Белый купол огромного молитвенного шатра посреди выкошенного поля под Юнисом светился изнутри мягким, теплым золотом, словно инопланетный корабль, опустившийся в грязь Луизианы. Под брезентовым сводом, пропахшим сырыми опилками, дешевым одеколоном и горячим человеческим потом, покачивались в едином ритме сотни прихожан.
На деревянном помосте стоял проповедник Джоэл Терио — высокий, широкоплечий мужчина в безупречном светлом костюме, чей баритон легко перекрывал гул органа. Он говорил не просто о спасении; он вколачивал каждое слово в воздух, словно гвозди в сосновую доску, широко раскидывая руки и призывая паству отринуть мирскую суету ради вечности. Люди вокруг плакали, воздевали ладони к парусиновому потолку, закрывали глаза в благоговейном трансе.
Два детектива полиции штата стояли в самом конце прохода, у откинутого полога входа, резко выделяясь в этой толпе своими серыми плащами и усталыми, колючими взглядами.
Мартин Харт смотрел на сцену с каким-то затаенным, почти детским уважением человека, воспитанного в южной протестантской традиции, хотя его собственные мысли то и дело возвращались к вчерашней ночи в съемной квартире Лизы Трэглиа. Раст Коул, засунув руки глубоко в карманы, разглядывал ревущую толпу с холодным прищуром энтомолога, склонившегося над раскопанным муравейником.
— О чем ты думаешь, Коул? — вполголоса спросил Марти, не поворачивая головы. — Только давай без своих больничных диагнозов.
Раст медленно обвел взглядом ряды людей со слезами на глазах.
— Я вижу определенную склонность к ожирению и бедности, Марти, — тихо ответил он. — И огромную жажду сказок. Люди настолько напуганы собственной ничтожностью, что готовы отдать последние десять долларов из зарплаты человеку на сцене, лишь бы он пообещал им, что в конце книги все закончится хорошо.
— И по-твоему, если люди перестанут ходить сюда, мир станет лучше? — нахмурился Марти. — Ты хоть представляешь, что удерживает большинство из них от того, чтобы перегрызть друг другу глотки?
— Если единственное, что удерживает человека от дурного поступка — это ожидание божественной награды, брат, то этот человек — просто кусок дерьма, — отрезал Раст. — И я предпочитаю, чтобы как можно больше таких ублюдков выходили на чистую воду, а не прятались за гимнами. Это перенос ответственности. Попытка засунуть свой страх в чужую коробку.
Когда служба закончилась и толпа потянулась к выходу, детективы прошли за кулисы шатра, где Джоэл Терио вытирал вспотевшее лицо махровым полотенцем.
Узнав, что перед ним полиция штата, расследующая гибель Доры Лэнг и пожар в его старой церкви на болотах, пастор помрачнел. Оказалось, он ушел из церковного совета преподобного Билли Ли Таттла пару лет назад, основав собственную передвижную миссию после того, как наткнулся в бухгалтерии и архивах прихода на странные вещи, о которых ему велели молчать.
— Дора приходила к нам несколько раз прошлой осенью, — рассказал Терио, глядя на фотографию убитой. — Она действительно искала утешения, читала Писание, улыбалась. Но она приходила не одна. С ней всегда был высокий мужчина. Он не заходил внутрь шатра — обычно стоял у края поля или ждал ее в тени деревьев.
— Как он выглядел? — тут же подался вперед Раст, раскрывая свой огромный блокнот.
— Крупный, очень высокий, сутулый, — припомнил проповедник. — Девочки из хора шептались, что у него страшное лицо. Вся нижняя часть щек и челюсть от уха до уха были обезображены глубокими старыми шрамами — то ли от ожогов, то ли от ножа. Будто кожа расплавилась и стянулась узлами.
Марти и Раст переглянулись. В памяти обоих тут же всплыли слова старика-соседа возле дома пропавшей Мари Фонтено: «Великан с лицом, словно из макарон».
В две тысячи двенадцатом году Растин Коул сидел за столом для допросов, вырезая перочинным ножом из пустой алюминиевой банки Lone Star маленькую плоскую фигурку человека. Жесть тихо поскрипывала под лезвием, и этот звук действовал на Томаса Папанию и Мейнарда Гилбо сильнее любого крика.
