Когда интересно узнать, что ждёт двоих в самую длинную ночь года? Готовьтесь: сейчас вы погрузитесь в ночь, где сердце бьётся в такт с барабаном. Хотите почувствовать пряный воздух Марокко? Знаете ли вы, что ночь может длиться вечность? Поверьте — читать это сладко и больно.
«Ночь не спрашивает, кто ты. Она просто укрывает — и тех, кто любит, и тех, кто боится».
Глава первая. Пряности и пыль
Четверг, 12 марта 1936 года. Марракеш. Меди́на. Улица Сук-Семарин.
Пыль стояла в воздухе, как золотая взвесь. Она оседала на всём — на мешках с кумином, на глиняных горшках с хариссой, на кожаных сандалиях покупателей, на ресницах Джамили, которая с самого рассвета пересчитывала связки корицы и не находила покоя.
Улица Сук-Семарин в Марракеше пахла так, что кружилась голова. Куркума, гвоздика, шафран, чёрный перец, сушёная мята, старая кожа, пот и остывающий хлеб. Здесь торговали все — от рассвета до последнего призыва муэдзина. Здесь родился её отец. Здесь родилась она сама. Здесь она и умрёт — так он сказал однажды, будто читал надпись на камне.
— Джамиля! — крикнул Абдулла из глубины лавки. — Гость идёт! Принеси чай!
Она вытерла руки о фартук цвета ржавчины и поставила чайник на угли. Медные подносы висели на стене, отражая косой луч, который пробивался сквозь щели в резных ставнях. Всё в этой лавке было старым. Всё имело возраст, историю, запах. Даже она сама.
Двадцать три года. По местным меркам — старая дева. По меркам отца — товар, который слишком долго лежал на полке и начал терять цену. Через три дня её выдавали за Рашида — пятидесятилетнего вдовца, торговца коврами, человека с тяжёлыми руками и ленивыми глазами. Она не любила его. Она его не ненавидела. Она его просто не замечала — как не замечают мебель в доме.
— Джамиля!
— Иду, отец.
Он вошёл в лавку вместе с ветром. Так показалось ей тогда — и она запомнила это на всю жизнь. Не мужчина вошёл. Ветер. Сухой, горячий, пахнущий дорогой и чем-то ещё — чем-то, чего не было в Марракеше.
Он был высок. Слишком высок для здешних улиц. Слишком прям для здешних спин. Тёмные волосы, выгоревшие на солнце. Лицо, как у людей, которые долго шли пешком. Пальцы — длинные, с мозолями на подушечках. И глаза. Глаза цвета старого янтаря.
— Ассалям алейкум, — сказал он. Голос низкий, с чужим акцентом.
— Ва алейкум ассалям, — ответил Абдулла, разглядывая гостя с настороженностью. — Что нужно?
— Кожаный ремешок. Для уд. Порвался.
— У нас пряности. Не музыкальные инструменты.
— Я знаю. Мне сказали, у вас есть всё.
Абдулла хмыкнул. Торговцы любят такие слова — «у вас есть всё». Даже если это ложь, её приятно слышать.
— Джамиля, покажи гостю корзину с ремнями. Той, что за мешками с перцем.
Она подошла. Их взгляды встретились — на секунду, не больше. Но этой секунды ей хватило, чтобы почувствовать, как пол уходит из-под ног. Как будто она падала — и одновременно стояла на месте. Как будто всё, что было до этого дня, — не считается. Как будто жизнь началась именно сейчас, в этот самый миг, здесь, среди мешков с кумином.
— Идите за мной, — сказала она. Голос не слушался.
Он пошёл.
Глава вторая. Уд
Тот же день. Лавка. Задняя комната.
Корзина с ремнями стояла в тёмном углу, за тяжёлым шерстяным занавесом. Свет сюда почти не проникал. Пахло пылью и старым деревом. Джамиля наклонилась, чтобы развязать крышку, и почувствовала, что он смотрит на неё. Не так, как смотрят мужчины в медине — с оценкой, с расчётом, с голодом. А иначе. Как смотрят на вещь, которую давно искали и наконец нашли.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Юсуф.
— Откуда ты?
Он помолчал.
