В старом однозальном кинотеатре «Орфей» на окраине промышленного городка Блэквуд, штат Пенсильвания, к полуночи всегда начинало пахнуть двумя вещами: прогорклым кокосовым маслом из остывающего аппарата для попкорна и горячим, сладковатым, ни на что не похожим запахом поджаренной целлулоидной пыли, который тянулся по узкой винтовой лестнице сверху, из тесной аппаратной рубки под самой крышей.
Пятница, тридцатое октября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, была последней рабочей пятницей в шестидесятилетней истории «Орфея».
Еще в сентябре городской совет выкупил убыточное кирпичное здание постройки двадцать седьмого года с облупившейся золотой лепниной, бархатными бордовыми портьерами и восемьюстами скрипучими креслами под снос — весной на этом перекрестке должны были залить бетон под парковку нового торгового центра.
В одиннадцать часов сорок пять минут вечера закончился последний коммерческий сеанс. Полтора десятка сонных подростков и парочек вышли через стеклянные двери фойе под мелкий, ледяной октябрьский дождь, разъехались по домам на старых пикапах, и с улицы на вывеске с гулким электрическим треском погасли неоновые буквы «ORPHEUS THEATRE».
Внутри огромного темного здания остались трое.
Двадцатилетняя Дженна Мартин — студентка вечернего отделения местного колледжа в выцветших синих джинсах с высокой талией и красной жилетке кассира поверх серой толстовки — высыпала мелочь из кассы в брезентовый банковский мешок и заперла сейф в подсобке.
В фойе у буфетной стойки девятнадцатилетний Рэймонд «Рэй» Ковальски — высокий, шумный парень в кожаной куртке с нашивками Metallica на рукаве, подрабатывавший билетером и уборщиком, — лениво катал по красному ковролину с золотыми узорами широкую щетку-пылесос, собирая рассыпанный попкорн и картонные стаканчики из-под колы.
А наверху, в душной проекционной будке над балконом, двадцатичетырехлетний старший киномеханик Деннис Вейл — худой, сутулый фанат старого кино в очках с толстыми линзами, который знал каждый винтик обоих огромных чугунных тридцатимиллиметровых проекторов Simplex XL тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года выпуска лучше, чем собственную квартиру, — готовил к запуску их прощальный закрытый ночной показ.
Повод для полуночного просмотра был особенным.
Днем, разбирая перед сносом здания дальний, заколоченный досками чулан под сценой, где со времен Великой депрессии сваливали сломанные стулья, старые афиши и списанные угольные дуговые лампы, Рэй и Деннис наткнулись на странный металлический ящик, залитый по швам сургучом. Внутри ящика обнаружились три тяжелые круглые оцинкованные коробки для тридцатимиллиметровой кинопленки (film cans) без студийных штампов.
Поперек крышки первой коробки черным grease-карандашом (жировым стеклографом киномехаников) чьей-то размашистой рукой было написано только одно название и дата:
«ПОЛУНОЧНЫЙ ПРОСМОТР» (ЧАСТЬ 1–3). ОКТЯБРЬ 1974. НЕ ПРОЯВЛЯТЬ. НЕ ЗАРЯЖАТЬ В АППАРАТ.
Для Денниса Вейла, который мечтал поступить в киношколу Нью-Йорка и коллекционировал редкие грайндхаусные ленты семидесятых годов, эта находка показалась настоящим сокровищем — потерянным авторским фильмом ужасов какого-нибудь независимого режиссера! Деннис уговорил Дженну и Рэя не расходиться после смены в пятницу, взять пиццу, закрыться изнутри и в двенадцать ночи устроить в пустом зале на восемьсот мест мировую премьеру таинственной ленты перед тем, как в понедельник в стены «Орфея» ударит чугунная баба экскаватора.
Они не знали, почему в октябре тысяча девятьсот семьдесят четвертого года прежний владелец кинотеатра забил эти три коробки в дальний угол подвала.
И они не обратили внимания на то, что сегодня вечером на последнем девятичасовом сеансе в самом дальнем, тринадцатом ряду под балконом, в мертвой зоне у вентиляционной ниши, сидел зритель в длинном прорезиненном дождевике и широкополой фетровой шляпе, который в одиннадцать сорок пять не вышел из зала через фойе вместе с остальными.
