на всё поле и лес:
— Ой, ратуйте, люди добрые! Ой, беда! Волк! Волк нашего Яночку в лес унес!
Обернулся Лаврик, увидел серого хищника с ребенком в зубах на краю леса — побелел как полотно, выронил серп из рук, схватил с межи тяжелые деревянные вилы и что было духу кинулся бежать через пашню наперерез Волку, а за ним следом, спотыкаясь в длинной юбке и обливаясь горючими слезами, бежит мать!
Да куда там человеку в тяжелых лаптях да сапогах по кочкам и пашне угнаться за лесным зверем!
Бежит Лаврик, задыхается, сердце из груди выскакивает, спотыкается о борозды, а Волк уже добежал до кромки старого бора, перемахнул через поваленный дуб и скрылся с ребенком в густой зеленой чаще!
Упала Марья на колени на краю леса, бьет себя руками в грудь, голосит на всю пущу:
— Ой, пропала наша кровиночка! Ой, нет у нас тут верного Бурко — не дал бы он волку к меже подойти! На кого ж мы старого друга променяли, зачем со двора прогнали?!
И в эту самую минуту из глубокой придорожной канавы, заросшей сухим репейником и полынью, прямо на глазах у отчаявшихся родителей выскочил старый пес Бурко!
Услышав плач хозяйки и крик маленького Янки в лесу, старый пес будто сбросил с плеч десять лет своей старости! Шерсть на его широком загривке встала дыбом, глаза сверкнули прежним молодым огнем, грудь расправилась, и с таким грозным, раскатистым боевым лаем, от которого с берез посыпались последние листья:
— ГАВ-Р-Р-РАУ! ГАВ!
— Бурко стрелой помчался в лесную чащу прямо по следу Волка!
Лаврик с вилами в руках остановился на опушке, боясь даже дышать, и глядел сквозь ветки ельника в глубину просеки:
— Марья, гляди! Бурко! Наш старый Бурко из леса выскочил и за волком погнался!
А в ста шагах в глубине просеки, на полянке с мягким зеленым мхом, которая хорошо просматривалась с опушки сквозь редкие сосны, Волк Серый Корень уже бережно опустил узелок с маленьким Янкой на сухую моховую подушку под березой — малыш даже не испугался, только гулил себе да тянул ручонки к золотому березовому листику! — и повернулся навстречу подбегавшему старому псу:
— Валяй, брат Бурко! Задавай мне жару во весь голос, чтобы хозяин твой на всю жизнь запомнил, как ты за его дитя бился!
Налетел Бурко на Волка с разбегу, повалил его на сухие листья, и закипела у них на поляне для виду такая шумная, яростная «схватка», что клочья старой линялой волчьей шерсти и сухие ветки полетели во все стороны!
Бурко грозно рычит, треплет Волка деснами за толстую шкуру на загривке (где Волку совсем не больно, а только щекотно!), а Волк нарочно громко визжит, кувыркается через голову во мху и кричит на волчьем языке так, что эхо по всему бору гуляет:
— Ой, помилуй, могучий Бурко! Ой, не рви мою шкуру! Не знал я, что ты еще на белом свете жив и хозяйское добро в лесу стережешь! Возьми назад ребенка, только отпусти душу на покаяние, век к Лаврикову хутору ближе чем на десять верст не подойду!
И подхватился Волк с земли, поджал пушистый хвост между задних лап и, прихрамывая для пущей убедительности на три ноги, с жалобным воем стрелой умчался в глухую болотную чащу!
А старый Бурко подошел к березе, осторожно, кончиками губ и передними лапами подхватил за край толстого овчинного тулупчика живого, невредимого и весело смеющегося маленького Янку и, гордо подняв седую голову, вынес ребенка из лесной чащи прямо к ногам подбежавших Лаврика и Марьи!
Глава третья: Возвращение с почетом и зимняя метель на хуторе
Что тут было на лесной опушке — ни в сказке сказать, ни пером описать!
Схватила Марья своего спасенного сыночка на руки, прижимает к груди, целует то его румяные щечки, то седую, в репьях и волчьей шерсти голову старого пса Бурко, и слезы благодарности капают прямо на собачью морду!
А хозяин Лаврик бросил вилы на землю, упал перед старым Бурко на оба колена прямо в холодную осеннюю траву, обнял пса обеими руками за широкую шею и заплакал в голос, как малое дитя:
— Прости меня, Бурко, дурака старого и неблагодарного!.. Ведь если бы не ты — не видать бы нам больше нашего Яночки вовек! Забыл я твою верную службу, пожалел для тебя куска хлеба в старости, палкой со двора прогнал, а ты зла не помнил и единственное дитя мне от лютой смерти спас! Поедем домой, родной ты мой кормилец! До самой твоей смерти будешь у меня не во дворе на морозе спать, а в теплой хате у печки на мягком кожухе лежать и то же самое есть, что я сам за столом ем!