— Ниоткуда.
— Так не бывает.
— Бывает. Я родился в лодке. Вырос в дороге. Живу в чужих домах. У меня нет города.
— А музыка?
— Музыка — это единственный дом, который я не потерял.
Она выпрямилась и посмотрела на него. Он не улыбался. Не кокетничал. Просто стоял. И в этом стоянии было столько правды, что ей стало страшно. Правда вообще страшна. Особенно когда ты привык жить в тихой ложной комнате, где всё разложено по местам и ничто не двигается.
— Вот ремни, — сказала она. — Выбирай.
Он взял один. Долго водил пальцами по коже.
— Ты играешь? — спросила она.
— Да.
— На чём?
— На уде. На шахнае. На всём, что звучит.
— У тебя есть уд?
— Нет. Мой сломался в Агадире. Я иду к мастеру в Фес.
— Это далеко.
— Знаю. Но пока я иду — я думаю. А когда я думаю — я живу.
Она засмеялась. Тихий, недоверчивый смешок — она сама не ожидала его от себя.
— Странный ты человек.
— Я не человек, — сказал он спокойно. — Я гость. Гости приходят и уходят. Это единственное, что они умеют хорошо.
Он положил ремешок в карман и полез за монетами. Она остановила его руку — сама не зная почему.
— Не надо.
— Почему?
— Просто не надо.
Он посмотрел ей в глаза. Долго. Убрал руку.
— Хорошо. Тогда я вернусь. Отдам долг — иначе нельзя. Я не люблю быть должным.
— Возвращайся. — Она сказала это раньше, чем успела подумать. — Но не за долгом.
Он не ответил. Отвернулся. Вышел из задней комнаты. Прошёл через лавку. И вышел в медину — туда, где кричат ослы, где гремят тележки, где пыль стоит золотой стеной и никто не помнит имён.
Джамиля осталась стоять в темноте. Она слышала, как хлопнула дверь. Как отец что-то проворчал. Как за стеной снова зашумела улица.
Потом она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Пальцы пахли кожей ремешка.
И в этот миг она поняла — что-то сломалось. Не в нём. В ней.
Глава третья. Первая ночь
Пятница, 13 марта 1936 года. Марракеш. Крыша дома Абдуллы.
Она не спала. Лежала на циновке, слушала, как внизу храпит отец, как где-то далеко играют барабаны — кто-то справляет свадьбу, кто-то танцует, кто-то поёт. Ночь была тёплая. Небо — глубокое, как колодец, полное звёзд.
Она вышла на крышу. Осторожно, босиком, чтобы не скрипели ступени. На крыше было легче дышать. Здесь пахло глиной и остывшим хлебом. Отсюда был виден весь квартал — плоские крыши, кое-где свет, кое-где дым, кое-где чья-то одинокая фигура, сидящая над своим одиночеством.
И здесь, у низкой каменной стены, разделявшей два дома, стоял он.
Она не вскрикнула. Не отшатнулась. Она просто остановилась — и посмотрела на него так, как смотрят на то, чего уже не боишься и не ждёшь.
— Как ты здесь? — спросила она шёпотом.
— Тот же вопрос я хотел задать тебе.
— Я живу в этом доме.
— А я — в том. У сапожника Махмуда. Он мой дальний родственник. Или не родственник — я уже не помню. Он взял меня на две ночи.
— На две?
— На три, если я попрошу.
Она молчала. Он тоже. Между ними была стена — низкая, чуть выше колена. Их можно было перешагнуть. Ни один из них не сделал шага.
— Зачем ты пришёл на крышу? — спросила она.
— Затем же, зачем ты.
— Не понимаю.
— Понимаешь. Просто не хочешь говорить.
Он сел на край стены, свесив ноги на её сторону. Она не отступила. Так они оказались ближе, чем были бы стоя на одной земле. Его лицо было в тени, но она видела глаза. Янтарные. Спокойные.
— У тебя есть уд? — спросила она.
— Нет.
— А как же музыка?
— Музыка есть всегда. Я могу играть на камне. На воде. На тишине. Хочешь послушать?
Она кивнула.
