Лето в Лос-Анджелесе тянулось липкой патокой. Смог, смешанный с испарениями океана, создавал мерзкую плёнку на коже, а кондиционер в берлоге Мясника гудел на последнем издыхании. Билли Бутчер сидел, водрузив тяжёлые армейские ботинки на заляпанный пивом журнальный столик, и вертел в пальцах запечатанный пластиковый пакетик. Внутри, под слоем прозрачного геля, покоился тонкий, как инъекционная игла, обломок жемчужно-серого шипа.
— Это что, блядь, такое? — Кимико вопросительно подняла бровь, отрываясь от созерцания своих обгрызенных ногтей. Она не использовала слов, но Мясник давно читал её красноречивое молчание как открытую книгу.
— Сыворотка правды, блядь, — хмыкнул Бутчер, не поворачивая головы. — Вернее, её суррогат. Когда наш дружок Хоумлендер решил полетать над Марианской впадиной, он, видимо, не рассчитал давление. Сбросил балласт. Прямо в сети какой-то тихоокеанской шхуны.
Французик, копошившийся в углу с какой-то ретро-электроникой, мгновенно оживился.
— Mon Dieu, вы же не серьезно? Это биологический фрагмент? Его плотность должна быть колоссальной, чтобы противостоять…
— Заткнись, Серж, — оборвал его Бутчер. — Дело не в плотности. Дело в том, что это ключ.
Хьюи Кэмпбелл, нервно постукивающий пальцами по клавиатуре ноутбука, поднял взгляд. Его лицо, всё ещё хранившее налёт наивности продавца виниловых пластинок, выражало крайнюю степень скепсиса. В центре комнаты, словно пациент на операционном столе, лежал обломок кораллового рифа весом в полтонны. Вернее, это выглядело как коралловый риф. Но датчики Французика показывали иную природу — структуру, напоминающую застывший нейронный гель, мерцающий в ультрафиолете тусклым пурпуром.
— Ты хочешь сказать, что мы нашли способ убить Супера… на дне океана? — голос Хьюи дрогнул.
— Не просто на дне, парень. В самой глубокой точке, — Бутчер спустил ноги на пол, и старые половицы жалобно скрипнули под его весом. — Я называю это «Глубинный». Оригинально, да? Потому что наш источник — это даже не супер-герой в привычном понимании. Это проклятье природы, которое Vought спрятал ещё до того, как научился штамповать мутантов пачками.
Мясник кивнул Кимико, и та, напрягшись стальными мышцами, разломала пенопластовую упаковку, извлекая на свет прозрачный шлем, больше похожий на аквариум для глубоководных погружений. От шлема тянулись трубки к массивному ранцу, наполненному вонючей, маслянистой жидкостью, отливающей цветом «Глубинного» рифа.
— Мы не полезем в ванну к осьминогу-переростку, если ты об этом подумал, — отрезал Бутчер, заметив ужас в глазах Хьюи. — Vought избавился от своих неудачных экспериментов, сбросив их в Бездну Челленджера. Думали, давление в тысячу атмосфер раздавит всё в молекулярный бульон. Но выжил один экземпляр. Симбионт. Он не просто адаптировался. Он стал чем-то вроде… антитела для Соединения V.
Французик снял очки, протёр их краем грязной рубашки и благоговейно прошептал:
— Вы говорите о «Глубинном» как о живом организме, который питается самой сутью супер-сил. Если внедрить этот шип в тело носителя V, он начнёт реплицировать структуру, обратную сыворотке. И это не просто нейтрализация, месье Бутчер. Это деградация. Распад клеточной структуры на атомарном уровне.
— Именно, — оскалился Мясник. — Хоумлендер не умирает от рака, ОКР-шники не берут его пули, а девочка со звездными глазами не может его взорвать. Но «Глубинный» не убивает силу. Он её отменяет. Высасывает цвет из краски, снимает монтаж с киноплёнки. Из Супера получается просто мешок с дерьмом, стоящий на берегу и орущий на чаек.
План был безумен, как и всё, что предлагал Бутчер. Внедрение фрагмента «Глубинного» в организм человека было невозможно без носителя. Они не могли просто выстрелить иглой в Хоумлендера на Таймс-сквер. Симбионт требовал органической связи, разумной (или почти разумной) воли, способной направить его голод в нужное русло. Кимико, с её регенерацией, была идеальным кандидатом, но Мясник, к удивлению всех, рявкнул «нет», разбив кулаком дыру в гипсокартоне.
Он не мог рисковать ею. Не сейчас. Вместо этого, под прицелом тяжёлого взгляда, он указал на Хьюи.