Глава первая: Первая бобина и запах горящего ацетата
Ровно в полночь Рэй Ковальски опустил тяжелую стальную решетку на внешних дверях с улицы, повернул в замке двусторонний латунный ключ, вынул его и по заведенному порядку повесил на гвоздик в стеклянной будке кассы у входа.
— Всё, дамы и господа, крепость закрыта до утра! — весело крикнул Рэй, подхватывая с буфетной стойки два больших бумажных ведра со свежеприготовленным масляным попкорном и упаковку баночного пива. — Дженна, бросай свои гроссбухи, Деннис уже первую бобину на перемотку поставил!
Дженна улыбнулась, проверила боковые противопожарные двери в правом и левом крыле фойе — обе массивные стальные створки без наружных ручек были плотно прижаты горизонтальными нажимными планками-антипаника (crash bars) и закрыты на зимние задвижки, чтобы не дуло с переулка, — и прошла вслед за Рэем сквозь тяжелые бархатные портьеры в зрительный зал.
Пустой кинозал старого «Орфея» ночью всегда вызывал у Дженны легкую, необъяснимую дрожь.
Высокий куполообразный потолок с потускневшей фреской Орфея и Эвридики терялся в густом сумраке; по боковым стенам тянулись гипсовые барельефы античных театральных масок — трагических и комических, — чьи пустые каменные глазницы в тусклом оранжевом свете дежурных бра у плинтусов казались живыми и следящими за каждым шагом. Перед высокой деревянной сценой, обрамленной тяжелым бордовым занавесом, белело огромное, слегка пожелтевшее от десятилетий табачного дыма полотно перфорированного винилового экрана шириной в двенадцать метров.
Дженна и Рэй устроились в самом центре зала — в седьмом ряду партера, положив ноги на спинки впереди стоящих кресел.
Рэй нажал кнопку внутренней селекторной связи, встроенной в стойку у центрального прохода:
— Эй, маэстро, мы на местах! Врубай свой шедевр семьдесят четвертого года, посмотрим, что там прятали в подвале!
Из-под самого потолка, из трех квадратных стеклянных окошек проекционной будки в задней стене зала, донесся металлический щелчок тумблера.
Дежурные бра вдоль стен плавно погасли, погрузив огромный зал в бархатную темноту.
Затем наверху с характерным гулким жужжанием запустился мотор правого проектора Simplex, вспыхнула дуга ксеноновой лампы, и сквозь темный воздух зала над их головами, прорезая клубы сигаретного дыма и танцующие пылинки, на белый экран лег яркий, дрожащий прямоугольник света.
Из заэкранных рупорных динамиков Altec Lansing вырвалось сухое, уютное потрескивание старой оптической звуковой дорожки, и начался обратный отсчет ракорда: 5… 4… 3… 2…
На экране возникла черно-белая, зернистая, снятая без штатива на ручную тридцатимиллиметровую камеру Arriflex картинка.
Никаких титров, никаких имен актеров или названия студии не было.
Камера медленно плыла по пустому фойе какого-то старого кинотеатра. В кадре мелькнула буфетная стойка, узор ковролина на полу, старинная билетная касса…
Улыбка на лице Дженны медленно погасла. Она сняла ноги со спинки переднего кресла и подалась вперед, не отрывая взгляда от экрана.
— Рэй… — тихо сказала она. — Посмотри на ковер и на лепнину у кассы в кадре. Это не декорация. Это же наш кинотеатр! Это снято прямо здесь, в «Орфее»!
— Точно, наш холл! — присвистнул Рэй, отхлебывая пиво из банки. — Видать, старый хозяин в семьдесят четвертом году сдавал зал каким-то студентам под съемки малобюджетного ужастика! Смотри, кто-то в кресле сидит!
На экране камера вошла сквозь портьеры в этот же самый зрительный зал и начала медленно приближаться со стороны спины к седьмому ряду партера — ровно к тем самым креслам № 14 и № 15, в которых прямо сейчас сидели Дженна и Рэй!
В кадре на четырнадцатом кресле спиной к объективу сидела молодая девушка с длинными светлыми волосами, одетая в клешеные брюки и водолазку по моде начала семидесятых. Её руки были туго примотаны к деревянным подлокотникам кресла прозрачной склеивающей лентой для кинопленки, а рот заклеен широкой полосой черного монтажного скотча! Девушка в кадре мычала и билась головой о спинку сиденья, с ужасом глядя на пустой белый экран перед собой.
