Океан никогда не молчит. Даже в самую тихую ночь, когда луна висит над водой, как потускневшая серебряная монета, а ветер не смеет потревожить поверхность — даже тогда океан говорит. Он шепчет, он стонет, он поет на частотах, которые человеческое ухо не способно различить, но которые проникают сквозь плоть, сквозь кости, сквозь ту самую жабреную дрянь, что засела в клетках Кевина Московица много лет назад, когда он был просто мальчишкой из Флориды, который хотел плавать быстрее всех.
Теперь он сидел на краю пирса в забытом богом портовом городке где-то на побережье Мэна. Соль въелась в его черный гидрокостюм, который он не снимал уже трое суток, потому что без него кожа начинала чесаться и шелушиться, как у змеи, которая забыла, когда линяла в последний раз. Вода плескалась внизу, и Кевин смотрел на нее немигающим взглядом, чувствуя, как что-то внутри него — то самое, что когда-то сделало его Пучиной — отчаянно тянется к глубине. Манит, зовет, обещает покой.
— Не сегодня, — прошептал он в темноту. — Сегодня я буду страдать на суше. Как человек.
Человек. Смешное слово для того, кто может дышать под водой, разговаривать с кальмарами и чувствовать движение течений за сотни миль. Человеком его не называли с тех пор, как в семнадцать лет он выиграл свои первые соревнования по плаванию с нечеловеческим результатом, и Vought приехала к нему домой с контрактом на десять страниц мелким шрифтом. Его мать плакала от счастья. Отец — от гордости. А Кевин просто смотрел на аквариум с золотыми рыбками у себя в комнате и думал: «Они меня поймут. Рыбы. Они всегда понимали».
Где-то вдалеке, за линией горизонта, небо начинало светлеть. Кевин не спал уже вторую ночь. Не потому что не мог — его тело, напичканное сывороткой V, нуждалось всего в трех часах сна в сутки, — а потому что стоило ему закрыть глаза, как он видел их. Тимоти. Его друг. Его брат по океану. Огромная, доверчивая голова, высовывающаяся из воды, глаза, полные преданности, и его собственные руки, которые тогда, в том дурацком интервью, когда Старлайт смотрела на него с таким отвращением, что он чувствовал это кожей — его руки, которые под руководством продюсеров сделали то, что превратило его жизнь в ад.
— Ты не убивал его, — сказал он себе вслух, и голос его дрогнул. — Ты просто… ты делал шоу. Ты выполнял приказы. Это не ты. Это был Пучина. А Пучина — это персонаж. Костюм. Маска.
Но внутри костюма был он. Кевин. Тот самый мальчик, который в детстве спасал медуз, выброшенных на берег, и плакал, когда не получалось. Тот самый мальчик, который разговаривал с крабами на пляже и давал им имена. И этот мальчик — нет, не Пучина, не член Семерки, не посмешище, не изгой — этот мальчик взял своего друга и заставил его задохнуться на глазах у миллионов зрителей.
Кевин сжал голову руками. Вода внизу плескалась все громче, будто океан требовал его внимания. Будто Тимоти звал из глубин.
— Я знаю, — сказал он, обращаясь к воде. — Я знаю, что я чудовище. Ты не должен мне напоминать.
Он провел ладонью по лицу, ощутив щетину — три дня без бритья давали о себе знать. В Семерке у него был личный стилист, который появлялся в гримерке каждый день в шесть утра с горячими полотенцами и дорогой пеной для бритья. Теперь у него был только дешевый одноразовый станок из придорожной закусочной и вода из-под крана в номере мотеля, который сдавался почасово. Ирония. Когда ты на вершине, мир вытирает тебе задницу. Когда ты падаешь, ты даже не можешь нормально побриться.
— Зачем ты сюда приехал? — спросил он себя. — Мечтал о реабилитации? Думал, что если вернешься к океану, он тебя простит?
Где-то под водой, на глубине, которую даже его глаза с трудом различали в предрассветной мгле, проплыла тень. Кит? Акула? Или просто игра света? Кевин задержал дыхание — этот старый рефлекс, который включался всякий раз, когда он чувствовал присутствие крупного морского существа. Не потому что боялся. А потому что хотел говорить. Хотел объяснить. Хотел попросить прощения у всего океана сразу.
Тень прошла мимо, не остановилась.