— Ты хотел стать сильным, парень. По-настоящему сильным. Без грязной сыворотки V, которая делает тебя клоуном в трико. «Глубинный» даст тебе власть, о которой Супера могут только мечтать. Ты станешь их личным концом света.
Хьюи сглотнул. В горле пересохло так, будто он сам проглотил океан соли. Он видел флэшбеки: разорванная Робин, лужа крови на асфальте, тупое равнодушие скоростного урода. Он помнил страх, липкий и унизительный, когда Супер-герои смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. Он кивнул.
Процесс слияния был омерзителен. Они проводили его в заброшенном доке, где пахло тухлой рыбой и машинным маслом. Французик управлял аппаратом, напоминающим гибрид швейной машинки и гарпуна. Шип «Глубинного» вошел в основание позвоночника Хьюи с влажным хрустом, заставив парня взвыть не своим голосом. Кимико держала его руки, ломая кости, пока они регенерировали, а Бутчер просто смотрел, докуривая сигарету.
Хьюи потерял сознание. Ему снились бездны, которых не видел ни один батискаф. Холод, непроглядный, вязкий, лишенный света. Там, на дне мира, что-то огромное и равнодушное посмотрело на него и признало своим. Это был древний голод, не злой и не добрый, а просто голод. Ему было всё равно, кого поедать: планктон, серу из гидротермальных источников или энергетическую сигнатуру V.
Когда Хьюи очнулся, он больше не был прежним. Внешне ничего не изменилось, но Кимико, едва взглянув в его глаза, инстинктивно отшатнулась, оскалив зубы. Зрачки Хьюи Кэмпбелла стали чернее глубоководной впадины, а вокруг них застыла тонкая фиолетовая кайма, словно кольцо холодного планктонного свечения.
— Как ощущения? — спросил Бутчер, затаптывая окурок.
— Я… слышу их, — голос Хьюи звучал глухо, будто сквозь толщу воды. — Не мысли. Их структуру. Соединение V вибрирует, как камертон, Билли. Я чувствую, где Глубинный находится в пяти милях отсюда. Хоумлендер… он сияет, как сверхновая. Это невыносимо.
Тем же вечером они устроили тест. Целью выбрали мелкую сошку — полу-супера, вышибалу из клуба «Vought-ленд», замешанного в торговле наркотиками, модифицированными голубой дрянью. Ублюдок обладал регенерацией и мог менять плотность кожи. Опасности он не представлял — так, мелочь, пузатая черепаха в человеческом обличье, греющаяся в лучах славы.
Хьюи стоял напротив него в темном переулке. Супер загоготал, накачивая мышцы, его кожа пошла неприятной чешуйчатой рябью, становясь похожей на асфальт.
— Мелкая, ты хоть знаешь, кто я? Я — Непробиваемы…
Фраза осталась незаконченной. Хьюи просто выдохнул. Это был не физический удар, не импульс, не волна. Это была психосоматическая рябь, абиссальный зов «Глубинного». Воздух вокруг супера мгновенно изменил коэффициент преломления. Послышался чудовищный долгий треск, с которым давление в тысячу атмосфер разрывает стальную обшивку субмарины. Чешуя на теле вышибалы не разлетелась, нет. Она просто потеряла цвет, стала прозрачной, а затем стеклянисто-хрупкой. Вены, по которым текла сыворотка V, почернели, словно в них залили тушь кальмара.
Супера вырвало не кровью, а какой-то вязкой субстанцией, похожей на разложившийся желатин — остатками Соединения V, разъятого ферментом «Глубинного». Через тридцать секунд Непробиваемый превратился в скулящий сгусток боли, лишённый дара. Регенерация исчезла, а вместе с ней и защита от земного притяжения. Его позвоночник сломался под весом собственного, внезапно отяжелевшего тела.
Хьюи стоял, тяжело дыша, чувствуя ледяной импульс, прокатившийся от его позвоночника к затылку. «Глубинный» был доволен. Он получил порцию высококачественной энергии. Это был симбиоз, дьявольская сделка: сверхъестественное аннигилировало сверхъестественное.
— Эффективно, — сухо прокомментировал Бутчер, выходя из тени фургона. — Но медленно. Тридцать секунд с Хоумлендером — это вечность, за которую он успеет вырвать нам сердца, прополоскать их и вставить обратно. Нужно что-то быстрее. Нужно усилить сигнал.
Французик, анализируя телеметрию, которую транслировал датчик в шее Хьюи, обнаружил любопытную деталь. «Глубинный» реагировал не только на носителей V. Он реагировал на страх. Настоящий, экзистенциальный ужас, который испытывала жертва. Чем больше паниковал Непробиваемый, тем быстрее шёл процесс распада.