А затем в правом углу кадра перед ней выросла фигура человека в кожаном фартуке киномеханика и черной сварочной маске с круглыми темными стеклами-очками, а в руке у него блеснул тяжелый чугунный пресс-резак для склейки тридцатимиллиметровой пленки (film splicer) с откидным гильотинным лезвием!
Из динамиков за экраном вырвался такой страшный, настоящий, не кинематографический визг сквозь сорванный со рта скотч, и на экране началось такое, что Дженна вскочила с кресла, выронив ведро с попкорном на пол:
— Господи боже… Рэй, это не кино! Это не актеры! Выключи это, Деннис! Деннис, вырубай проектор немедленно!
Рэй, сам побледневший в мерцающем черно-белом свете экрана, подскочил к селектору у прохода и зажал кнопку вызова аппаратной:
— Деннис, мать твою, ты видишь, что ты крутишь?! Это же настоящий снафф-фильм — тут в семьдесят четвертом кого-то в нашем зале убили на камеру! Выключай аппарат и звони в полицию! Деннис?!
В динамике селектора стояло глухое шипение пустой линии.
Никто не ответил.
Дженна и Рэй одновременно повернули головы назад и посмотрели вверх — на три квадратных стеклянных окошка проекционной будки под потолком балкона.
Правый проектор продолжал стрекотать в автоматическом режиме, отбрасывая в зал дрожащий луч света, но за соседним, центральным смотровым окошком механика Денниса Вейла не было видно. Зато само толстое звукоизоляционное стекло центрального окошка изнутри вдруг затянулось густой, темной, медленно сползающей вниз красной пеленой — словно кто-то там, наверху, в аппаратной, только что провел по стеклу ладонью, мокрой от горячей крови!
А еще через секунду изображение на огромном двенадцатиметровом экране впереди вдруг дернулось, остановилось на одном кадре, пошло по центру коричневым пузырем от жара тысячеваттной ксеноновой лампы и вспыхнуло ярким белым пламенем — кто-то наверху в аппаратной намеренно зажал пальцем в перчатке подающий зубчатый барабан проектора, остановив пленку перед раскаленной линзой!
Будка погасла.
И по внутренней громкой связи кинотеатра — через все четыре мощных заэкранных рупора Altec разом, на такой оглушительной громкости, что зазвенели стекла в люстрах под куполом, — на весь темный зал раздался сухой, хрустящий звук ломающихся пальцев, короткий предсмертный всхлип Денниса Вейла у микрофона и тихий, тяжелый, размеренный щелчок:
Клац… клац… клац…
Кто-то наверху в темноте ритмично открывал и закрывал стальное гильотинное лезвие монтажного пресса для резки пленки.
Глава вторая: Стальная клетка и человек со сварочными очками
— К дверям! В фойе, быстро! — Рэй схватил Дженну за запястье, и они со всех ног бросились по наклонному ковровому проходу партера вверх, к выходу из зала!
Они выскочили сквозь бархатные портьеры в полутемное фойе.
Рэй метнулся прямо к застекленной билетной кассе у входа, где полчаса назад сам повесил на гвоздик латунный ключ от внешней стальной решетки…
Дверца кассы была распахнута настежь. Гвоздик на деревянной панели был пуст!
А телефонный аппарат на столике кассира был вырван из розетки вместе с куском свинцового кабеля и разбит вдребезги чем-то чугунным и тяжелым!
— Он спускался сюда, пока мы смотрели первые три минуты пленки! — голос Рэя сорвался на хрип; он подбежал к внешней стальной решетке-гармошке, закрывавшей стеклянные двери на пустынную ночную улицу, ухватился обеими руками за железные прутья и с силой затряс их. — Замок английский, двухригельный, без ключа изнутри не открыть, а стекла за решеткой армированные стальной сеткой!
— Противопожарные выходы по бокам! Они открываются изнутри нажатием планки без ключа! — крикнула Дженна, бросаясь к левому крылу фойе, где за автоматами с газировкой вела в узкий кирпичный переулок стальная аварийная дверь с красной табличкой «EXIT».
Дженна со всего разгона навалилась обеими ладонями на горизонтальную стальную перекладину-антипаника.
Планка с сухим щелчком ушла внутрь замка, язычок защелки освободился, но массивная железная дверь не сдвинулась с места ни на миллиметр!
