В тишине лондонской квартиры, пропитанной запахом перегара и дешёвого табака, Билли Бутчер сидел в продавленном кресле. Единственным источником света служил мерцающий экран старого ноутбука. Он не выслеживал цель, не изучал досье на сверхчеловеков. Он писал. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета и сворачивать шеи, сейчас неуверенно танцевали по клавиатуре, выводя строки далёкие от его привычной реальности. Потому что в этой альтернативной вселенной не было места мести, а было нечто совершенно иное – притяжение, которое он не мог объяснить даже себе, вынуждавшее его создавать историю любви с тем, кого он поклялся уничтожить. С Xоумлендером.
Всё началось случайно, когда, взломав серверы Vought, он наткнулся на зашифрованную папку. Бутчер ожидал найти там планы по устранению политических противников, секретные данные о «Компаунде V», доказательства преступлений. Но внутри, помимо компромата, лежали психологические портреты членов «Семёрки», составленные штатными аналитиками корпорации. Профиль Хоумлендера занимал почти гигабайт. Читая, словно завороженный, Бутчер впервые увидел за фасадом неуязвимого бога нечто иное. Не монстра, рождённого в пробирке для маркетинговых целей, а сломленного перфекциониста, запертого в клетке собственного образа. Существо, чья потребность в подлинной любви была столь же бездонна, как и его способность к разрушению. В тот вечер, под воздействием виски и странного, ядовитого вдохновения, Бутчер открыл пустой документ и начал печатать. Не аналитическую записку для ММ или Француза, а рассказ. Рассказ, где он, Билли Бутчер, не спецназовец с личной вендеттой, а единственный психиатр, которому Vought поручил «настройку» своего главного актива. И этот актив медленно, опасно и необратимо влюбляется в него.
Бутчер понимал, что это безумие. Клинический случай. Он ненавидел суперов всей своей изуродованной душой. И Хоумлендера – в особенности. Но в этом и заключалась нездоровая, пьянящая прелесть фанфика. Это была сублимация, извращённая терапия, где он мог взять своего врага, разобрать на части, пересобрать и заставить его страдать не от монтировки, а от невозможности прикосновения. Работа над текстом стала тайным ритуалом. Днём Бутчер строил планы уничтожения Хоумлендера, а ночью, когда команда засыпала, он погружался в мир, где их диалоги были полны скрытых смыслов, а звенящее напряжение между ними разрешалось не взрывами, а признаниями.
Действие фанфика начиналось банально, почти как в плохом любовном романе из супермаркета, но Бутчер наполнял его таким смаком деталей и психологических нюансов, что текст обретал пугающую достоверность. Его вымышленный аватар получает назначение в башню Vought. Его задача – неделя наблюдения за Хоумлендером после того, как супергерой провалил психологический тест, основанный на эмпатии. Корпорацию не волновало, что он чувствует, их волновало, что он может выйти из-под контроля. Встреча происходит в стерильном конференц-зале, и здесь Бутчер дал волю своему таланту к провокациям. Xоумлендер на страницах его рукописи не был карикатурой. Он был великолепен и ужасен. В первой сцене он вплывает в комнату, игнорируя протянутую руку, и устремляет на визитёра взгляд, способный, как пишет Бутчер, «заморозить ядерный реактор или обжечь холоднее жидкого азота».
– Вы психиатр? – голос Хоумлендера был ровным, но в нём слышался скрежет шестерёнок превосходства. – Vought совсем страх потерял или они нашли способ сделать психиатров из титана?
На что герой Бутчера, ни капли не робея, отвечает: «Нет, я просто человек, который смотрит не на плащ, а на то, что под ним. А под ним, судя по всему, не только непробиваемая кожа, но и колоссальная нехватка простого человеческого тепла. Vought боится, что вы, однажды осознав собственную силу, решите, что больше не нуждаетесь ни в их деньгах, ни в их аплодисментах. Меня наняли понять, есть ли у вас тоска по чему-то более реальному. Пока я вижу только тоску по самому себе, идеальному, но эта тоска – уже трещина».
Этот диалог был ключевым. Бутчер переписывал его двенадцать раз, добиваясь идеального баланса между дерзостью и профессиональным хладнокровием. Ему доставляло извращённое удовольствие создавать метафоры, которые он никогда не осмелился бы произнести в реальной жизни, но которыми можно было пронзить виртуального противника. Xоумлендер в его тексте реагировал на эту дерзость не яростью, а хищным любопытством. Он привык к лести, страху или ненависти. Но спокойная, аналитическая дерзость, лишённая страха смерти, была для него новым, неизведанным раздражителем. Так начиналась их странная, токсичная прелюдия, разворачивающаяся в стерильных офисах и на вечерних террасах небоскрёба.