— Ему нужна эмоциональная подпитка, — объяснял Французик на следующее утро, чертя маркером на стекле схемы нейронных связей. — Паразит, прости, Хьюи, я называю вещи своими именами, питается не только химией. Он высасывает психическую энергию, ослабляя эго цели. Ты должен заставить Хоумлендера усомниться в себе. Это единственный способ ускорить реакцию до наносекунд.
Проблема была в том, что Хоумлендер давно не испытывал страха за свою физическую оболочку. Но он боялся другого. Скандалов. Разоблачений. Потери любви толпы. Бутчер понял это мгновенно, и его план обрёл садистскую чёткость. Они собирались устроить шоу.
Выбрав день ежегодного «Парада Семёрки», когда весь город стекался к Башне Vought, они начали операцию. Солнце палило нещадно, асфальт плавился под ногами, а воздух гудел от вертолётов. Хоумлендер парил над трибунами, белоснежный плащ развевался, являя собой картину божественного превосходства. Рядом с ним нервно улыбалась Старлайт, чувствуя фальшь каждой клеткой, но не смея пикнуть. Мясник сидел в фургоне в трёх кварталах от эпицентра, слушая доклад Хьюи по связи.
— Я вижу его, — шёпот Хьюи эхом отдавался в наушниках. — Он огромен. Слепящий.
— Сделай это, — рявкнул Бутчер. — Сделай это громко.
Хьюи Кэмпбелл, одетый в неприметную серую толстовку, вышел из толпы. Он не стал стрелять или кричать. Он просто снял капюшон и посмотрел вверх. Их взгляды встретились. Хоумлендер, обладавший всеми видами супер-зрения, сначала заметил аномалию в электромагнитном поле. Маленький человечек внизу излучал спектр, которого в природе не существовало. Цвет «Глубинного». Абсолютное поглощение вместо излучения.
— А это ещё что за хрен? — лениво процедил Хоумлендер, поправляя перчатку. Он не чувствовал угрозы. Он чувствовал лишь раздражение.
Хьюи не ответил. Он сосредоточился на том, чему научился за эти дни. Он представил не океан и не давление. Он представил Робин. Её смех. Кровь на асфальте. И разрезал эту ментальную картинку, транслируя её через призму симбионта.
Эффект превзошёл ожидания. Микрофоны на площади взвыли, колонки лопнули, издав ультразвуковой визг. Пространство вокруг Хоумлендера пошло рябью, как воздух над раскалённой сковородой. Он почувствовал это первым — зуд внутри черепа. Давление. Не физическое, нет. Это было давление чужой, абсолютно чуждой биологии, вторгающейся в его метаболизм.
Плащ Хоумлендера потускнел. Это было незаметно обывателю, но камеры зафиксировали, как цвет американского флага на ткани внезапно стал блёклым, словно выстиранным сотню раз дешёвым порошком. Это была деградация материи, начавшаяся с наружного текстиля.
— Что ты делаешь? — голос Хоумлендера сорвался на фальцет. Он попытался взлететь выше, но гравитация вокруг него стала непредсказуемой. Воздух заплясал, меняя плотность, словно сам мир пытался раздавить его в лепёшку, копируя условия океанского дна.
Хьюи шагнул вперёд. Толпа расступалась, люди инстинктивно чувствовали холод, исходящий от странного парня с черными провалами глаз.
— Ты знаешь, что такое Хеллс-Китчен в масштабах вселенной? — закричал Хьюи, и его голос звучал с жутким фланжером, словно сквозь бесконечный водный туннель. — Ты муха в банке, Джон. Ты даже не представляешь, что можно найти, если копнуть достаточно глубоко.
Хоумлендер попытался использовать тепловое зрение. Два рубиново-красных луча ударили в Хьюи, но случилось невероятное. В метре от тела парня лучи преломились, растеклись по спектру и ушли в землю, словно их поглотила невидимая линза. Симбионт «Глубинный» мгновенно адаптировался, рассеивая кинетический и термический потенциал. Это было наследие бездны — умение рассеивать любую энергию в бескрайнем мраке.
Хоумлендер впервые за долгое время испытал шок. Его идеальное, непобедимое тело дало сбой. Он чувствовал, как что-то в его крови створаживается, кристаллизуется. Соединение V, источник его силы, буквально распадалось на исходные протеиновые цепочки. Кожа на лице Хоумлендера пошла трещинами не от удара, а от обезвоживания на клеточном уровне. «Глубинный» не убивал клетки, он выпивал из них информацию.