Сквозь узкую дверную щель было видно, что поперек петель и дверной коробки кто-то три минуты назад наложил толстый, еще светящийся в темноте малиновым жаром и пахнущий окалиной сварочный шов — портативным термитным карандашом для экстренной пайки киноконструкций дверное полотно было намертво приварено к стальной раме!
Они бросились к правому аварийному выходу в противоположном конце фойе — там тоже дымились три капли раскаленного термитного припоя на косяке!
Старый кирпичный кинотеатр «Орфей» без единого окна на первом этаже превратился в герметичную каменную душегубку.
И в эту секунду наверху, на кованой винтовой лестнице, ведущей из правого угла балкона в аппаратную рубку, раздались тяжелые, неторопливые шаги кованых рабочих ботинок по чугунным ступеням:
Дзинь… шаг… дзинь… шаг…
Рэй и Дженна отступили за стойку буфета, пригнувшись в тени за большим серебристым аппаратом для попкорна. Рэй бесшумно снял со стены за прилавком тяжелый красный углекислотный огнетушитель и длинный стальной нож для колки льда.
Осторожно выглянув из-за края стеклянной витрины со сладостями, Дженна увидела того, кто спускался по лестнице с балкона в фойе.
Это был высокий, сутуловатый, но широкоплечий в кости мужчина лет пятидесяти пяти в длинном, до самых пят, черном прорезиненном плаще поверх брезентового фартука киномеханика семидесятых годов. На голове у него был кожаный шлем с круглыми латунными очками для газовой сварки, стекла которых в полумраке фойе блестели как два черных круглых зеркала насекомого.
На плече он нес широкую круглую железную бобину от тридцатимиллиметровой кинопленки, с которой, словно черная блестящая змея, разматывался и тянулся за ним по ступеням длинный хвост целлулоидной ленты, а в правой руке в толстой брезентовой рукавице он сжимал заточенный с одной стороны как топор стальной рычаг от гильотинного резака для пленки и тяжелую чугунную рукоятку от старого проектора!
Дженна мгновенно вспомнила старую городскую легенду Блэквуда, которую рассказывали ей сменщики, когда она только устроилась в «Орфей» год назад:
В октябре тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в этом кинотеатре без вести пропали две старшеклассницы после вечернего сеанса, а через три дня при странном пожаре в аппаратной рубке якобы сгорел заживо тогдашний немой киномеханик Артур Крейг, которого полиция подозревала в похищении девушек, но останки в сгоревшей будке тогда так и не смогли точно опознать из-за чудовищного жара горевшего нитратного целлулоида!
Он не сгорел тогда в семьдесят четвертом году.
Он тринадцать лет жил где-то рядом, зная каждую вентиляционную шахту, каждый потайной ход за экраном своего старого театра, и сегодня, узнав из газет, что в понедельник его «храм» сравняют с землей бульдозерами и рабочие найдут в подвале замурованные им три коробки с его «главным фильмом», он вернулся на свой последний полуночный сеанс, чтобы доснять четвертую, финальную часть!
Человек в сварочных очках остановился посреди фойе.
Он не спешил. Он подошел к распределительному щиту у стены и с лязгом вывернул предохранители буфетного освещения, оставив гореть только тусклые красные лампочки табличек «EXIT» над заваренными дверями, отчего все фойе залило густым, кроваво-багровым светом, как в фотолаборатории при проявке пленки.
Затем он повернул круглые черные линзы своих очков прямо в сторону буфетной стойки — он слышал в мертвой тишине фойе их дыхание! — и пошел вокруг прилавка, волоча за собой по ковролину шуршащую черную ленту кинопленки.
— Дженна, когда я ударю его струей в очки — беги за сцену в костюмерную, там на высоте трех метров есть слуховое окно на крышу козырька над входом! — одними губами прошептал Рэй, перехватывая раструб углекислотного огнетушителя.
Когда тень в черном плаще и сварочных очках обогнула угол буфетной стойки и занесла стальное лезвие резака над прилавком, Рэй с криком вскочил во весь рост и с двух шагов сорвал чеку огнетушителя, направив струю жидкой углекислоты с температурой минус семьдесят градусов прямо в лицо убийце:
Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Х!
Белое ледяное облако ударило человеку в маске в грудь и голову, мгновенно покрыв черные стекла его сварочных очков толстой коркой непрозрачного белого инея!
Убийца глухо, безголосо взревел и вслепую махнул стальным лезвием гильотины перед собой, рассекая воздух и срубая стеклянный колпак аппарата для попкорна!