Кевин выдохнул. Горько, сухо, как выдох человека, который только что понял, что его никто не слушает.
Он вспомнил свой первый день в Семерке. Как сейчас помнил — свет софитов, запах озона от спецэффектов, и Мать Молока — нет, не ту, настоящую, а ту, что стояла за кулисами и командовала парадом. И Стэна Эдгара, который смотрел на него так, будто оценивал, сколько долларов можно выжать из его жабр за ближайший квартал. Кевин тогда был наивным, думал, что слава — это когда тебя любят. Оказалось, слава — это когда твоим лицом продают хлопья для завтрака и страховые полисы.
— Пучина, — повторил он свое прозвище, пробуя на вкус каждую букву. — Член Семерки. Любимец детей. Защитник океанов.
Последнее было самым большим фарсом. Какой из него защитник океанов, если он лично задушил одного из его обитателей? Если он годами закрывал глаза на то, как Vought сбрасывала токсичные отходы в море, потому что ему платили за молчание? Если он стоял и улыбался, пока нефтяные вышки качали черную смерть прямо в жабры его друзей?
— Ты не защитник, — сказал он себе, и голос его стал жестче. — Ты прихвостень. Ты — декорация. Ты — клоун в обтягивающем костюме, которого позвали на вечеринку только для того, чтобы над ним посмеяться.
Он знал, что это правда. Знал это каждый раз, когда Хоумлендер смотрел на него — тем своим взглядом, который проходил сквозь, будто Кевин был прозрачным, будто его вообще не существовало. Знал, когда А-Трейн называл его «аква-чудаком» за спиной. Знал, когда Мать Молока (опять она) закатывала глаза на его предложениях по защите морской среды. Он знал. Но он терпел. Потому что где еще ему было быть? Где еще было место для человека, который может разговаривать с рыбами и дышать под водой? В цирке? В аквариуме? В научной лаборатории, где его препарировали бы в поисках секрета V-сыворотки?
Солнце, наконец, показалось из-за горизонта, и его первые лучи упали на воду, превратив серую гладь в расплавленное золото. Кевин зажмурился — слишком ярко, слишком больно для глаз, привыкших к темноте и глубине. Когда он снова открыл их, мир стал другим. Светлым, обманчиво-чистым. Таким, каким его хотели видеть люди. Таким, каким никогда не было дно океана.
— Знаешь, Тимоти, — сказал он, обращаясь к пустоте, — я иногда думаю, что ты был счастливее меня. Ты жил в океане, не зная о контрактах, рейтингах и опросах общественного мнения. Ты просто… существовал. Ел, спал, плавал. А я… я запутался. Я даже не знаю, чего хочу на самом деле.
Волна лизнула сваи пирса, оставив на дереве полоску пены.
— Я хочу, чтобы меня любили, — признался он. — Не как Пучину. Как Кевина. Но Кевин — это никто. Кевин — это мальчик из Флориды, который слишком много времени проводил под водой. Кевина никто не знает. И тот, кого знают — Пучина — он всех бесит. Он слабак. Он неудачник. Он жалкий.
Кевин сплюнул в воду. Плевок был желчным, с привкусом кофе, который он пил четыре часа назад в круглосуточной закусочной. Слюна растворилась в соленой воде, и Кевину показалось, что он чувствует, как океан отторгает его. Как тысячи маленьких организмов, которые составляют эту гигантскую живую систему, шепчут: «Уходи. Ты нам не нужен. Ты предатель».
И он бы ушел. Ушел бы далеко, туда, где суша кончается и начинается бесконечная синева, где нет людей, нет камер, нет контрактов и рейтингов. Где есть только он и океан. Но он не мог. Потому что Vought вживила ему под кожу чип слежения еще на первом курсе реабилитации, и если он попытается исчезнуть, его найдут. Или убьют. Или, что еще хуже, заставят работать в отделе по связям с общественностью, раздавая автографы в торговых центрах.
Он встал с пирса. Ноги затекли, колени хрустнули — тридцать два года, а чувствуешь себя на все пятьдесят. Вся эта суперсила не спасает от скрипа в суставах, когда сидишь на холодном дереве пять часов кряду. Кевин потянулся, и его позвоночник издал звук, похожий на треск льда.
— Ладно, — сказал он. — Хватит нытья. Пора быть большим мальчиком.
