Великолепный век Серия 10. Охота на тень

Великолепный век Серия 10. Охота на тень
Хюррем и День-Ага начинают ночную охоту на убийцу, внедрённого Махидевран. После напряжённого поиска они вычисляют предателя — им оказывается старый янычар, служивший во дворце ещё при отце Сулеймана.

Сальвадор Дали и тающий час: мистический рассказ

Сальвадор Дали и тающий час мистический рассказ
Что, если время — это не тикающая стрелка, а податливая плоть, стекающая с вечности под жарким солнцем? Именно в такой момент кризиса и тоски Сальвадор Дали разглядел в растекающемся камамбере свою самую знаменитую одержимость.

Великолепный век Серия 9. Кровавый след

Великолепный век Серия 9. Кровавый след
Махидевран находит убежище при дворе персидского шаха и начинает плести новый заговор против Хюррем, используя иностранные связи. Хюррем узнаёт об этом через перехваченные письма и убеждает Сулеймана начать

Почему Кафка просил сжечь своё последнее письмо

Почему Кафка просил сжечь своё последнее письмо
Знаете ли вы, что даже гениальный Кафка настолько сомневался в себе, что готов был уничтожить саму возможность нашего знакомства с его внутренним миром? Откройте для себя тревожную тишину пражской комнаты

Хемингуэй в последний день в Испании: рассказ о прощании

Хемингуэй в последний день в Испании рассказ о прощании
Когда полуденный зной Мадрида ворвался в окна номера, словно нетерпеливый гость, Хемингуэй в последний раз вдохнул горьковатый запах нагретого камня и понял, что оставляет в этой стране часть своей души

Великолепный век Серия 8. Двойная игра

Великолепный век Серия 8. Двойная игра
После свадьбы и раскрытия покушения Хюррем наслаждается триумфом, но понимает, что враги не сдались. Валиде предлагает ей союз против Махидевран, и Хюррем соглашается, понимая, что общий враг сильнее личных обид.

Фрида Кало: история боли, которая превратилась в картины

Фрида Кало история боли, которая превратилась в картины
Загляните в мир, где физическая мука и душевные раны не ломали, а плавились в тигле таланта, превращая Фриду Кало в легенду. Каждый мазок её кисти был не просто искусством, а откровенным дневником женщины