Никакой работы в тот день на поле больше не было.
Не позволил Лаврик старому псу даже пешком за телегой до деревни идти: расстелил на телеге свежее душистое сено да свой собственный овчинный кожух, на руках поднял и уложил туда уставшего Бурко рядом с колыбелькой маленького Янки, развернул гнедого коня и поехал обратно на хутор.
А дома на радостях устроили для старого спасителя настоящий пир!
Хозяйка Марья налила Бурко полную деревянную миску густого, жирного мясного супа с потрохами, нарезала мягкого свежего творога со сметаной, положила мягких пшеничных клецек да мозговых телячьих косточек, разваренных в печи так мягко, что их и без зубов одним языком есть можно!
В теплой горнице за широкой беленой печкой Лаврик устроил для Бурко отдельное почетное место — постелил в три слоя мягкую овсяную солому, накрыл сверху старым теплым войлоком, и с того дня жизнь у старого пса пошла лучше прежнего. Никто его больше не смел ни словом обидеть, ни со двора прогнать; маленький Янка каждый день ползал по полу вокруг своего мохнатого няньки, держался ручонками за его густую шерсть, когда учился ходить, и засыпал днем, положив кудрявую головку прямо на теплый собачий бок.
Отъелся Бурко за месяц на хозяйских харчах, согрелся в тепле: шерсть у него снова залоснилась и стала густой да гладкой, бока округлились, спина выпрямилась, и даже лапы старые от печного жара болеть перестали!
Но в своем добром и честном собачьем сердце Бурко ни на один день не забывал того, кому он был обязан своим спасением и сытой старостью, — своего лесного побратима Волка Серого Корня!
А тем временем на Полесье пришла суровая, лютая зима.
Засыпало поля и пущу глубокими, по самый пояс снегами. Затрещали по ночам такие крещенские морозы, что в лесу от стужи лопалась кора на вековых дубах и соснах, а птицы на лету замерзали.
Выйдет вечером сытый, согретый у печки Бурко на хуторское крыльцо подышать морозным воздухом, посмотрит за дубовый частокол на черную стену заснеженного леса под холодными зимними звездами, услышит, как далеко-далеко на болотах протяжно, тоскливо и голодно воет на луну лесной зверь, — и сожмется у старого пса сердце от жалости:
«Каково-то там сейчас моему брату Серому Корню в холодной яме под корнями ели?.. В октябре он со мной последней косточкой поделился и счастье мне вернул, а теперь, небось, сам в сугробе от голода и лютого мороза погибает!»
И вот однажды в конце января, как раз накануне больших зимних святок и хозяйской свадьбы — Лаврик с Марьей выдавали замуж свою старшую племянницу-сироту Ганну за хорошего парня из соседнего села и готовили во дворе богатое свадебное застолье на тридцать гостей, — дождался Бурко позднего вечера, когда во дворе все улеглись спать.
Взял старый пес в зубы большой кусок вареной баранины да круг домашней колбасы, что хозяйка дала ему на ужин из свадебных припасов, пролез под знакомой нижней доской у гумна и по протоптанной санной колее побежал к опушке леса.
Добежал Бурко до старой вывороченной ели, заглянул под занесенные снегом корни и видит: лежит там Волк Серый Корень совсем худой, изможденный, нос в заледеневший хвост спрятал и от слабости даже подняться не может — глаза от голода совсем потухли.
Положил Бурко прямо перед волчьим носом теплую баранину да душистую колбасу и тихонько толкнул друга носом в плечо:
— Просыпайся, брат Серый! Смотри, какого я тебе гостинца со двора принес!
Открыл Волк глаза, вдохнул забытый дух жирного вареного мяса и чесночной колбасы, в один миг проглотил угощение, облизнулся и говорит слабым голосом:
— Ох, спасибо тебе, брат Бурко! Выручил ты меня от голодной смерти! Да только одного куска мне надолго в такую стужу не хватит, а охотиться в глубоком снегу с моей больной лапой совсем невмочь…
А Бурко вильнул хвостом и говорит Волку:
— Зато у моего хозяина Лаврика завтра в хате большая свадьба! Гостей полон двор съедется, столы от жареного мяса, студня, пирогов да медовухи ломиться будут! Приходи-ка ты, брат Серый, завтра поздно вечером, как стемнеет и гости за столом песни петь начнут, потихоньку за овчарню к черному крыльцу! Молодого пса на свадьбу в дальний сарай запрут, чтобы гостей за полы не хватал, а я тебя у калитки встречу, проведу тихонько через сени прямо в теплую горницу и спрячу под широкий свадебный стол за длинной льняной скатертью! Гости за свадьбой пить-гулять будут, под ноги никто не смотрит, а я тебе сверху со стола в щелку буду самые лучшие куски мяса да кости подавать — наешься от пуза на всю зиму вперед и в тепле отогреешься! Только смотри, Серый: сиди под столом тише воды, ниже травы, голоса не подавай!
