Я никогда не хотел быть чудовищем. Это звучит как оправдание, но это не оно — просто факт, такой же, как то, что небо над Нью-Йорком серое, а Мясник носит плащи с карманами для взрывчатки. В детстве, в Марселе, я хотел быть актёром. Представлял себе сцену, софиты, красивых женщин в первом ряду, которые плачут над моим монологом. Мой отец говорил, что я придурок. Он был прав, но не в том смысле, в каком думал.
Теперь я сижу в подвале на складе, который мы арендовали через подставную фирму, оформленную на бомжа, умершего три года назад, и чищу винтовку. Масло пахнет анисом — хорошая штука, контрабандная, из Европы. Рядом на верстаке лежат гранаты, которые я начинил гвоздями и толчёным стеклом, потому что Мясник сказал: «Сделай так, чтобы было больно». Я умею делать больно. В этом и есть моя проблема.
Кимико сидит в углу, скрестив ноги, и смотрит на меня. Она всегда смотрит. Раньше меня это нервировало — я привык, что на меня не смотрят, если только не хотят убить или трахнуть. Но она смотрит иначе. Её глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которые когда-то бросали ведьм, — ничего не требуют. Просто наблюдают. Иногда мне кажется, что она единственный человек в этой команде, кто действительно меня видит.
— Что? — спрашиваю я по-английски, хотя она понимает только жесты и мои рисунки. Она не отвечает, но уголки её губ ползут вверх. Эта улыбка стоит всего дерьма, через которое я прошёл. Я откладываю винтовку и беру блокнот — тот самый, потрёпанный, в котором я рисую ей картинки, чтобы общаться. Сегодня я нарисовал кошку. Просто кошку, спящую на подоконнике. Она посмотрела и показала на меня, потом на кошку, и я рассмеялся. Смех получился хриплым, некрасивым — я отвык смеяться.
С Мясником мы познакомились в Атланте, в подпольном госпитале, где я штопал бандитов после перестрелок. Он пришёл с дырой в боку и с таким выражением лица, будто дыра была не у него, а в мироздании. «Ты Француз? — спросил он, хотя знал ответ. — Мне сказали, ты лучший». Я был лучшим. Я делал бомбы, яды, ловушки, я мог собрать снайперскую винтовку из деталей тостера и старого пылесоса. И я ненавидел себя за это, а потому брался за любую работу, которая позволяла не думать. Мясник предложил мне сделку: я помогаю ему бороться с «Vought», а он платит мне достаточно, чтобы я мог когда-нибудь исчезнуть и открыть маленькую пекарню где-нибудь в Вермонте. Я согласился, потому что пекарня — это смешно, а я люблю смешное.
С тех пор прошло три года, и пекарни у меня нет, зато есть Кимико, есть Малышка-Марвин (которого все зовут просто М.М., но для меня он навсегда останется Марвином — человеком, который носит бронежилет поверх пижамы и цитирует Библию перед сном), есть сам Мясник, который никогда не спит и, кажется, питается исключительно ненавистью. Мы — самая странная семья в истории. Я, француз с руками по локоть в крови; Кимико, которая может разорвать человека голыми руками, но плачет, когда видит голубя со сломанным крылом; М.М., который пытается быть голосом разума в комнате, полной безумия; и Мясник, чья душа — это чёрная дыра, засасывающая всё вокруг.
В ту ночь мы готовились к очередной операции. Целью был склад «Vought» в Джерси, где, по данным нашей наводчицы, хранился новый штамм Соединения-V — тот самый, что делал из людей супергероев за одни сутки, но с вероятностью девяносто процентов превращал их в кровавое месиво. Корпорация планировала продавать его диктаторам третьего мира. Обычный бизнес. Мясник хотел взорвать склад целиком. М.М. предлагал сначала выкрасть образцы для анализа. Кимико, как всегда, просто ждала, когда ей скажут, кого убивать. А я проверял детонаторы.
— Ты уверен, что взрыв не заденет жилые кварталы? — спросил М.М., глядя на мои чертежи.
— Я всё рассчитал, — ответил я. — Радиус поражения двести метров, склад окружён пустырём. Если не будет ветра, никто не пострадает.
— А если будет?
— Тогда будет фейерверк. Не волнуйся, Марвин, я знаю, что делаю.
Он не волновался. Он просто заботился о людях, которые жили за забором, — тех самых, что понятия не имели о нашей войне и никогда не узнают, что мы их спасли. М.М. был хорошим человеком. Может быть, последним хорошим человеком, которого я знал.