— Беги в зал, Дженна! — Рэй с размаху обрушил пустой десятикилограммовый стальной баллон огнетушителя на плечо пошатнувшегося гиганта, перемахнул через стойку буфета и бросился вслед за Дженной обратно в темноту зрительного зала — к высокой деревянной сцене за экраном!
Глава третья: Лабиринт за белым полотном и петля из целлулоида
Пространство позади огромного двенадцатиметрового киноэкрана «Орфея» представляло собой узкий, пыльный, заставленный лесами из деревянных балок, старыми фанерными декорациями тридцатых годов и гигантскими черными рупорами звуковых колонок технический колодец высотой в три этажа.
Здесь пахло вековой сухой пылью, мышами и старым театральным клеем.
Дженна и Рэй вбежали за кулисы с левой стороны сцены.
— Где лестница к слуховому окну на козырек?! — задыхаясь в темноте и подсвечивая себе путь маленькой одноразовой зажигалкой Bic, спросила Дженна.
— Вон там, на колосниках над правой кулисой, туда ведет железный трап монтировщиков! — Рэй показал вверх, где на высоте десяти метров под самой крышей сценической коробки темнел деревянный настил колосников для подъема занавеса, увешанный десятками пеньковых канатов и чугунных противовесов по пятьдесят килограммов каждый. — Лезь первой, я прикрою снизу!
Дженна ухватилась руками за холодные железные перекладины вертикального трапа у кирпичной стены и начала быстро подниматься вверх в темноту под куполом сцены.
Рэй стоял внизу у подножия лестницы, сжимая в руке длинный стальной нож для колки льда и вглядываясь в широкую белую изнанку киноэкрана, сквозь мелкие дырочки перфорации которого просматривался темный, пустой зрительный зал на восемьсот кресел.
В зале было тихо. Слишком тихо.
Дженна уже поднялась до середины десятиметровой стены, когда вдруг прямо из-за огромного черного раструба центральной заэкранной колонки Altec — всего в двух шагах за спиной Рэя, куда убийца бесшумно прошел не через зал, а через нижний оркестровый люк под сценой! — со свистом вылетела петля из сложенной вчетверо, прочной, как стальной трос, тридцатимиллиметровой лавсановой кинопленки!
Вжик!
Блестящая черная лента с кадрами старого фильма захлестнулась вокруг шеи Рэя Ковальски раньше, чем он успел развернуться с ножом!
— Рэй! — страшно закричала сверху с лестницы Дженна, начиная спускаться обратно на помощь другу.
Человек в сварочных очках (одно стекло которых треснуло от удара огнетушителя, и сквозь трещину в тусклом свете зажигалки блестел безумный, выцветший белесый глаз с шрамом от старого ожога через все лицо!) перекинул свободный конец кинопленки через железный крюк балки и, упершись ногой в корпус колонки, со страшной силой дернул ленту на себя!
Острые перфорированные края кинопленки впились в горло парня, прижав его спиной к деревянной стойке лесов.
Рэй хрипел, бил ногами по фанерным щитам и пытался левой рукой просунуть пальцы под режущую горло ленту, а правой рукой вслепую ударил ножом для льда назад через плечо — прямо в грудь навалившегося сзади убийцы!
Но стальное шило лишь со скрежетом скользнуло по толстому кожаному ремню и чугунной пряжке нагрудного фартука механика!
— Не спускайся, Дженна!.. Наверх, к окну!.. — из последних сил, теряя сознание от удушья, прохрипел Рэй и в отчаянном рывке рванул рукой чеку пожарного стопора на лебедке сценического занавеса рядом со своим плечом, надеясь обрушить сверху на убийцу тяжелую деревянную балку софитов!
Но старый ржавый трос лебедки заклинило в блоке на полпути, а ответный удар заточенного гильотинного рычага в руке человека в маске оборвал жизнь девятнадцатилетнего парня на месте.
Дженна замерла на железной лестнице в шести метрах над полом, зажав рот ладонью, чтобы не закричать в голос, в то время как по её щекам текли горячие слезы ужаса и ярости.
Внизу в темноте за экраном человек в сварочных очках медленно вытер лезвие резака о полу своего фартука, поднял голову вверх и посмотрел единственным целым черным стеклом очков прямо на висящую на железном трапе девушку.
Он не полез за ней по узкой вертикальной лестнице.