Но «быть большим мальчиком» означало вернуться в мотель, принять душ (но не слишком долгий, потому что горячая вода кончалась через пять минут), надеть свежий гидрокостюм (второй из трех, которые у него были) и поехать на встречу с агентом, который должен был сообщить ему, где он будет выступать на этой неделе. Детский праздник в Огайо. Открытие торгового центра в Айове. Участие в корпоративе какой-то страховой компании, где пьяные менеджеры будут тыкать в него пальцами и просить «поговорить с их золотой рыбкой». Жизнь. Настоящая жизнь супергероя, который скатился со дна (каламбур не намеренный) и теперь пытается выгрести веслами.
Он уже сделал шаг по направлению к своей старой раздолбанной «Хонде», припаркованной у обочины, как вдруг что-то изменилось. Вода под пирсом вспучилась, будто огромный пузырь воздуха поднялся с глубины, и Кевин замер. Его жабры — те самые, что прятались за ушами, когда он был на суше, — дрогнули, раскрываясь, и он вдохнул воздух, смешанный с океанской солью, с йодом, с чем-то еще. С чем-то, чего он не чувствовал годами.
С тоской. Океанской тоской. Не своей — чужой.
— Кто здесь? — спросил он, оборачиваясь.
Вода успокоилась. Только круги расходились от того места, где что-то только что было. Кевин подошел к краю пирса, наклонился, всматриваясь в глубину. Его глаза, усиленные V, прорезали толщу воды на добрых тридцать метров, но он ничего не видел, кроме песка, водорослей и пары испуганных крабов, которые разбегались в разные стороны.
— Мне показалось, — прошептал он. — Ты сходишь с ума, Московиц. Поздравляю.
Он уже собирался уйти, когда услышал звук. Не плеск, не шорох, а звук — высокий, пронзительный, похожий на крик дельфина, но более низкий, более горловой. Звук, который Кевин узнал бы из тысячи. Крик кита. Кит, который звал на помощь.
И не просто кит. Тот самый кит.
— Тимоти? — выдохнул Кевин, и его сердце пропустило удар. — Нет. Не может быть. Ты мертв. Я убил тебя. Своими руками. Я…
Звук повторился, ближе, громче, и теперь Кевин понял, что это не его воображение. Под водой, в мутной глубине, проступил силуэт. Огромный. Медленный. Грузный. И знакомый до боли.
Кевин сглотнул. Его ладони вспотели, несмотря на утреннюю прохладу. Он хотел бежать. Хотел закрыть глаза и проснуться в мотеле, поняв, что это был очередной кошмар, которых у него было множество за последние два года. Но он не побежал. Потому что если Тимоти действительно выжил, если этот крик был настоящим — тогда у Кевина был шанс. Шанс попросить прощения. Шанс все исправить. Или, по крайней мере, попытаться.
Он шагнул с пирса. Не в воду — он пока не был готов войти в воду, где его ждала тень прошлого. Он шагнул обратно на деревянный настил и опустился на колени, свесив голову вниз, как молящийся перед алтарем.
— Тимоти? — позвал он шепотом, но шепот разнесся под водой с такой силой, будто он кричал в мегафон. Его суперспособность — та самая, которой он почти никогда не пользовался, потому что говорить с рыбами казалось всем дурацкой и бесполезной. Сейчас она была единственным мостом между ним и тем, кого он предал.
Силуэт замер. Какое-то время ничего не происходило — только круги расходились по воде, да чайки кричали где-то вдалеке. А потом из глубины начало подниматься нечто. Сначала Кевин увидел глаз — огромный, размером с его голову, черный, влажный, смотревший прямо на него. Потом — голову, покрытую шрамами и наростами. Потом — тело, на котором не хватало целых кусков плоти, будто кто-то выгрызал их огромными зубами.
Это был Тимоти. Или то, что от него осталось.
Кит всплыл почти к самой поверхности, так что его спина показалась из воды, блестя мокрой кожей. Он был меньше, чем Кевин помнил — наверное, из-за травм, из-за того, что не мог нормально питаться. Его левый глаз был мутным, почти белым — он ослеп на него. А на груди, там, где Кевин когда-то сжимал его своими голыми руками, остались багровые рубцы, которые не зажили до конца.
— Боже, — прошептал Кевин. — Тимоти. Что они с тобой сделали?