— Вы тогда установили личность этого высокого человека со шрамами? — спросил Гилбо, постукивая пальцем по папке с делом.
— Мы составили фоторобот и разослали ориентировки по всем приходам от Лафайета до побережья, — спокойно ответил Раст, сгибая оловянному человечку тонкие ноги и ставя его на стол рядом с тремя такими же фигурками. — Но пока патрульные трясли местных бродяг, я понял одну простую вещь: нужно перестать бегать за тенями в кустах и посмотреть в корень. Все, что мы нашли — рога, спирали, деревянные сети — было языческим языком, на котором убийца разговаривал сам с собой. Мне нужно было найти другие его фразы.
Следующие трое суток в девяносто пятом году Раст провел в подвальном архиве управления, не выходя даже на обед. Он обложил свой стол сотнями черно-белых фотографий с мест преступлений, протоколами вскрытий и отчетами коронеров за последние пятнадцать лет. Его воспаленные глаза скользили по снимкам утопленников, жертв автокатастроф и передозировок.
И на исходе третьей ночи он нашел то, что искал.
Фотография тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года из прихода Иберия: тело восемнадцатилетней девушки по имени Рианна Оливье, выловленное из затопленного карьера после наводнения. Местный коронер списал все на несчастный случай — якобы девушку унесло течением, а спину и живот разодрало о подводные коряги и старую колючую проволоку.
Но когда Раст поднес увеличительное стекло к зернистому снимку ее поясницы, он увидел под кровоподтеками знакомую полустертую спираль, а в протоколе осмотра берега, написанном мелким почерком в самом низу страницы, значилась строчка: «В кустарнике над водой обнаружены три пирамидальные конструкции из перевязанных веток, предположительно оставленные местными охотниками на птицу».
Когда утром Марти пришел на работу с бумажным стаканчиком кофе и круассаном, Раст молча положил перед ним оба снимка — Доры Лэнг и Рианны Оливье.
— Боже правый… — прошептал Марти, отставляя стаканчик. — Восемь лет разницы. Кесада должен немедленно дать нам людей.
Майор Кен Кесада, глянув на снимки, больше не спорил. Угроза того, что комиссия Таттла заберет дело, отступила на задний план: теперь у них в руках официально был серийный убийца, охотящийся в болотах Луизианы почти десятилетие.
В тот же день детективы отправились на залитые водой низины, где в деревянном доме на сваях, окруженном ловушками для раков и ржавыми лодочными моторами, жил дед погибшей девушки. Старик сидел на крыльце, чинил сеть и разговаривал на густом смеси английского и каджунского французского.
— Рианна была тихой пташкой, — покачал головой старик, глядя на мутную воду канала. — Училась в той хорошей христианской школе, что открыл фонд пастора Таттла — Light of the Way. Называлась «Свет Пути». Потом школу закрыли после шторма в восемьдесят восьмом, а Рианна сбежала из дома со своим парнем, Реджи Леду.
— Где сейчас эта школа? — спросил Раст.
Старик махнул рукой в сторону густых кипарисовых зарослей на западе: — Да там же, в лесу у старой дороги. Здание давно заброшено, крыша протекла, кругом один бурьян. Никто туда не ездит.
Пока Раст с головой уходил в трясину старых архивов, собственная жизнь Мартина Харта в те дни трещала по швам, как перетянутая струна.
В пятницу вечером Мэгги устроила двойное свидание в шумном придорожном баре с живой кантри-музыкой, решив познакомить Раста со своей подругой по больнице. Раст, одетый в свой единственный строгий костюм, сидел за столиком прямой и напряженный, но вел себя удивительно вежливо, почти не пил и внимательно слушал девушку.
А вот Марти места себе не находил. Через прокуренный зал, у стойки бара, он увидел Лизу Трэглиа — и она была не одна. Высокий парень в джинсовой куртке обнимал ее за талию, шептал что-то на ухо, а Лиза смеялась и время от времени бросала на столик Харта быстрые, вызывающие взгляды.