И он начал. Не на инструменте — на себе. Он закрыл глаза и стал тихо, почти неслышно, напевать. Мотив был чужой — не марокканский, не андалузский, не турецкий. Он был ниоткуда. Как сам Юсуф.
Мелодия шла медленно, как верблюд по дюнам. Подымалась, опускалась, кружилась на месте. В ней было что-то от молитвы и что-то от плача. И — что-то от надежды, которая давно перестала ждать.
Джамиля слушала. Слёзы текли по её лицу, но она не замечала их. Они не были болью. Они были ответом.
Когда он закончил, стало очень тихо. Даже барабаны где-то стихли. Даже звёзды, казалось, перестали мигать.
— Как называется эта песня? — прошептала она.
— Никак. Я только что её придумал.
— Для кого?
— Для тебя.
Она перешагнула стену.
Она не помнила, как это произошло. Не помнила, кто первым коснулся. Не помнила, что говорил он, что говорила она. Помнила только: тепло. Его ладони на её лице. Его губы на её волосах. Его дыхание. Ночь вокруг — тёплая, огромная, безмолвная. И впервые за двадцать три года — ощущение того, что её кто-то видит. Не как дочь. Не как будущую жену. Не как покупателя корицы. Просто как Джамилю. Одну. Живую.
Потом он сказал:
— Я уйду через два дня.
Она знала.
— Знаю.
— Я не могу остаться.
— Знаю.
— И ты всё равно здесь.
— Да.
Он помолчал.
— Почему?
Она приподнялась на локте и посмотрела ему в лицо.
— Потому что я хочу хоть одну ночь прожить так, как будто не существует завтра. Хоть одну. Всю жизнь меня учили думать о завтра. Что будет завтра — с отцом, с домом, с мужем. Я никогда не жила сейчас. Никогда. И если эта ночь — единственная, что у меня есть, я хочу её выпить до последней капли.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Тогда давай не будем спать до рассвета.
— А что будем делать?
— Слушать. Смотреть. Запоминать.
Так они и сделали.
Глава четвёртая. Пряности уходят
Суббота, 14 марта 1936 года. Марракеш. Утро. Лавка.
Утром всё было как всегда. Даже хуже, чем как всегда. Потому что «как всегда» стало ложью. Потому что она теперь знала, как может быть иначе.
Она пересыпала перец в глиняные банки. Руки двигались правильно. Мысли — нет. Они возвращались на крышу, к его голосу, к его рукам, к тишине между двумя вздохами.
— Джамиля, — позвал отец.
— Да?
— Рашид прислал подарки. Свадебные.
Она даже не вздрогнула. Только пересыпала перец — ровно, аккуратно, до самого края.
— Что именно?
— Шёлк. Ожерелье. И выводок кур.
— Кур?
— Он шутит. У него грубый юмор. Но зато — свой дом. Свои земли. Ты будешь жить, как королева.
— Как королева в чужом королевстве, отец.
Он посмотрел на неё поверх очков. Сдвинул их на кончик носа.
— Что ты сказала?
— Ничего.
Он вернулся к бумагам. Она вернулась к перцу.
Юсуф пришёл днём. Открыто. Как покупатель. Отец был в лавке. Юсуф спросил ещё один ремешок — теперь для шахная. Отец сам принёс ему корзину. Джамиля стояла у полок с банками. Она смотрела на Юсуфа не прямо — искоса. Он смотрел на неё тоже не прямо. Но так — искоса — они сказали друг другу больше, чем сказали бы прямо.
— Из Феса приехали инструменты? — спросил Юсуф у отца.
— Я не торгую инструментами.
— Я знаю. Я спрашиваю на будущее.
— Тогда — через неделю.
— Хорошо. Я вернусь через неделю.
Он сказал это громко. Отцу. Но смотрел на неё. И в слове «вернусь» было два разных слова. Одно — для отца. Другое — для неё.
Он ушёл. Она взяла следующий мешок. Кумин. Открыла. Вдохнула. Чихнула. Отец засмеялся.
— Что ты? Простудилась?
— Нет, отец. Просто пряности.
— Пряности — это жизнь, — сказал он наставительно. — Они горькие, сладкие, острые, тёплые. Как всё, что имеет вкус.