Кит издал звук — жалобный, низкий, похожий на всхлип. И Кевин понял. Не словами — сердцем. Тимоти не умер. Его выбросило на берег после того злополучного шоу, и какие-то добрые люди (или не добрые, а просто неравнодушные) помогли ему вернуться в океан. Но Vought, узнав об этом, не стала помогать. Зачем? Кит, который выжил после убийства в прямом эфире, был неудобным напоминанием. Его нужно было убрать. Но убирать напрямую — слишком рискованно. Поэтому они просто… бросили его. Оставили умирать медленно, от ран, от инфекции, от одиночества.
— Я не знал, — сказал Кевин, и слезы потекли по его щекам — горячие, соленые, почти такие же соленые, как океан. — Я не знал, что ты жив. Я думал… я думал, что убил тебя. И я… я ненавидел себя за это. Каждый день. Каждую ночь.
Кит моргнул здоровым глазом, и в этом взгляде не было злобы. Была боль — огромная, как сам океан. И было недоумение: «Почему? Зачем ты сделал это со мной, друг?»
Кевин не мог ответить. Не мог объяснить, что такое страх перед боссами, что такое контракт, который подписываешь в семнадцать лет и который связывает тебя по рукам и ногам на всю жизнь. Не мог рассказать о кастингах, где тебя оценивают как кусок мяса, о пиар-менеджерах, которые говорят, что делать, что говорить, во что верить. Не мог описать ту пустоту внутри, которая появляется, когда ты так долго притворяешься кем-то другим, что забываешь, кем был на самом деле.
— Я испугался, — выдохнул он наконец. — Я испугался, что меня выкинут из Семерки. Что я потеряю все. Что я останусь никем. И я сделал это. Потому что они сказали мне, что это просто «шоу». Что ты не настоящий. Что ты — просто анимированный робот, специально созданный для этого номера.
Он засмеялся — горько, надрывно, и смех этот был страшнее любого плача.
— Но ты был настоящим. Ты всегда был настоящим. А ненастоящий был я. Весь этот костюм, все эти улыбки, все эти интервью — фальшивка. А ты… ты просто плыл по течению и радовался жизни. И я убил тебя за это. За то, что ты был настоящим.
Кит издал еще один звук, и Кевин понял, что это было не обвинение. Это было приглашение. Кит наклонил голову, подставляя здоровый бок, и Кевин вспомнил, как много лет назад, еще до Семерки, до славы и падения, он плавал с китами. Они подпускали его к себе, доверяли ему, разрешали касаться их огромных, теплых тел. И он чувствовал себя частью чего-то большего. Частью мира, в котором не было лжи и предательства. Частью океана.
— Ты хочешь, чтобы я спустился? — спросил он дрожащим голосом.
Кит тихонько пискнул — утвердительно.
Кевин посмотрел на воду. На свой гидрокостюм, который промок, пока он сидел на пирсе, и теперь неприятно лип к телу. На свои руки, которые до сих пор помнили, как сжимали горло Тимоти. На шрамы на груди кита — свои собственные отпечатки.
— Я не заслужил этого, — сказал он. — Я не заслужил твоего прощения.
Кит молчал. Не уходил, не нырял, просто смотрел на него черным влажным глазом, в котором отражалось утреннее небо.
— Ладно, — сказал Кевин и, не дожидаясь, пока страх снова возьмет верх, прыгнул с пирса.
Холод воды ударил по лицу, по жабрам, и они раскрылись на полную, впуская соленую влагу в легкие, которые на суше работали как обычные человеческие, но под водой превращались в мощные насосы, перекачивающие кислород из воды. Кевин поплыл к киту, медленно, неуверенно, как в первый раз, когда он нырнул в океан без маски и ласт, поняв, что ему не нужны никакие приспособления.
Тимоти ждал. Когда Кевин подплыл достаточно близко, чтобы коснуться его израненного бока, кит издал низкий, урчащий звук — тот самый, который Кевин называл «китовым мурлыканьем». Это был звук доверия. Звук, который киты издают только тем, кого считают своими.
— Прости меня, — прошептал Кевин, прижимаясь лбом к теплой коже. — Прости меня, брат.
Вода вокруг них окрасилась в золотой цвет от поднимающегося солнца, и на несколько минут Кевин забыл, кто он и где находится. Остались только он, кит и океан. Та самая святая троица, которая когда-то составляла смысл его жизни. До того, как Vought, слава и продажные девки.