С каждым бокалом виски кровь стучала в висках Марти все сильнее. Ревность — глупая, собственническая, лишенная всякой логики ревность женатого мужчины к своей любовнице — сжигала его изнутри. Он грубо оборвал разговор за столом, огрызнулся на Мэгги, когда та попыталась положить руку ему на плечо, и испортил вечер всем четверым.
А в два часа ночи, когда Мэгги и дочери уснули, Марти выскользнул из дома, сел в машину и на полной скорости помчался к дому Лизы.
Он не стал звонить в дверь — просто ударил плечом в хлипкий замок, выбив щеколду вместе со щепками косяка, и ворвался в спальню. Полуголый ухажер Лизы вскочил с постели, но Марти, тяжело дыша и сверкая налитыми кровью глазами, схватил парня за горло, прижал к стене и ткнул ему под ребра полицейский жетон.
— Пошел вон отсюда, щенок, пока я не оформил тебе сопротивление при аресте! — прорычал он, едва сдерживаясь, чтобы не пустить в ход кулаки.
Когда перепуганный парень выскочил за дверь, прижимая к груди ботинки, Лиза встала посреди комнаты, закутавшись в простыню. В ее глазах стояли злые слезы.
— Ты совсем рехнулся, Марти?! — крикнула она. — У тебя жена и двое детей! Ты мне кто — муж?! Какое ты имеешь право ломать мне дверь?!
Марти стоял посреди разгромленной спальни, тяжело переводя дух и глядя на свои дрожащие кулаки. Впервые за долгое время он вдруг с пугающей ясностью увидел себя со стороны — не защитника семьи и закона, а обычного ночного громилу, застрявшего между двумя женщинами, ни одной из которых он не мог дать правды.
На следующее утро они разделились у заброшенной школы «Свет Пути».
Бетонное двухэтажное здание стояло в глубине одичавшего парка, окруженное ржавой сеткой-рабицей. Стены были исписаны граффити, окна первого этажа заколочены гнилой фанерой, а на широком школьном поле трава вымахала по пояс.
Только у самого края леса трава была аккуратно скошена. Там, тарахтя мотором в утренней тишине, медленно ползла старая садовая газонокосилка. За ее рычагами сидел грузный, широкоплечий мужчина в грязном комбинезоне, с густой рыжеватой бородой, скрывавшей нижнюю часть лица.
Марти остался в здании школы, чтобы просмотреть брошенные в подвале коробки с учебными ведомостями, а Раст направился через поле к косильщику.
Мужчина заглушил мотор, когда детектив подошел ближе, и вытер лоб промасленной тряпкой. От него пахло бензином, прелой травой и старым потом.
— Утро доброе, — Раст показал значок полиции штата. — Не подскажете, кто сейчас отвечает за эту территорию?
— Фонд преподобного Таттла, сэр, — ответил бородач низким, чуть певучим голосом, глядя на Раста сверху вниз с сиденья косилки. — Моя семья присматривает за здешними приходами и школами уже много лет. Меня зовут Эррол. Нужно следить, чтобы трава не забивала дренаж, иначе весной фундамент размоет.
— Вы работали здесь до восемьдесят восьмого года, когда школа еще была открыта?
— Нет, сэр, тогда этим занимался мой отец, — Эррол спокойно посмотрел мимо Раста на заколоченные окна второго этажа. — Я просто кошу траву по подряду раз в месяц. Тут давно никого не бывает, разве что подростки иногда лазят да бродяги от дождя прячутся.
В этот момент внутри пустого здания школы Раст… то есть Марти, поднявшийся на второй этаж с фонариком в руке, замер посреди длинного, залитого полумраком коридора.
На полу, среди битого стекла и птичьего помета, а также на облупившихся стенах бывших классов лежали и висели десятки сплетенных из веток «чертовых сетей». А на черной школьной доске в крайнем кабинете кто-то мелом и углем вывел гигантские круги и кривые спирали.
Их прервал внезапный треск полицейской рации на поясе Марти. Диспетчер из Лафайета скороговоркой передавал срочную сводку по их вчерашнему запросу на имя Реджинальда Леду.
