Тишина в башне Vought была обманчивой. За бронированными стёклами, способными выдержать прямое попадание ракеты, на семьдесят седьмом этаже царил идеальный климат-контроль, отфильтрованный воздух и стерильная, словно операционная, чистота. Мэдлин Стилвелл стояла у панорамного окна, глядя на город, расстилавшийся внизу мерцающим ковром. Она не оборачивалась, хотя прекрасно слышала, как открылась дверь — характерный шипящий звук гидравлики не спутать ни с чем.
Хоумлендер вошёл без стука. Он никогда не стучал. Звук его шагов был нарочито тихим, почти кошачьим, но сама энергетика, которую он источал, заполняла помещение мгновенно — удушливая, плотная, как воздух перед грозой. Стилвелл медленно повернулась, не позволяя себе ни единого резкого движения. Она знала: этот человек считывает микровыражения быстрее любого детектора лжи.
— Ты звала меня, Мэдлин, — произнёс он. Это не было вопросом. Его голос звучал ровно, почти ласково, но в самой этой ласковости таилась угроза.
— Да, Джон, — она позволила себе лёгкую, профессиональную улыбку. — Присядь. Нам нужно кое-что обсудить.
Она указала на кресло из белой кожи. Хоумлендер проигнорировал жест, оставшись стоять. Его плащ слегка колыхнулся, хотя сквозняка в кабинете не было.
— Новый сценарий? — спросил он. — Очередной фильм, где я спасаю самолёт? Или, может быть, на этот раз падающий спутник? Сценаристы становятся предсказуемыми, Мэдлин. Скучными.
— Нет, не сценарий, — Стилвелл подошла к столу, но садиться тоже не стала. Она знала: если Хоумлендер стоит, никто в комнате не имеет права сидеть. Таковы были неписаные правила их танца. — Речь о команде. Точнее, о репутации команды.
Хоумлендер чуть склонил голову набок. Жест, отрепетированный годами перед зеркалом — идеальный угол, идеальное освещение, идеальная игра скулами.
— Моя репутация безупречна, — отчеканил он.
— Твоя — да. «Семёрка» в целом… — она сделала паузу, подбирая слова. — Последние инциденты с Глубиной создали определённый резонанс в медиа. Аналитический отдел фиксирует падение общего рейтинга на два и семь десятых процента. Это немного, но тенденция тревожная. Нам нужно освежить образ. Вернуть фокус общественности на идею героизма. Настоящего, командного героизма.
— Настоящий героизм, — медленно, словно пробуя слово на вкус, повторил Хоумлендер. — И что же ты предлагаешь? Организовать ещё одну катастрофу, чтобы я всех спас?
Стилвелл не дрогнула. За годы работы с ним она научилась не вздрагивать от подобных фраз, даже когда внутри всё холодело.
— Никаких катастроф, Джон. Мы запускаем новую маркетинговую инициативу. Кросс-медийный проект. Рабочее название — «Единство». Ты, Мейв, Поезд-А, остальные… Вы станете не просто командой для камер. Мы покажем миру настоящие отношения. Дружбу. Взаимовыручку. Гражданские СМИ уже несколько месяцев муссируют тему вашей закрытости. Люди хотят видеть, что за фасадом костюмов — живые существа, которые заботятся друг о друге.
Хоумлендер улыбнулся. Улыбка вышла холодной.
— Забота. Дружба. Мэдлин, ты же знаешь: я единственный, кто действительно важен в этой команде. Они — статисты. Фон.
— Разумеется, Джон, — кивнула она. — И именно поэтому ты — центральная фигура кампании. Лидер. Тот, кто объединяет. Тот, кто вдохновляет. Представь себе кадры: ты и Мейв плечом к плечу, ты ободряюще кладёшь руку на плечо Поезда-А после сложной миссии, ты смеёшься вместе с остальными за общим столом. Это не ослабит твой образ. Это усилит его. Покажет, что ты достаточно силён, чтобы позволить другим быть рядом.
Она видела, как работают шестерёнки в его голове. Хоумлендер не был глупцом. Он понимал пиар не хуже любого из её аналитиков, просто его понимание всегда было окрашено лишь одной эмоцией — потребностью в безраздельном обожании. Сейчас она давала ему новую площадку для этого обожания, и он просчитывал возможные дивиденды.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Но сценарий утверждаю я. И финальный монтаж тоже. Я не позволю, чтобы какой-то редактор сделал из меня сентиментального идиота.
— Конечно, — согласилась Стилвелл. — Полный контроль. Как всегда.
Она знала, что он уступит. Вопрос был лишь в том, сколько продлится его терпение, когда камеры начнут выхватывать не только его лицо, но и лица остальных.
Королева Мейв стояла в тренировочном зале, методично избивая боксёрскую грушу. Та жалобно стонала при каждом ударе, несмотря на то, что была изготовлена из композитных материалов, способных выдержать попадание артиллерийского снаряда. Мейв не использовала и четверти своей силы, но даже этого хватало, чтобы помещение наполнялось ритмичными, глухими ударами, похожими на сердцебиение какого-то гигантского зверя.
Она знала о новой инициативе Стилвелл ещё до того, как та официально объявила о ней остальной команде. У Мейв были свои источники, свои каналы, крошечная сеть из бывших ассистентов и обиженных менеджеров, готовых за небольшую плату сливать информацию. Выживание в «Семёрке» требовало паранойи, и Мейв освоила это искусство давно.