— Я все исправлю, — сказал он, отстраняясь и глядя в здоровый глаз Тимоти. — Я не знаю как, но я обещаю. Я больше не буду их марионеткой. Я не буду делать то, что они говорят. Я буду… я буду защищать тебя. И всех, кто в океане. По-настоящему. Не на камеру.
Кит моргнул. Медленно, важно, будто подписывал договор, скрепленный печатью всего моря.
Кевин улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне. Не для пресс-конференции, не для соцсетей, не для того, чтобы кто-то подумал, что он «хороший парень». Просто улыбнулся, потому что в груди вдруг стало тепло, и это тепло не имело ничего общего с V-сывороткой или его суперсилой. Это был просто человеческий отклик на прощение. Надежда, что даже после всего дерьма, которое он натворил, можно начать сначала.
Они плавали вместе около часа. Кевин гладил шрамы Тимоти, и они говорили — не словами, а образами, чувствами, воспоминаниями. Кит показывал ему места, где Vought сбрасывала отходы, и Кевин фотографировал их на свой водонепроницаемый телефон (единственная полезная вещь, которую он сохранил от своих старых «супер-гаджетов»). Кит показывал ему стаи рыб, которые мутировали из-за химикатов, и Кевин чувствовал, как гнев поднимается в нем — горячий, очищающий гнев, который он всегда боялся проявлять, потому что боялся последствий.
— Больше никаких последствий, — сказал он себе. — Я уже на дне. Мне нечего терять. Кроме тебя.
Тимоти, словно услышав, ткнулся носом в его плечо, едва не отправив Кевина в кувырок.
— Ладно, — рассмеялся Кевин, выныривая на поверхность. — Мне пора. У меня встреча с агентом. Детский праздник в Огайо. Но я вернусь. Обещаю.
Кит издал прощальный звук, и его огромное тело медленно погрузилось в воду, исчезая в утренней дымке. Кевин смотрел ему вслед, пока не осталась только рябь на воде.
Он вылез на берег — не на пирс, а прямо на песчаный пляж, который оказался в сотне метров от того места, где он припарковал машину. Гидрокостюм был мокрым и тяжелым, в ботинках хлюпала вода, но Кевин чувствовал себя легче, чем за последние два года. Легче и чище. Будто океан смыл с него не только соль, но и грязь, которая налипла за годы лжи и предательства.
Он шел по пляжу, оставляя за собой мокрые следы, и думал о том, что будет дальше. Детский праздник в Огайо. Открытие торгового центра в Айове. Корпоратив страховой компании. Он будет улыбаться, пожимать руки и раздавать автографы. Но внутри у него будет знать: есть кое-что поважнее. Кое-кто поважнее. Тот, кого он предал, но кто все равно дал ему второй шанс.
— Ты еще не спасен, Московиц, — сказал он себе, садясь в машину. — Ты все еще кусок дерьма. Но, может быть, у тебя есть шанс перестать им быть.
Двигатель завелся не сразу — старая «Хонда» капризничала по утрам, особенно после ночи у океана, когда соль проникала во все щели. Кевин дал газу, вырулил на трассу и поехал в сторону мотеля, размышляя, успеет ли он переодеться до встречи с агентом. В зеркале заднего вида океан сверкал на солнце, и Кевину показалось, что на горизонте, у самой кромки воды, мелькнул огромный плавник. Он улыбнулся и прибавил скорость.
Впереди были Огайо, Айова и куча других мест, где его никто не ждал и где он был никем. Но позади — океан. Океан, который простил его. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий вдох. И следующий. И еще один.
Потому что, как он понял этим утром, сидя на корточках перед китом, который должен был быть мертв, настоящая суперсила не в лазерах, не в полетах, не в нечеловеческой силе. Настоящая суперсила — в умении просить прощения. И в умении прощать. Даже когда кажется, что прощать некого. Даже когда кажется, что ты сам — чудовище, недостойное даже собственного отражения в воде.
Вода, в отличие от людей, не лжет. Она просто отражает то, что есть. И сегодня Кевин впервые за долгое время посмотрел на свое отражение в луже на парковке мотеля и не отвернулся. Он увидел там не Пучину, не члена Семерки, не посмешище, а просто человека. Уставшего, потерянного, но все еще живого. И, возможно, заслуживающего еще один шанс.
Хотя бы потому, что океан сказал «да». А океан не ошибается. Никогда.