Обрадовался Волк такому приглашению:
— Вот это по-братски, Бурко! Уж будь покоен, буду сидеть под скатертью как мышь под веником, никто и не догадается!
Глава четвертая: Пир под свадебным столом и старая песня под лавкой
На другой день с самого утра на хуторе у Лаврика зашумела веселая полесская свадьба.
Ворота распахнуты, кони в лентах и бубенцах у коновязи ржут, в хате скрипка да цимбалы звенят, а на длинных дубовых столах, накрытых белыми вышитыми скатертями до самого пола, чего только нет: и гуси печеные с яблоками, и окорока свиные копченые, и миски с холодцом, и блины гречневые с мачанкой, и кувшины с пенным пивом да старой хлебной горелкой!
Как опустились над деревней синие морозные сумерки, а в хате зажгли лучины да свечи и сели гости за главный свадебный ужин, выскочил старый Бурко во двор к задней калитке у огорода.
Глядь — а из-за снежного сугроба у бани уже выглядывают два знакомых желтых глаза: пришел Волк Серый Корень точно в назначенный час, отряхнул снег с боков и жмется от стужи у плетня.
— Идем скорее за мной, Серый, пока хозяйка из погреба в кухню ушла! — шепнул Бурко. — Держись у самой стены в тени и лапами по половицам не стучи!
Проскользнули они вдвоем сквозь приоткрытую дверь в темные сени, где стояли кадки с капустой и висели тулупы гостей, а когда захмелевшие гости в горнице дружно грянули застольную величальную песню молодым и никто не смотрел на порог — Бурко толкнул носом дверь и провел Волка по тени вдоль печки прямо под огромный дубовый стол в красном углу, где свисавшая до самых половиц широкая домотканая скатерть закрывала подстолье, как глухой шатер!
Под столом было темно, тепло и уютно, пахло сосновыми досками, сеном и вкуснейшей едой сверху, а вокруг стояли десятки хозяйских и гостевых сапог да валенок, которые так весело притопывали в такт музыке, что на лишнюю мохнатую тень в дальнем углу у стены никто и внимания не обратил!
А старый Бурко, которому по случаю праздника разрешалось свободно ходить по всей горнице вокруг стола, принялся угощать своего лесного гостя на славу!
Подойдет Бурко к хозяину Лаврику или к свату с виноватым видом, положит морду на колено, вильнет хвостом — хозяин засмеется: «На-ка, наш верный спаситель Бурко, кушай на здоровье за счастье молодых!» — и бросит псу со стола огромный кусок жирной свиной грудинки или целую гусиную ножку!
А Бурко возьмет кусок в зубы, нырнет под длинную скатерть и сунет угощение прямо в пасть голодному Волку:
— Кушай, брат Серый, поправляйся, только костями громко не хрусти!
За полчаса натаскал Бурко под стол своему другу столько добра — и баранины, и ветчины, и домашней колбасы, и пирогов с печенкой, — что у Волка Серого Корня бока раздулись шире, чем у хозяйского борова, а от тепла в натопленной хате его совсем разморило!
Наелся Волк до отвала, и захотелось ему после соленой ветчины да чесночной колбасы промочить горло.
Смотрит он — а в самом углу под лавкой, прямо за спиной у сидящего на конце стола свата, стоит в тени открытый глиняный кувшин с крепкой хмельной медовухой да домашней наливкой, который хозяин поставил про запас!
Сунул Волк морду в широкий кувшин и давай лакать сладкое, душистое питье — думал, что это просто сладкая медовая водичка!
Вылакал Серый Корень полкувшина хмельной медовухи на сытый желудок — и сразу поплыло у него в голове: в глазах сделалось светло и весело, лапы сами собой согрелись, страх куда-то пропал, и показалось Волку, что он сейчас не под чужим столом среди мужицких сапог прячется, а сидит королем на весенней поляне в своей родной пуще!
А наверху за столом как раз захмелевшие гости обнялись за плечи, скрипач ударил смычком по струнам, и все хором затянули протяжную старинную белорусскую песню.