Сеансы терапии Бутчер описывал с почти клинической точностью, выдавая свои знания человеческой психики, полученные не в университетах, а в тёмных закоулках тайных операций. Он заставлял Хоумлендера вспоминать детство – не то, что показывали в рекламных роликах. Лабораторное одиночество, отсутствие материнских объятий, любовь, измеряемую показателями тестов на прочность. И здесь, в своём тексте, Бутчер впервые позволил себе роскошь, невозможную в реальности – он позволил Хоумлендеру быть уязвимым по-настоящему, без фальши, и это была самая страшная месть. Он лишал врага его брони из нарциссизма, заставляя его признавать собственную пустоту. В одной из сцен вымышленный Xоумлендер после особенно тяжёлого сеанса смотрит на свои руки и говорит: «Этими руками я могу раздавить череп, остановить поезд, выжечь толпу. Но я не могу почувствовать тепло другой кожи без страха её повредить. Вы не представляете, каково это – быть запертым в собственном теле, которое является оружием массового поражения».
Герой Бутчера, доктор Уильям (Билли не хватило духу назвать персонажа своим именем, он оставил лишь отголосок), делает шаг. Он осторожно, но без страха кладёт свою ладонь на запястье Хоумлендера. Кожа супера была, как напишет Бутчер, «тёплой, живой, и под ней чувствовалась нечеловеческая мощь, словно в натянутой тетиве лука. Но в момент касания мир не взорвался. Он лишь на мгновение замер». Этот жест становится точкой невозврата. Для Xоумлендера это первое прикосновение, не мотивированное страхом или выгодой. Для доктора Уильяма – осознание, что он балансирует на грани между профессиональным долгом и влечением к опасности, которое всегда было в крови самого Билли Бутчера.
Повествование ломалось, уходя от терапевтических сессий к тайным встречам. Бутчер писал ночами, когда ярость на реальный мир утихала, сменяясь циничной меланхолией. Он выстраивал сложную архитектуру запретных отношений. Xоумлендер ведёт доктора Уильяма в камеру, имитирующую вакуум и космос – место, где он проходит свои самые суровые тренировки. Там, в искусственной невесомости, среди голографических звёзд, их первый поцелуй. Это был не нежный жест, а отчаянный, почти жестокий контакт, столкновение двух невероятно одиноких, по-своему чудовищных личностей. Бутчер описывал его с детальностью, от которой у него самого перехватывало дыхание: «Привкус озона и эрзац-неба. Давление губ, которое было бы сокрушительным для простого смертного, но Уильям принял его с вызовом, отвечая собственной, человеческой, но яростной голодной страстью. Это был не поцелуй любовников, а договор о ненападении, подписанный в безвоздушном пространстве».
Бутчер вплёл в сюжетную ткань нити настоящего шпионского триллера. Vought, как и в реальной жизни, не был монолитен. В его фанфике появляется фигура Стэнa Эдгара, лишь слегка завуалированная. Эдгар использует растущую привязанность Хоумлендера для своих целей, пытаясь либо полностью подчинить героя через шантаж его новым «увлечением», либо, в случае неудачи, создать предлог для активации протоколов сдерживания. Бутчер щедро сдабривал текст техническими деталями, делая Vought живым организмом – бюрократическим монстром с собственной системой кровообращения в виде финансовых потоков и нервной системой из подслушивающих устройств. Он описывал системы безопасности башни так, словно сам их проектировал: резонансные датчики вибрации, анализаторы феромонов в системе вентиляции, протокол «Блудный сын», способный заточить Хоумлендера в ловушку из звуковых волн особой частоты.
Доктор Уильям, ведомый инстинктами истинного Бутчера, догадывается об этом. И здесь фанфик делал резкий сюжетный поворот. Из пассивного наблюдателя и объекта влечения герой превращается в защитника. Он, простой смертный, начинает собственную игру против отдела чёрных операций Vought. Мотивация персонажа была сложна: он по-прежнему осознавал, что Xоумлендер – бомба замедленного действия, но его профессиональная и личная гордость не позволяла допустить, чтобы судьбу этого существа решала кучка корпоративных манипуляторов. В этом был весь Бутчер. Его ненависть к Vought была глубже и первичнее, чем ненависть к конкретному суперу. Сцена, где доктор Уильям в одиночку выводит из строя команду захвата в технических коридорах башни, используя ловушки и украденные прототипы сыворотки, временно нивелирующей сверхсилы, была написана с истинно булчеровским размахом и знанием дела. Это было его альтер-эго в действии, делающее то, что Билли делал лучше всего, но ради того, кого должен был бы ненавидеть.