Он знал устройство этого здания гораздо лучше неё: развернувшись, он быстрым тяжелым шагом скрылся в боковой двери, ведущей на внутреннюю каменную лестницу башни — чтобы подняться на верхний технический мостик с другой стороны и встретить её прямо у слухового окна под крышей!
Глава четвертая: Проекционная будка, нитратное пламя и последний кадр
Дженна поняла его маневр в ту же секунду.
Если она сейчас полезет выше на колосники к слуховому окну — она окажется в тупике на узком деревянном мостике над двадцатиметровой пропастью сцены, а он выйдет ей навстречу из верхней двери с топором-резаком в руках!
Вместо того чтобы лезть до самого верха к крыше, Дженна на уровне второго яруса перепрыгнула с железного трапа на широкий вентиляционный короб, проходящий вдоль боковой стены зала над лепными античными масками, и ползком по оцинкованной трубе добралась до боковой технической галереи балкона — прямо к открытой двери проекционной будки, откуда убийца только что ушел!
Она ввалилась внутрь тесной, жаркой аппаратной рубки и изнутри захлопнула обитую листовым железом противопожарную дверь на тяжелый засов!
Внутри будки пахло кровью, озоном и раскаленным машинным маслом.
Бедный киномеханик Деннис Вейл лежал в углу у перемоточного стола без признаков жизни. Правый проектор Simplex стоял с оборванной и прогоревшей первой частью пленки, но рядом, на железном монтажном столе, в открытых круглых банках лежали еще десятки бобин из старого архива кинотеатра — в том числе старые, довоенные серебристые банки тридцатых и сороковых годов с яркими красными предупреждающими наклейками:
«DANGER — NITRATE FILM! ОГНЕОПАСНО: НИТРАТНАЯ ПЛЕНКА!»
И тут Дженна — которая полгода помогала Деннису в аппаратной и слушала его бесконечные лекции по истории кино — вспомнила главное свойство старой кинопленки на основе нитроцеллюлозы (пироксилина), которую выпускали до тысяча девятьсот пятьдесят первого года и из-за которой в старых кинотеатрах будки механиков обшивали железом, как пороховые погреба!
По своему химическому составу старая нитратная кинопленка практически идентична бездымному артиллерийскому пороху! Она вспыхивает при температуре всего сто пятьдесят градусов, горит со скоростью взрыва желтым трехметровым факелом с температурой две тысячи градусов и не тушится ни водой, ни углекислотой, ни отсутствием воздуха, потому что при разложении сама выделяет внутри себя чистый кислород — она может гореть даже под водой!
В этот самый момент снаружи в железную дверь проекционной будки обрушился первый чудовищный удар!
БУМ!
Поняв, что девушка не полезла на колосники, а спряталась в его собственном логове — аппаратной рубке, — убийца в сварочных очках спустился с верхнего перехода и теперь рубил стальным клином гильотины и ломом петли противопожарной двери!
Старый замок затрещал, выгибаясь внутрь рубки; счет шел на секунды!
Взгляд Дженны упал на маленький квадратный вентиляционный люк для сброса дыма в потолке будки, ведущий по короткой вертикальной шахте прямо на плоскую гудроновую крышу кинотеатра, откуда по наружной пожарной лестнице можно было спуститься в соседний двор!
Но до люка в потолке было три метра — нужно было забраться на корпус горячего чугунного проектора Simplex, откинуть крышку люка и подтянуться наверх, а в ту секунду, когда она повиснет на руках в люке, убийца выломает дверь и стащит её за ноги вниз!
Ей нужно было задержать и ослепить его на пороге хотя бы на десять секунд!
Дженна действовала с холодной, яростной быстротой человека, загнанного в угол.
Она схватила со стола четыре тяжелые тысячеметровые бобины со старой довоенной нитратной кинопленкой, раскрутила их прямо по железному полу маленькой будки от самого порога двери до перемоточного стола у стены, превратив пол в сплошной сухой ковер из скрученных спиралями целлулоидных лент по колено высотой, и опрокинула сверху литровую стеклянную бутыль с чистым ацетоном и амилацетатом (клеем для кинопленки)!
ТРАХ! — верхняя петля железной двери лопнула, и дверь с грохотом рухнула внутрь аппаратной прямо поверх рассыпанных колец пленки!
На пороге в багровом свете коридора выросла громадная фигура Артура Крейга в черном прорезиненном плаще и сварочном шлеме с занесенным над головой окровавленным стальным лезвием резака!