Кимико коснулась моего плеча. Я обернулся, и она показала на мои руки. Они дрожали. Это случалось всё чаще. Ломка не проходила до конца, сколько бы я ни пытался завязать. Героин был моим старым другом, моим убежищем от голосов в голове — тех, что напоминали мне о людях, которых я убил. Не о плохих. О тех, кто оказался не в то время не в том месте. Официантка в Бейруте, которая налила мне кофе за минуту до того, как я активировал бомбу в машине её босса. Парень-курьер в Медельине, который просто доставлял посылку. Их лица приходили ко мне по ночам, и только героин мог заглушить их крики. Кимико знала. Она всегда знала.
— Всё в порядке, — сказал я, убирая руки в карманы. — После операции отдохну.
Операция прошла не по плану. Когда что-то вообще идёт по плану? Мы проникли на склад, нейтрализовали охрану, я установил заряды. Но в последний момент появился супергерой — один из тех, кого «Vought» наняла для охраны. Он был быстрым, слишком быстрым. М.М. получил удар в грудь и отлетел к стене. Мясник выхватил дробовик, но герой уже схватил Кимико за горло. Я видел, как она пытается вырваться, и что-то внутри меня сломалось. Не в переносном смысле — буквально. Я перестал думать. Я схватил детонатор и активировал заряды раньше времени.
Взрыв был оглушительным. Меня швырнуло через всё помещение, спиной на груду ящиков. Когда я открыл глаза, вокруг был дым, огонь, крики. Кимико стояла надо мной, её лицо было в крови, но она улыбалась. Мы выжили. Все выжили, кроме того героя.
Потом, когда мы сидели в фургоне и ехали обратно в Нью-Йорк, Мясник сказал: «Ты псих, Французик. Но ты наш псих». И это звучало как комплимент.
В штабе я обрабатывал раны. М.М. лежал на диване с перевязанной грудью и читал письмо от дочери — единственное, что связывало его с нормальной жизнью. Кимико сидела рядом со мной и помогала накладывать швы на мою руку. Её пальцы были холодными и точными, как у хирурга. Я не знаю, где она этому научилась, и не спрашивал. У каждого из нас было прошлое, которое мы не хотели ворошить.
— Знаешь, — сказал я, обращаясь к ней, хотя она не могла понять, — когда я был маленьким, отец водил меня на карнавал. Там был аттракцион — «Дом ужасов». Я боялся туда заходить, но отец настаивал. Он говорил: «Ты должен научиться смотреть страху в лицо». А потом, когда мы вошли, он сам испугался больше меня — там был парень в маске оборотня, который выскочил из-за угла. Отец закричал и убежал, бросив меня одного. Я стоял в темноте и смеялся. Понял тогда, что страх — это просто спектакль.
Кимико не поняла слов, но, кажется, уловила суть. Она положила голову мне на плечо и закрыла глаза. Я не шевелился. Боялся разрушить этот момент.
Позже, когда все уснули, я вышел на крышу. Нью-Йорк гудел внизу, как огромный улей, и огни небоскрёбов напоминали мне о Марселе, где я когда-то стоял на балконе нашего дома и смотрел на море. Теперь моря не было, только бетонные джунгли и бесконечная война. Но почему-то мне не было грустно. Я думал о Кимико. О том, как она улыбается. О том, что, может быть, однажды мы уедем отсюда вместе — в тот самый Вермонт, о котором я мечтал. Откроем пекарню. Будем печь круассаны. Она будет рисовать на муке смешные рожицы. Это глупо, по-детски, но именно такие мысли держат меня на плаву.
Сзади скрипнула дверь. Мясник. Он подошёл и встал рядом, закуривая свою вечную сигарету.
— Ты сегодня чуть не угробил нас, — сказал он, но без злобы.
— Я спас вас.
— Знаю. Поэтому и говорю: спасибо.
Мясник редко говорит «спасибо». Это слово для него — как вырванный зуб. Я посмотрел на него: высокий, мрачный, с лицом, на котором каждая морщина — шрам от очередной потери. Мы с ним похожи. Оба знаем, что такое потерять всё. Оба знаем, что такое — жить только ради мести.
— Когда всё закончится, — спросил я, — что ты будешь делать?
Он долго молчал. Дым его сигареты поднимался к звёздам, которых почти не было видно за световым загрязнением города.
