Царь Борис Годунов. Венец и проклятие: как избранный народом стал отверженным Богом Историческая мелодрама о царе, который хотел просветить Россию, но был погублен голодом и слухом
«Я взошёл на престол по воле народа. Я пал, потому что народ отвернулся от меня. Но я не был злодеем — я был человеком, который хотел сделать Россию великой. А великое не прощают. Великое забывают. Или проклинают».
Глава первая. Отказ у ворот
1598 год, 20 февраля. Москва, Новодевичий монастырь
Зимнее солнце, бледное и равнодушное, висело над Москвой, не согревая, а только подсвечивая сугробы, которые за ночь намело у стен Новодевичьего монастыря. Снег хрустел под ногами тысяч людей, собравшихся у ворот. Они шли сюда уже несколько дней — бояре, купцы, монахи, простой люд. Шли, чтобы умолять Бориса Годунова принять царский венец.
За воротами, в монастырской келье, стоял он сам. Борис Фёдорович Годунов — человек, который уже десять лет правил Россией из-за спины больного царя Фёдора. Высокий, плотный, с тёмной, коротко стриженной бородой и глазами, которые умели быть и ласковыми, и стальными. Ему было под пятьдесят, но он выглядел моложе — энергия, которую он вкладывал в государственные дела, не давала ему стареть.
«Борис Фёдорович, — сказал патриарх Иов, стоя на коленях перед ним, — народ ждёт тебя. Бог ждёт тебя. Россия ждёт тебя. Прими венец, не губи душу свою и нашу».
Борис смотрел на патриарха, на бояр, на толпу за окном. Он знал: они просят его не потому, что любят. Они просят его, потому что боятся. Боятся Смуты, боятся безвластия, боятся друг друга. Но он всё равно хотел верить, что это — судьба. Что он избран.
«Нет, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я не достоин. Я — не Рюрикович. Я — не царского рода. Пусть Земский собор выберет того, кто будет лучше меня».
Он вышел из кельи, прошёл через ворота, и толпа расступилась перед ним, как вода перед носом корабля. Он шёл медленно, с достоинством, но в душе его бушевала буря. Он хотел власти. Он жаждал её. Но он знал: если он возьмёт её, он возьмёт и проклятие.
«Государь! — крикнул кто-то из толпы. — Не оставляй нас!»
«Государь! — подхватили другие. — Будь нашим царём!»
Борис остановился. Он повернулся к толпе, поднял руку, и она затихла.
«Я не могу принять венец, — сказал он. — Но я не оставлю вас. Я буду молиться за вас. Я буду думать о вас. А вы молитесь за Россию».
Он ушёл обратно в монастырь. Но он знал: его отказ — только игра. Он будет царём. Он уже был им.
Глава вторая. Венчание в Успенском соборе
1598 год, 1 сентября. Москва, Успенский собор
Лето уходило, уступая место золотой осени. Листья на деревьях уже начали желтеть, но солнце ещё было тёплым, и его лучи заливали Успенский собор, где собирались бояре, духовенство, иностранные послы. Все ждали одного — венчания на царство Бориса Годунова.
Борис стоял в центре собора, одетый в тяжёлые золотые одежды, которые давили на плечи, как вся Россия. Рядом с ним — патриарх Иов, держащий шапку Мономаха. За спиной — бояре, которые завидовали ему и ненавидели его. Впереди — народ, который любил его и боялся его.
«Борис Фёдорович, — сказал патриарх, поднимая шапку над его головой, — ты — помазанник Божий. Ты — царь всея Руси. Ты отвечаешь за свой народ. Ты отвечаешь за свою землю. Ты отвечаешь за свою веру. Помни это».
Борис опустился на колени. Он чувствовал, как тяжесть короны ложится на его голову. Но он не боялся этой тяжести. Он ждал её всю жизнь.
«Я буду править, — сказал он, поднимаясь. — Я буду править так, как не правил никто до меня. Я сделаю Россию великой. Я сделаю её сильной. Я сделаю её просвещённой. И никто не посмеет встать на моём пути».
Он подошёл к Царским вратам, и народ закричал: «Боже, храни царя Бориса!»
Но Борис слышал в этом крике не только радость. Он слышал страх. Страх перед будущим, страх перед ним, страх перед тем, что он может сделать. Он знал: он должен оправдать их надежды. Или он погибнет.