— Как люди?
Он поднял на неё глаза. Долго смотрел. Он был не глуп. Он просто был стар. И устал.
— С людьми сложнее, — сказал он тихо. — Люди уходят.
— Да, — ответила она. — Уходят.
Она не спросила больше ничего. Он тоже.
Глава пятая. Вторая ночь
Ночь с субботы на воскресенье. Крыша.
Их вторая ночь началась в темноте и молчании. Он ждал её уже на стене, когда она вышла. Он не улыбнулся. Она тоже. Оба понимали, что осталась одна ночь после этой. Это отнимало у ночи легкость и добавляло ей вес.
— Я принёс тебе кое-что, — сказал он.
— Что?
Он показал маленький мешочек. В нём лежала горсть шафрана.
— Зачем?
— Потому что запах остаётся после человека. Когда я уйду, у тебя останется запах.
— Это жестоко.
— Это честно.
Она взяла мешочек. Развязала. Вдохнула. Закрыла глаза.
— Ты не понимаешь, — сказала она.
— Чего?
— Шафран и так вокруг меня каждый день. Я дочь торговца пряностями. Я дышу этим с рождения. Ты не выбрал мне запах, который будет памятью. Ты выбрал запах, который будет моей жизнью. Теперь каждый раз, когда я буду нюхать шафран, я буду думать о тебе. А я буду нюхать его каждый день. До самой смерти. Понимаешь, что ты сделал?
Он не ответил сразу.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Прости. Я не подумал.
— Не извиняйся. Это лучшее, что ты мог сделать.
Он удивлённо посмотрел на неё.
— Почему?
— Потому что память — это всё, что мне останется. А память должна быть живой. Не мёртвой. Шафран живой. Шафран золотой. Шафран пахнет утром и смертью одновременно. Так же, как ты.
Он долго молчал. Потом взял её руки в свои и поцеловал каждый палец. Медленно. Как будто прощался заранее.
— Я никогда никого не любил, — сказал он. — Никогда.
— И сейчас не любишь?
— Сейчас — другое. Сейчас я не знаю, как это называется. Может, любовь. Может, что-то хуже.
— Хуже?
— Хуже, потому что любовь можно пережить. А это — нет. Это останется.
— Что останется?
— Ты. Внутри. Навсегда.
Она смотрела на него долго. Потом сказала:
— Расскажи мне о себе. Всё. Что помнишь.
И он рассказал. О лодке, в которой родился. О матери, которая умерла, когда ему было четыре. Об отце, которого он никогда не видел. О дяде, который учил его играть на уде и умер от чахотки в Танжере. О женщине в Алжире, которая его любила и которую он не смог полюбить в ответ. О городах, где он играл на площадях за монеты. О днях, когда он не ел. О ночах, когда он не спал. О песнях, которые он сочинял для людей, которых больше не увидит.
Она слушала и гладила его волосы. Она не перебивала. Она просто запоминала. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох.
Когда он закончил, было уже почти светло.
— А ты? — спросил он. — Расскажи о себе.
— Что рассказывать? Я жила в этом доме всю жизнь. Я знаю, где какая пряность лежит. Я знаю, как кричит мой отец, когда злится. Я знаю, как пахнет страх.
— Ты боишься?
— Сейчас — да. Впервые. Потому что я знаю, что завтра всё снова станет как было. И это будет хуже, чем если бы тебя никогда не было.
— Я знаю.
— Тогда почему ты пришёл?
— Потому что не мог не прийти.
— Так бывает?
— Так бывает.
Она прижалась к нему. Он обнял её. И так они и заснули — на крыше, под открытым небом, под первыми птицами, которые начали перекликаться в темноте. Два человека, у которых была одна ночь.
Глава шестая. Свадебный шёлк
Воскресенье, 15 марта 1936 года. Марракеш. Дом Абдуллы.
Днём принесли свадебное платье. Алое. Как кровь. Как мак. Как всё, что горит. Расшитое золотом. Тяжёлое. Красивое. Чужое.
— Примерь, — сказала тётка. — Надо посмотреть, не надо ли подшить.
Джамиля надела. Платье сидело идеально. Как будто для неё сшили. Как будто оно всегда её ждало.