— Я не знаю, что значит «закончится», — ответил он наконец. — Для меня это никогда не заканчивается. Но если ты доживёшь до того дня, когда «Vought» рухнет, — уходи. Бери свою девушку и уходи. Не жди, пока найдётся новый враг.
Это был самый добрый совет, который он когда-либо давал. Я запомнил его на всю жизнь.
На следующий день я проснулся раньше всех. Солнце только начало пробиваться сквозь грязные окна склада. Кимико спала на моей кровати, свернувшись калачиком. Я укрыл её одеялом и пошёл варить кофе. На кухне меня уже ждал М.М. — сидел за столом и смотрел в одну точку.
— Не спится? — спросил я, включая плитку.
— Письмо от дочери, — сказал он. — Она спрашивает, когда я приеду.
— И что ты ответишь?
— Что скоро. Но это не так.
Я налил ему кофе и сел напротив. Мы молчали. Два старых воина, уставшие от битв, но всё ещё не готовые сложить оружие. М.М. думал о семье, которую почти не видел. Я думал о Кимико. И оба мы знали, что наша война — это не спринт, а бесконечный марафон с препятствиями, где на каждом шагу можно подорваться на мине.
— Почему ты вообще этим занимаешься, Француз? — спросил он вдруг. — Ты мог бы уехать. Ты не американец, ты не обязан спасать эту страну.
— Я не спасаю страну, — ответил я, помешивая кофе. — Я пытаюсь спасти себя. И, может быть, её. — Я кивнул в сторону комнаты, где спала Кимико. — Когда-то я думал, что нет никакого искупления. Что всё, что я сделал, — навсегда. Но теперь… теперь я думаю, что, может быть, есть шанс. Маленький, как трещина в стене. Но он есть.
М.М. кивнул. Он не был религиозен, но понимал меня. Каждый из нас по-своему искал прощения. У Бога, у судьбы, у самих себя.
Вечером пришла наводчица — та самая, что сливала нам информацию о «Vought». Она была бледна и говорила быстро. «Новый объект, — сказала она. — Секретный проект. Они называют его „Сыворотка-V2“. Это не просто наркотик — это оружие. Если они запустят производство, они смогут создавать целые армии суперсолдат за неделю». Мясник выслушал её и посмотрел на нас. «Готовьтесь, — сказал он. — Мы выступаем завтра».
Я пошёл в свою мастерскую и начал собирать новую партию взрывчатки. Руки больше не дрожали. Кимико стояла рядом и подавала мне инструменты. Мы работали молча, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Я думал о том, что, наверное, именно так выглядит настоящее партнёрство. Не когда двое говорят одно и то же, а когда они делают одно дело и знают, зачем.
Ночью, лёжа без сна, я ворочался и думал. О своём отце, который называл меня неудачником. О матери, которая умерла слишком рано. О мужчинах и женщинах, которых я убил. О Кимико. О Вермонте. О том, существует ли вообще такое место, где можно начать всё сначала. И я решил, что да. Потому что если верить, что нет, — зачем тогда всё это? Зачем просыпаться по утрам, идти в бой, рисковать жизнью? Должна быть причина. Должна быть надежда.
Утром мы выехали на новое задание. Грузовик, набитый оружием, и пятеро человек, готовых умереть друг за друга. Мясник за рулём, с каменным лицом и вечной сигаретой. М.М. рядом с картой. Кимико у окна, смотрит на проплывающие мимо дома. И я, Француз, мастер на все руки, который когда-то хотел быть актёром, а стал специалистом по взрывам. Мы ехали в неизвестность, и страха не было — только решимость.
И знаете, что я понял в тот момент? Я понял, что быть чудовищем — это выбор. Так же, как быть человеком. Я не мог стереть своё прошлое, но я мог сделать так, чтобы моё будущее было другим. Может быть, однажды мы действительно откроем ту пекарню. Может быть, Кимико научится говорить «круассан» по-французски. Может быть, Мясник даже заедет к нам в гости и попробует наш хлеб. Это звучит безумно, но разве не безумна вся наша жизнь? Разве не безумно то, что мы вообще ещё живы?
Город остался позади. Дорога уходила вперёд, серая и пыльная. Кимико повернулась ко мне и улыбнулась своей загадочной улыбкой. Я улыбнулся в ответ. В кармане у меня лежал блокнот с рисунками. Сегодня вечером я нарисую ей пекарню. С окнами до пола, с запахом свежей выпечки, с нашими именами над дверью. Может быть, это всего лишь мечта. Но мечты — это единственное, что нельзя взорвать.