Глава третья. Реформы и мечты
1599–1600 годы. Москва, Кремль
Борис работал, как одержимый. Он вставал до рассвета, засиживался за полночь, читал донесения, подписывал указы, принимал послов. Он строил крепости — Смоленск, Воронеж, Курск, Белгород, Тобольск, Тюмень. Он укреплял южные границы, чтобы татары не смели вторгаться в русские земли. Он отвоевал у шведов города, потерянные в Ливонской войне. Он приглашал иностранных специалистов — инженеров, лекарей, архитекторов. Он отправлял русских детей учиться за границу. Он мечтал о высшей школе в Москве.
«Царь, — сказал ему однажды боярин Шуйский, — ты тратишь казну на чужеземцев. Наши люди не хуже их. Зачем тебе иноземцы?»
«Потому что мы отстали, — ответил Борис. — Мы отстали от Европы на сто лет. Я не хочу, чтобы мои внуки жили в тёмной стране. Я хочу, чтобы Россия была просвещённой. Я хочу, чтобы наши люди знали то, что знают они».
Шуйский промолчал, но в душе его закипела злоба. Он не простил Борису того, что тот, не знатный, не родовитый, стал царём. Он ждал своего часа.
Борис знал о ненависти бояр. Он знал, что они плетут интриги, что они ждут его ошибки. Но он не боялся их. Он боялся другого — он боялся, что не успеет. Что Бог не даст ему времени завершить начатое.
Глава четвёртая. Угличское эхо
1600 год, лето. Москва, Кремль, царские покои
Борис сидел в своих покоях, перебирая бумаги. На столе лежал доклад из Углича — маленького города, где девять лет назад погиб царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного. Официально — несчастный случай. Неофициально — поговаривали, что Борис приказал убить его.
«Царь, — сказал дьяк, входя без стука, — в Угличе опять неспокойно. Люди говорят, что царевич жив. Что он сбежал, что он скрывается в Литве».
Борис побледнел. Он поднял глаза на дьяка, и в них зажёгся холодный огонь.
«Кто говорит? — спросил он. — Кто распускает слухи?»
«Неизвестно, государь. Слух идёт из народа. Говорят, что царевич Дмитрий чудесным образом спасся и что он скоро вернётся, чтобы занять престол».
Борис встал. Он подошёл к окну, посмотрел на Москву, на купола соборов, на реку, которая текла медленно, как время. Он знал: слух — это оружие. И если кто-то пустил его, то этот кто-то хочет уничтожить его.
«Найди тех, кто распускает слухи, — сказал он. — И накажи их. Я не позволю никому сеять смуту в моей стране».
Дьяк поклонился и вышел. Борис остался один. Он смотрел на икону, висевшую в углу, и чувствовал, как страх поднимается в его груди.
«Господи, — прошептал он, — почему ты оставил меня? Я сделал всё, что мог. Я правил по справедливости. Я строил храмы. Я заботился о народе. Почему они ненавидят меня?»
Никто не ответил.
Глава пятая. Три года голода
1601–1603 годы. Москва, вся Россия
В 1601 году небо обрушилось на Россию. Дожди шли без остановки, заливая поля. Хлеб не уродился. Морозы ударили раньше времени, погубив последние ростки. Начался голод.
Борис приказал открыть царские амбары, раздавать хлеб бесплатно. Но хлеба не хватало. Люди умирали тысячами, десятками тысяч. В одной Москве собрали до 127 тысяч трупов.
«Царь, — сказал Борису воевода Басманов, — голод не утихает. Люди едят кору, кожу, траву. Они умирают на улицах. Что нам делать?»
«Раздавать хлеб, — ответил Борис. — Я прикажу открыть все амбары. Я продам свои сокровища, но накормлю народ».
Он продал казну, раздал серебро, посылал хлеб в самые голодные города. Но голод не отступал. На третий год он стал ещё страшнее. Люди начали бунтовать.
Восстание Хлопка, жестоко подавленное, показало Борису, что народ больше не верит ему. Он хотел помочь, но его не слушали. Он пытался спасти, но его проклинали.
«Почему? — спрашивал он у патриарха Иова. — Почему они не видят, что я делаю для них?»
«Потому что они голодны, — ответил патриарх. — Голодный человек не видит добра. Он видит только свою боль. И он ищет того, кто виноват в этой боли».
«И они нашли меня, — сказал Борис. — Они нашли меня».
Глава шестая. Лжедмитрий
1604 год, осень. Москва, Кремль, Боярская дума
В Боярской думе было шумно. Бояре кричали, спорили, размахивали руками. Борис сидел на троне и слушал их молча. Он знал, что они скажут. Он уже слышал эту новость неделю назад.