— Я — бог! — взревел Хоумлендер, падая на колени прямо на трибуну. Пластик под ним треснул. Ударная волна должна была разнести квартал, но её не было. Силы не слушались.
— Ты — ошибка лаборатории, — ответил Хьюи, подходя почти вплотную. Между ними оставался какой-то десяток футов удушающего, тяжелого воздуха. — И твоя ошибка в том, что вы все смотрели в небо, мечтая стать звёздами. А надо было смотреть под воду.
Внезапно Хьюи запрокинул голову и закричал. Из его глаз и рта вырвался не свет, а абсолютная тьма — жидкая, биолюминесцентная взвесь «Глубинного», принявшая форму щупалец или усиков. Эта субстанция пересекла разделяющее их расстояние быстрее молнии и впилась Хоумлендеру в виски, рот, грудную клетку. Это был не паразит, а чистая эмпатия бездны. Все страхи, которые Хоумлендер носил в себе — боязнь одиночества, страх перед отцом, ужас перед старением и гниением — всё это вырвалось наружу, многократно усиленное, и тут же было поглощено «Глубинным».
Кимико смотрела на это с крыши, сжимая кулаки. Ей было страшно. Даже её неуязвимость казалась хрупкой скорлупой по сравнению с этой хтонической жутью. Бутчер не отрывал глаз от монитора, на который транслировались картинки с новостных вертолётов. Он ждал кульминации.
Синий трикотаж Хоумлендера начал дымиться. Символ великой Америки, вышитый золотыми нитями на его груди, почернел и осыпался пеплом. Это было похоже на сверхскоростную коррозию. Титан, из которого состоял костюм (а на самом деле — высокомолекулярный композит Vought), ржавел и рассыпался прямо на живом теле. Хоумлендер закричал, и это был крик не ярости, а смертной муки и непонимания.
— Как?! — хрипел он. — Как ты это делаешь?!
— Это не я, — лицо Хьюи было искажено гримасой невероятного напряжения. Поддерживать «Глубинного» в агрессивной среде поверхности было всё равно что удерживать дыхание бесконечно долго. — Это эволюция. Ты — тупиковая ветвь. Вы все — тупиковые ветви. А она — истинный хозяин планеты.
Мясник понял, что Хьюи теряет контроль. Симбионт, добравшись до такого резервуара энергии, как Хоумлендер, захотел остаться. Он начал плести сеть, пытаясь заякориться в супере, трансформировать его в инкубатор. Хоумлендер уже не сопротивлялся, он агонизировал, его конечности неестественно выгибались, обретая гибкость гидростатического скелета — словно глубоководный червь пытался вылезти из человеческой оболочки.
— Хьюи, сука, рви контакт! — заорал Бутчер по рации. — Ты его теряешь! Нам не нужен труп мутанта, который вызовет Армагеддон! Нам нужен символ! Не дай «Глубинному» победить!
Сознание Хьюи балансировало на грани. Абиссальный голос нашептывал ему затопить континент, погрузить весь этот гребаный мир в вечную, холодную, спокойную ночь. Симбионт показывал ему картины величия — города, уходящие под воду, где единственным богом будет давление, а единственным законом — голод.
И тут Хьюи увидел Бутчера. Тот стоял далеко, но каким-то образом его ненависть была ярче звёзд. Чистая, концентрированная человеческая злоба. Не холодная бездна симбионта, а горячая, яростная, мстительная искра. Хьюи ухватился за неё.
— НЕТ! — крик Хьюи перекрыл шум вертолётов.
Он сжал кулаки, и связь оборвалась. С громким, чавкающим звуком усики «Глубинного» втянулись обратно в поры его кожи. Хоумлендер рухнул лицом в обломки трибуны. Он был жив, но изменён. Когда-то золотистые волосы стали пепельно-белыми, как у глубоководных слепых рыб. Глаза, лишённые теплового спектра, теперь видели мир в ультрафиолете, обычном для бездны, но слепли при ярком дневном свете. Он потерял большую часть своих сил, но получил взамен ужасное понимание собственной ничтожности. «Глубинный» оставил в нём семя — экзистенциальный страх перед дном.
Городская площадь погрузилась в хаос. Люди кричали, агенты Vought в чёрных костюмах пытались эвакуировать своего павшего идола. Хьюи повернулся и побежал, петляя по переулкам за несколько мгновений до того, как спецназ оцепил периметр. Его никто не преследовал. Люди просто отшатывались от того места, где он только что стоял.
Через час все собрались в убежище. Кимико промывала раны Хьюи — на его спине, прямо на месте внедрения шипа, раскрылись временные жабры, которые медленно затягивались коркой. Французик молча курил, нервно поглядывая на экраны телевизора…