— Хороша, — сказала тётка. — Рашид будет доволен.
Джамиля смотрела в зеркало. И видела там чужую. Женщину, которую выдают замуж. Женщину, у которой не осталось ничего своего. Женщину, которая через три дня — уже через два — станет чужой женой.
Она сняла платье. Аккуратно. Повесила. Пошла в лавку.
Отец сидел над счетами. Усталый. Сгорбленный. Она смотрела на него с минуту. Потом сказала:
— Отец.
— Да?
— Я не хочу выходить за Рашида.
Он поднял голову. Медленно. Как человек, который давно ждал этого разговора и надеялся, что он не состоится.
— Хочешь — не хочешь, это не имеет значения.
— Имеет.
— Для кого?
— Для меня.
Он отложил перо. Снял очки. Потёр глаза.
— Джамиля, — сказал он тихо. — Ты не первая, кто так говорит. Я слышал это от твоей матери. Я слышал это от твоих тёток. Я слышал это от каждой женщины в этом квартале. Все не хотят. И все выходят. Потому что дом — это не чувство. Дом — это крыша. Крыша, еда, вода. Рашид даст тебе крышу. Кто ещё тебе её даст?
— Я сама.
Он посмотрел на неё долго.
— Ты не знаешь, что говоришь.
— Может быть. Но я говорю это.
Он встал. Подошёл. Положил руку ей на плечо. Тяжёлую. Сухую. Как земля.
— Есть вещи, которые не в нашей власти, — сказал он. — Это первое, что узнаёт человек. Это последнее, что он забывает. Выходи за Рашида. Живи. Терпи. Однажды ты поймёшь, что терпение — это не слабость. Это единственный способ выжить.
Она хотела сказать многое. О том, что она не хочет выживать такой ценой. О том, что она хочет жить. О том, что два дня назад она встретила человека, который показал ей, что возможно другое. Но она не сказала ничего. Потому что знала: он не поймёт. Он никогда не поймёт. Он был из другого времени. Из другого мира.
Она кивнула и ушла в заднюю комнату.
Глава седьмая. Третья ночь
Ночь с воскресенья на понедельник. Крыша.
Он ждал. Она знала, что он будет ждать. Он знал, что она придёт. Это было их последнее свидание — и они оба это знали.
— Завтра я ухожу, — сказал он.
— Я знаю.
— В Фес. А оттуда — не знаю куда.
— Знаю.
— Я хочу, чтобы ты пошла со мной.
Она молчала. Долго.
— Не могу.
— Почему?
— Потому что у меня отец. Потому что у меня дом. Потому что если я уйду — меня найдут. И тебя найдут. И убьют нас обоих. В Марракеше за такое убивают. Не наказывают — убивают. Понимаешь разницу?
Он понимал. Он был чужим, но не глупым.
— Тогда скажи мне одно, — попросил он. — Скажи, что если бы не было отца. Не было дома. Не было Рашида. Ты пошла бы?
— Пошла бы.
— Скажи ещё раз.
— Пошла бы.
Он закрыл глаза. Открыл.
— Спасибо. Этого достаточно.
— Тебе достаточно?
— Мне достаточно знать, что я был выбран. Не куплен, не взят, не украден. Выбран. Это самое большое, что может получить человек. Быть выбранным.
Она заплакала. Впервые за три ночи. Слёзы были не о нём. Слёзы были о себе. О той, которая останется. О той, которая будет носить алое платье. О той, которая будет улыбаться чужим гостям и молчать, когда хочется кричать.
Он вытер её слёзы. И сказал:
— Я хочу спеть тебе песню. Последнюю.
— Какую?
— Ту, которую я сочинил в первую ночь. Я назвал её «Восточная ночь для двоих». Для тебя и для меня. Больше её никто не услышит.
И он запел. Тихо. Медленно. Мотив, который она слышала в первую ночь, теперь был яснее. В нём было три части: первая — встреча, вторая — счастье, третья — расставание. Каждая длилась ровно столько, сколько длилась одна из их ночей.
Когда песня закончилась, солнце уже золотило восточный край неба. Муэдзин ещё не начинал, но воздух уже дрожал от близкого утра.