Слушал-слушал захмелевший под столом Волк эту песню, покачивая тяжелой головой, да и толкает лапой в бок лежащего рядом Бурко:
— Ик!.. Слышишь, брат Бурко?.. Уж больно хорошо твои люди за столом поют! Душа у меня от их музыки разворачивается! Сейчас и я им басом подтяну по-нашему, по-лесному!
У старого Бурко от ужаса даже шерсть под ошейником дыбом встала! Он прижал лапой волчью морду к полу и зашипел ему в самое ухо:
— Ты что, с ума сошел, Серый?! Молчи, ради бога! Если ты сейчас из-под стола по-волчьи завоешь — мужики ведь сразу хватятся за кочерги да за дубовые поленья и костей твоих не соберут! Потерпи еще десять минут, сейчас гости плясать во двор выйдут, и мы с тобой тихонько в лес уйдем!
Зажал Волк пасть обеими передними лапами, терпит минуту, терпит другую…
А хмельная медовуха в животе бродит, а скрипка над головой так жалобно да звонко выводит верхнее колено песни, что не выдержала широкая волчья натура!
Отодвинул Серый Корень лапой старого Бурко, высунул голову из-под белой вышитой скатерти прямо между коленями сидевшего во главе стола толстого свата, задрал морду к самому потолку, закрыл от удовольствия глаза да как затянет на всю полную, притихшую в один миг горницу своим могучим, густым лесным басом:
— У-У-У-У-У-У-У-У!
Что тут сделалось за свадебным столом!
Толстый сват с перепугу выронил ложку со студнем и свалился с лавки назад прямо в кадку с тестом; бабы и девки с визгом повскакали ногами на скамьи; скрипач оборвал струну на скрипке, а мужики да парни, увидев посреди хаты настоящую огромную волчью голову, торчащую из-под свадебной скатерти, повскакивали с мест и похватали кто что попало под руку — кто кочергу, кто ухват у печки, кто скалку, а кто тяжелое березовое полено:
— Караул! Волк! Волк под свадебный стол залез! Бей его, братцы, не выпускай из хаты!
Увидел старый Бурко, что пропадает его лесной побратим ни за грош из-за глупого хмеля, и не выдал друга в беде!
Вскочил Бурко из-под стола первым, распахнул грудью дверь в сени и во двор, а сам с громким, но беззлобным лаем кинулся будто бы выгонять Волка из горницы — прикрывая при этом Серого Корня своим широким телом от мужицких ухватов да поленьев, чтобы ни один удар не пришелся Волку по голове или по спине!
Прыгнул протрезвевший в один миг Волк через скамейку, выскочил вслед за Бурко в сени, оттуда — кубарем с крыльца в снег, а Бурко бежит сзади него вплотную, грозно лает на всю деревню для отвода хозяйских глаз и сам же тихонько подталкивает друга носом под бок к открытой калитке в огород:
— Беги, брат Серый, быстрее через плетень к лесу, пока Лаврик за ружьем в клеть не сбегал!
Перемахнул Волк Серый Корень одним огромным прыжком через заметенный снегом плетень за огородом, остановился на секунду у самой кромки темного соснового бора, обернулся к стоявшему по ту сторону плетня старому псу и весело махнул ему пушистым хвостом:
— Спасибо тебе за хлеб-соль и за выручку, брат Бурко! Знатная у нас с тобой свадьба вышла, до самой весны сыт буду! Коли вздумает хозяин тебя опять на старости лет обидеть — ты только свистни мне у старой ели, я к нему на вторую песню приду!
И скрылся сытый и довольный Волк в родной лесной пуще.
А во дворе хутора тем временем высыпавшие на крыльцо гости и сам хозяин Лаврик только диву давались да головами качали:
— Вот это пес у тебя, Лаврик! Да кабы не твой старый Бурко — погрыз бы нас всех лютый лесной зверь прямо за свадебным столом, а Бурко и тут его первый из-под скатерти вышиб да один до самого леса гнал! Цены такой собаке нет во всем уезде!
С той самой святочной ночи почет старому Бурко на хуторе и во всей деревне Заборовье стал еще вдвое больше прежнего.
Прожил он у хозяина Лаврика в тепле, холе и сытости до глубокой-глубокой старости, нянчил хозяйских внуков, грел спину у печки в зимние вечера, а как выйдет, бывало, летней или осенней ночью за огород к кромке темного полесского бора — так обязательно выйдет к нему из чащи старый друг Волк Серый Корень. Посидят они рядышком на теплой меже под звездами, поделятся хозяйским гостинцем, вспомнят, как один другого от беды и голода выручил, и разойдутся с миром — один в свой густой лес, а другой к своему теплому дому. Потому что доброе дело да верная дружба и зверю, и человеку дороже всякого богатства.