Кульминация фанфика разворачивалась на глазах у всей страны. В прямом эфире, во время благотворительного телемарафона, Эдгар решает вынудить Хоумлендера подчиниться, угрожая публикацией данных о докторе Уильяме как о секретном агенте враждебной державы. Это была проверка лояльности. В своём тексте Бутчер довёл психологическое давление до предела. Xоумлендер, стоя на сцене в сиянии софитов и всеобщего обожания, смотрит в камеру, понимая, что его микрофон включён на всю страну. Реальный Хоумлендер никогда бы не признал слабость. Но в фанфике Бутчера он сломал капитально перестроенный сценарий. Он поворачивается к камере, и его глаза, как написал Билли, «впервые не излучали угрозу или фальшивое тепло, в них стояла обнажённая, пугающая в своей прямоте решимость».
Он не оправдывался. Он не отрицал. Вместо этого Xоумлендер произносит монолог, который Бутчер писал, будучи в стельку пьяным, но не пропуская ни одной опечатки: «Всю жизнь мне внушали, что я должен быть идеалом. Что любовь миллионов заменит мне объятия матери, которой у меня никогда не было. Вы, люди, создали меня, чтобы я был вашим богом, но боги по определению одиноки. Так вот, я нашёл человека, который впервые посмотрел не на Хоумлендера, а на того, кто прячется за этим костюмом. Он не боялся меня, он бросил мне вызов. И я понял, что быть богом с ним – интереснее, чем быть игрушкой Vought или спасителем, который вам на самом деле не нужен. Если это преступление, то судите меня. Только сначала создайте тюрьму, способную меня удержать». Телемарафон взрывается. Зал в шоке. Рейтинги взлетают до небес. Vought в панике пытается отключить трансляцию, но доктор Уильям, взломав систему (ещё один автограф самого Билли), удерживает сигнал. Это был триумф хаоса над системой, декларация независимости, замешанная на любовной горячке.
Развязка была неожиданно тихой, почти медитативной, что контрастировало с остальным повествованием и выдавало в Бутчере куда более сложного автора, чем можно было предположить. Доктор Уильям и Xоумлендер исчезают из инфополя. В финальной сцене они не летят над городом и не совершают подвигов. Они уединяются на засекреченной правительственной квартире в глухом районе Вайоминга, которую Бутчер, по-видимому, списал с одной из своих старых явок. Ночь. За окнами гудит ветер. Xоумлендер сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, и впервые за весь фанфик он не в костюме, а в простой чёрной футболке. Доктор Уильям сидит рядом, и между ними на журнальном столике стоит недопитая бутылка бурбона и лежит раскрытая книга. Они не говорят о будущем, не строят планов. Они просто слушают тишину, в которой нет ни требований корпорации, ни ожиданий толпы, ни жажды насилия. Бутчер закончил текст абзацем, который его самого заставил надолго зависнуть над клавиатурой в странном, непривычном затишье: «В этом молчании он, кажется, впервые за весь свой нескончаемый срок годности, почувствовал нечто похожее на покой. Это было не счастье, нет. До счастья им обоим предстояло пройти ещё слишком долгий путь, полный взаимного непонимания, ревности и столкновения двух неимоверных эго. Но это была тишина, которой он не знал. И ради этой тишины он был готов разорвать мир на атомы. Билли знал это наверняка. Он знал это, потому что чувствовал точно так же».
Бутчер так и не опубликовал этот рассказ. Он хранился на зашифрованном жёстком диске под безобидным названием «Налоговые отчёты за 2011». Но текст жил, менял его, вгрызался в его сознание, заставляя в реальных стычках с Хоумлендером искать во взгляде врага те самые трещины, которые он так тщательно описал. Он ловил себя на мысли, что ждёт от живого супера тех же интонаций, тех же микрожестов, что придумал для его книжной версии. Это была самая опасная игра Бутчера, потому что она размывала границы. Он всё так же хотел убить Xоумлендера. Но теперь, после десятков страниц интимной выдумки, где он препарировал душу монстра, ему нужно было сделать это, глядя тому в глаза и помня, что под красными сапогами и звёздным плащом есть нечто большее, чем просто цель. Там было извращённое, написанное его же рукой отражение его собственной, выжженной, но всё ещё способной на странный, ядовитый вымысел души.