— Пора, — сказал он.
— Да.
Он поцеловал её — в последний раз. Не как прощаются. Как обещают вернуться. Хотя оба знали: не вернётся.
Он перешагнул стену. Она осталась. Стояла долго, пока его фигура не растворилась в утренней дымке. Потом спустилась с крыши. Легла в свою постель. Закрыла глаза.
И заснула — впервые за три ночи — глубоко и без снов.
Глава восьмая. Свадьба
Вторник, 16 марта 1936 года. Марракеш.
Свадьба была шумной. Как и все свадьбы. Барабаны. Флейты. Женщины, которые пели что-то бодрое, потому что так принято. Мужчины во дворе, которые ели и пили. Рашид рядом — тяжёлый, потный, счастливый. Он держал её руку так, как держат имущество.
Она улыбалась. Как учили. Кивала. Как учили. Пила из чужой чашки. Как учили. Танцевала на чужой земле. Как учили. Смотрела сквозь людей. Как учили — не смотреть никому в глаза.
И всё время, всё время чувствовала запах шафрана. Шафран. Золотой, тёплый, живой. Он шёл откуда-то из глубины её самой. Из-под платья, из-под кожи, из-под крови. Шафран. Запах её жизни. Запах её памяти. Запах трёх ночей.
Никто не заметил, что она плачет. Потому что улыбалась она правильно.
Глава девятая. Годы
1937–1978. Марракеш. Дом Рашида.
Она прожила в этом доме сорок два года. Родила трёх сыновей. Похоронила одного — он умер в два года от лихорадки. Вырастила двух других. Похоронила Рашида — он умер в 1953-м, тихо, во сне. Стала вдовой. Стала старшей. Стала той, к кому приходят за советом молодые жёны, которые тоже не хотят — а всё равно выходят.
Ни разу она не пожалела о том, что осталась. Потому что у неё не было выбора. И потому что она знала: если бы ушла, то потеряла бы и его тоже. А так — он остался. Внутри. В памяти. В трёх ночах, которые она никому не рассказала.
Иногда, по вечерам, она выходила на крышу. Того же самого дома. Смотрела на стену — низкую, чуть выше колена. И вспоминала его лицо. Потом возвращалась вниз. Заваривала чай с шафраном. Пилa медленно. И улыбалась — про себя. Так, как улыбаются тому, чего никто, кроме тебя, не видит.
Эпилог. Шафран
Осень 1978 года. Марракеш. Меди́на. Сук-Семарин.
На той же улице — только теперь там асфальт и электрические фонари, только теперь там туристы с фотоаппаратами и мальчишки, которые продают открытки с видами Марракеша, — в старой лавке пряностей сидела старуха.
Её звали Джамиля. Ей было шестьдесят пять. Она была худа. Смугла. С глазами, которые давно перестали бояться. На полке, где когда-то её отец держал корицу, теперь стояли маленькие стеклянные банки с шафраном. Она продавала их. Дорого. С достоинством. Туристам — с усмешкой. Местным — с уважением.
К ней часто заходили молодые женщины. Спрашивали: как жить. Как терпеть. Как не умереть внутри. Она отвечала коротко:
— Терпение — это не слабость. Это способ выжить. Но если у вас есть хоть одна ночь, за которую вы готовы отдать всё, — держитесь за неё. Она проведёт вас через всю жизнь.
Однажды в лавку вошёл молодой человек. Худой. Смуглый. С потёртым футляром уд в руках.
— Простите, — сказал он. — Я ищу ремешок.
Она посмотрела на него. Долго. Как будто впервые за сорок два года увидела кого-то, кого знала.
— Ремешки — в задней комнате, — сказала она. — За мешками с перцем.
Он пошёл. Она осталась стоять. Взяла щепотку шафрана. Поднесла к лицу. Вдохнула.
Шафран пах. Как всегда. Тёплый. Золотой. Живой. Как ночь. Как жизнь. Как всё, что остаётся.
Она улыбнулась — про себя. И вернулась к покупателям.
Три ночи. Одна жизнь. Одни и те же звёзды.
Что осталось — знает только тот, кто был там.
А кто не был — тому и не надо знать.