Марти выбежал из здания школы на крыльцо и махнул рукой Расту, который все еще стоял у газонокосилки в ста метрах от входа: — Раст! Коул, бегом к машине! У нас попадание по базе!
Раст коротко кивнул бородатому косильщику и, даже не обернувшись, быстрым шагом направился к седану.
Эррол остался сидеть на своей косилке. Он медленно снял рабочие перчатки, проводил взглядом отъезжающую машину детективов, и когда пыль над дорогой улеглась, под его густой рыжей бородой в солнечном свете отчетливо проступили белесые, стянутые узлами шрамы, уродовавшие всю нижнюю челюсть.
— У моей семьи здесь глубокие корни… — тихо пробормотал он в пустоту и снова дернул стартер мотора.
В салоне машины Раст на коленях листал распечатку тюремного досье, которую им только что передали по факсу через ближайший пост дорожной полиции.
— Реджинальд Мари Леду, тридцать пять лет, — читал Раст, пока Марти гнал машину на предельной скорости обратно к городу. — Бывший парень Рианны Оливье. Кустарный химик, варит метамфетамин и синтетический ЛСД высшего качества — точно такую же смесь нашли в крови Доры Лэнг. А теперь угадай, с кем этот ублюдок делил камеру в тюрьме в Боссье-Сити восемь месяцев подряд в позапрошлом году?
Марти покосился на напарника: — Не тяни, Раст!
— С Чарли Лэнгом. Бывшим мужем Доры. Чарли показывал сокамернику фотографии своей жены, хвастался ею, а когда Леду вышел по условно-досрочному в прошлом марте, он тут же исчез с радаров своего инспектора по надзору. И знаешь, что еще есть в тюремной медкарте Леду? Особая примета: круглая татуировка в виде спирали между лопаток.
— Сукин сын! — Марти с силой ударил ладонью по рулю. — Он выслушивал рассказы Чарли в камере, а потом вышел и нашел Дору!
— И не один, — добавил Раст, переворачивая лист. — С ним в бегах находится его двоюродный брат, Дьюалл Леду, специалист по взрывчатке и варке эфедрина. Они снабжают дурью только один байкерский клуб на побережье Техаса и Луизианы. Я знаю этих парней, Марти. Я работал среди них под прикрытием.
В две тысячи двенадцатом году Растин Коул замолчал, глядя в объектив камеры. Пять маленьких человечков из пивных банок стояли на столе перед ним ровным полукругом, словно немые свидетели на суде.
— Вы рассказываете нам о том, как вышли на след Реджи Леду, — медленно произнес детектив Томас Папания. — Но ведь каждый человек, запертый в собственной голове, в конечном счете сталкивается со своими страхами, верно, Раст? Что для вас тогда значила эта охота?
Раст долго смотрел на них сквозь сизый табачный дым.
— Вы когда-нибудь задумывались о том, что такое человеческая жизнь в самый последний миг перед смертью? — тихо спросил он, и его голос в тесной комнате прозвучал почти гипнотически. — В момент, когда тело понимает, что все кончено, шишковидная железа выбрасывает в мозг колоссальную дозу диметилтриптамина. Это самый мощный психоделик во вселенной. В эту последнюю секунду время растягивается до бесконечности, и вы проваливаетесь в собственный сон, из которого уже невозможно проснуться. Вся ваша вина, вся ваша боль, все лица, которые вы предали или не смогли спасти, запираются вместе с вами в одной комнате. Без окон. Без дверей. Навечно.
А далеко на юге, в самой глуши затопленных кипарисовых болот, куда не вели ни асфальтовые дороги, ни линии электропередач, над крышей ржавого лесного бункера поднимался тонкий, ядовито-желтый дымок химической лаборатории.
Из железной двери среди зарослей папоротника вышел огромный, полуголый человек. Его грудь и плечи покрывали грубые тюремные наколки, в руке он сжимал тяжелое мачете, а вместо лица на болотные топи смотрела черная резиновая маска армейского противогаза с круглыми стеклянными глазницами. Реджи Леду медленно поднял голову к низкому серому небу, словно уже слышал вдалеке гул приближающейся грозы.