Внутри тесной будки стоял удушливый запах испаряющегося ацетона.
Дженна уже стояла обеими ногами наверху, на чугунной станине второго работающего проектора Simplex прямо под открытым потолочным люком на крышу, а в правой руке она держала открытую крышку фонарного отсека ксеноновой дуговой лампы проектора, где между электродами гудела и слепила глаза электрическая дуга температурой в шестьсот градусов!
Убийца шагнул внутрь будки, запутавшись сапогами и длинным плащом в липких, облитых ацетоном кольцах нитратной пленки, и взмахнул стальным лезвием к её ногам…
— Твой сеанс окончен, ублюдок! — крикнула Дженна, срывая с бобины конец сухой нитратной ленты и одним движением бросая его прямо в раскаленное жерло открытой проекционной лампы, а сама одновременно обеими руками подтягиваясь вверх сквозь потолочный люк на мокрую от дождя крышу кинотеатра!
То, что произошло в следующую долю секунды внутри железной коробки проекционной будки, напоминало взрыв артиллерийского погреба на линкоре!
Четыре тысячи метров сухого нитроцеллюлозного целлулоида тридцатых годов, пропитанного ацетоном, вспыхнули с глухим, сотрясшим все кирпичные стены здания ревом:
ВУ-У-У-У-Х-Х-Х!
Ослепительный бело-желтый столб порохового пламени ударил в потолок и в смотровые окна аппаратной, мгновенно выбив толстые бронестекла внутрь зрительного зала!
Лента старой пленки, обвившая ноги и прорезиненный плащ Артура Крейга, превратилась в ревущий огненный кокон с температурой две тысячи градусов, который невозможно было ни сбить руками, ни сорвать с себя! Охваченный белым нитратным огнем с головы до пят, теряя плавящиеся на лице латунные сварочные очки, убийца в слепой агонии метнулся вперед из будки сквозь выбитое смотровое окно и с восьмиметровой высоты балкона, как огромная горящая комета, рухнул вниз — прямо на пустые деревянные кресла партера перед белым экраном, где тринадцать лет назад он начал свой страшный фильм и где теперь поставил в нем последнюю, огненную точку!
Эпилог: Красный рассвет на перекрестке Блэквуда
Когда через пятнадцать минут, вызванные жителями соседних кварталов, увидевшими столб белого огня и густого желтого дыма над крышей старого кинотеатра «Орфей», к перекрестку с воем сирен примчались четыре пожарных расчета и патрульные машины полиции Блэквуда, крыша над зрительным залом уже пылала вовсю.
Пожарные спустили по выдвижной лестнице с дальнего края плоской бетонной крыши козырька, куда не доходил огонь из вентиляционной шахты, единственную выжившую в том ночном кошмаре — закопченную черной сажей, мокрую от октябрьского дождя, с обожженными ладонями, но живую двадцатилетнюю кассиршу Дженну Мартин.
Старый кинотеатр «Орфей» тушили до семи часов утра субботы.
Здание выгорело изнутри почти полностью — бульдозерам строительной компании в понедельник осталось только разровнять закопченные кирпичные стены.
Но когда утром пожарные дознаватели и криминалисты полиции штата Пенсильвания вошли в залитые пеной руины бывшего зрительного зала и заколоченного чулана под сценой, они нашли всё, что тринадцать лет числилось в глухих нераскрытых папках архива: и старый замурованный ящик с коробками тридцатимиллиметровой пленки тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, и останки двух пропавших тогда школьниц в бетонной нише за оркестровой ямой, и обгоревший труп бывшего киномеханика Артура Крейга посреди седьмого ряда партера с зажатым в мертвой руке стальным рычагом от гильотинного пресса для склейки пленки.
Дженну Мартин отпустили из больницы после перевязки рук в восемь часов утра.
Сидя на заднем сиденье полицейской машины с наброшенным на плечи теплым пледом и стаканчиком горячего кофе в перебинтованных ладонях, она смотрела сквозь мокрое от утреннего тумана стекло на дымящийся скелет старого кинотеатра, над которым в сером октябрьском небе медленно поднималось бледное осеннее солнце.
Чуть поодаль рабочие дорожной службы уже снимали краном с фасада обгоревшую, закопченную неоновую вывеску «ORPHEUS THEATRE», и последняя уцелевшая стеклянная буква с сухим звоном рассыпалась об асфальт.
Полуночный сеанс в Блэквуде наконец закончился навсегда.