«Государь, — сказал Шуйский, — в Литве появился человек, который называет себя царевичем Дмитрием. Он утверждает, что он — сын Ивана Грозного, что он чудом спасся в Угличе. Он собрал войско и движется к Москве».
Борис поднял глаза. Он посмотрел на Шуйского, на остальных бояр, на патриарха. Он чувствовал, как страх сжимает его горло.
«Это самозванец, — сказал он. — Мы все знаем, что царевич Дмитрий мёртв. Я приказываю схватить его и казнить».
«Государь, — сказал Басманов, — народ верит ему. Люди говорят, что он — настоящий царевич, что он спасётся от голода и принесёт справедливость. Мы не можем просто казнить его. Мы должны доказать, что он самозванец».
«Как мы можем это доказать?» — спросил Борис.
«Мы должны показать народу мощи царевича Дмитрия. Мы должны привезти их в Москву и сказать: «Вот он, настоящий царевич. Вот его тело. А тот, кто идёт к нам — обманщик».
Борис задумался. Он знал, что это — единственный способ остановить самозванца. Но он также знал, что это — признание его вины. Если он покажет мощи, народ скажет: «Значит, ты убил царевича». Если он не покажет их, народ скажет: «Значит, царевич жив».
Он не знал, что делать. Он только чувствовал, как земля уходит из-под его ног.
Глава седьмая. Конец
1605 год, 13 апреля. Москва, Кремль, Золотая палата
Борис чувствовал себя плохо уже несколько дней. Голова кружилась, в груди было тяжело, и руки дрожали. Но он не мог остановиться. Он должен был править. Он должен был держать страну.
Он принимал иностранных послов в Золотой палате, говорил с ними о мире, о торговле, о союзах. Он улыбался, но в душе его бушевала буря.
«Государь, — сказал посол, — я слышал, что в вашей стране появился самозванец. Это правда?»
«Нет, — ответил Борис. — Это ложь. Мы уже разобрались с этим. Всё под контролем».
Он встал из-за стола, чтобы попрощаться с послами, и вдруг почувствовал, что мир рушится вокруг него. Кровь хлынула из носа, из ушей, изо рта. Она лилась рекой, заливая его одежду, пол, руки послов.
«Государь! — закричали они. — Лекаря!»
Борис упал на колени. Он пытался сказать что-то, но не мог. Кровь заливала горло, и слова тонули в ней. Он видел лица послов, лица бояр, лица слуг. Все они смотрели на него с ужасом.
«Простите меня, — прошептал он. — Простите меня…»
Он упал на пол и больше не встал.
Глава восьмая. Смерть и забвение
Борис Годунов умер в тот же день. Ему было пятьдесят два года. Его тело похоронили в Архангельском соборе, но через несколько месяцев, когда Лжедмитрий I взошёл на престол, его останки вырыли и перезахоронили в Варсонофьевском монастыре — как тело «недостойного царя».
Его жена и сын были убиты. Его дочь Ксения была насильно пострижена в монахини. Династия Годуновых, просуществовавшая всего семь лет, исчезла с исторической сцены.
Но Борис Годунов остался. Он остался в памяти народа как человек, который хотел сделать Россию великой, но был погублен голодом, слухами и собственным страхом. Он остался в литературе как герой Пушкина, Толстого, Мусоргского. Он остался в истории как первый избранный царь, который не смог удержать свой трон.
Эпилог
Через несколько лет после смерти Бориса, когда Смута охватила Россию, люди вспоминали его по-разному. Одни говорили: «Вот был царь — сильный, умный, справедливый. При нём была тишина. А теперь — война, голод, самозванцы». Другие говорили: «Он убил царевича. Он проклят. Он виноват во всех наших бедах».
Но правда была где-то посередине. Борис Годунов был человеком, который хотел изменить Россию. Он строил крепости, открывал школы, приглашал учёных. Он мечтал о просвещённой стране. Но он был один. Против него были бояре, которые ненавидели его. Против него были слухи, которые разъедали его власть. Против него был голод, который убивал его народ.
Он проиграл. Но он проиграл не потому, что был слаб. Он проиграл, потому что был человеком.
На его надгробной плите, которая сохранилась до наших дней, высечены слова: «Царь Борис Фёдорович Годунов. Родился в 1551 году, преставился в 1605 году. Вечная ему память».
Но народ помнит его иначе. Народ помнит его как царя, который хотел быть отцом, а стал палачом. Как человека, который мечтал о будущем, но был погребён прошлым.
Конец