Груша треснула. Из пореза медленно, словно кровь, начал высыпаться специальный песок-наполнитель. Мейв остановилась, тяжело дыша, хотя физически почти не устала. Усталость была другой — ментальной, въевшейся в кости за годы ношения этого дурацкого костюма и этой дурацкой короны «женщины-воина».
Она не верила в «Единство». Она вообще перестала верить во что-либо, связанное с Vought, после инцидента с самолётом. Воспоминание о том дне до сих пор иногда всплывало в кошмарах: крики, паника, лица пассажиров, обращённые к ней и Хоумлендеру с надеждой — слепой, отчаянной надеждой, — и его ледяное спокойствие. «Мы ничего не сможем сделать», — сказал он тогда. Врал. Они могли. По крайней мере, попытаться. Но Хоумлендер не захотел рисковать своим идеальным послужным списком, и Мейв, поддавшись шоку или трусости, промолчала. С тех пор каждое совместное появление на публике ощущалось как соучастие в преступлении.
Дверь тренировочного зала открылась, и вошла Старлайт. Энни была в гражданском, без своего светящегося костюма, и выглядела невероятно юной и уязвимой. Мейв помнила себя такой же — годы назад, когда ещё верила в миссию и в то, что сила даётся для защиты слабых.
— Привет, — сказала Старлайт. Голос её звучал неуверенно. — Ты уже слышала о новом проекте?
— Слышала, — Мейв отвернулась, делая вид, что поправляет бинты на руках. — Очередной цирк.
— Я думала… Может быть, это шанс? — Энни подошла ближе. — Шанс действительно что-то изменить? Если мы будем проводить больше времени вместе, если люди увидят, что мы сплочённая команда, то, возможно, нам удастся делать больше хорошего. Настоящего хорошего, а не постановочного.
Мейв горько усмехнулась. Смех прозвучал резко, неприятно, отражаясь от стен зала.
— Ты всё ещё веришь в это, да? «Настоящее хорошее». Энни, посмотри вокруг. Посмотри на эту башню, на эти костюмы, на контракты, которые ты подписала. Мы не герои. Мы — продукт. Каждый наш шаг, каждое слово, каждая чёртова слеза на интервью — всё это просчитано аналитиками из маркетинга.
— Но не обязательно должно быть так! — возразила Старлайт, и в её голосе прозвучала та упрямая, почти детская убеждённость, которая одновременно раздражала и вызывала у Мейв болезненную ностальгию. — Если мы сами начнём действовать по-другому, без их сценариев, если мы действительно будем помогать людям, они не смогут нас остановить. Им нужны наши лица. Наша популярность.
— Им нужны деньги, которые мы приносим, — сухо поправила Мейв. — И они пойдут на всё, чтобы сохранить этот поток. Включая устранение тех, кто мешает.
Она замолчала, не договорив. Не стоило пугать девочку раньше времени. Та ещё не знала и малой доли того, что скрывалось в подвалах Vought, в засекреченных лабораториях, в папках с грифами «хранить вечно». Мейв знала больше. Знала, куда иногда исчезают неудобные герои. Знала, что происходило с теми, кто пытался выйти из игры.
— Просто будь осторожна, — сказала она наконец, не глядя на Старлайт. — И не верь ничему, что говорит Стилвелл. Ни единому слову.
Она подняла с пола полотенце и направилась к выходу. У самой двери остановилась на секунду:
— И держись подальше от Хоумлендера, когда нет камер. Особенно теперь, во время этой идиотской кампании «Единство». Ему может прийти в голову идея укрепить командный дух каким-нибудь своим, особым способом.
Дверь закрылась, оставив Старлайт одну в пустом зале. Энни стояла неподвижно, глядя на треснувшую грушу и медленно сочащийся из неё песок. Где-то глубоко внутри она начала осознавать, что присоединение к «Семёрке» было не концом пути, а началом совершенно другого, гораздо более тёмного путешествия.
Съёмочная площадка была развёрнута в одном из ангаров Vought, переоборудованном под масштабный павильон. Дизайнеры потрудились на славу: посреди бетонного пространства был выстроен фрагмент идеализированного городского квартала с фальшивыми витринами магазинов, аккуратными тротуарами и даже несколькими пластиковыми деревьями, выкрашенными в радикально-зелёный цвет для лучшей цветопередачи в кадре. Съёмка должна была изображать «повседневную жизнь Семёрки» — концепт, настолько же абсурдный, насколько и амбициозный.
Хоумлендер стоял в центре, в своём сияющем костюме, пока гримёры в последний раз поправляли ему причёску. Рядом с ним, согласно сценарию, должны были располагаться Поезд-А и Мейв, чуть позади — Глубина и Чёрный Нуар, по бокам — Старлайт и, на дальнем плане, Прозрачный, который по понятным причинам был обозначен лишь костюмом. Сценарий предполагал, что герои идут по улице, и к ним подбегает группа «восторженных фанатов» в исполнении специально нанятых статистов, прошедших строжайший кастинг на предмет идеальной улыбки и отсутствия криминального прошлого.
Режиссёр, человек с печатью хронической усталости на лице, выкрикивал инструкции в мегафон. Хоумлендер игнорировал его, глядя куда-то поверх голов съёмочной группы. Его взгляд, казалось, буравил дальнюю стену ангара.
— Мотор! — скомандовал режиссёр.
Статисты начали с энтузиазмом, граничащим с истерикой, изображать обожание. Хоумлендер улыбнулся фирменной улыбкой, той самой, которая красовалась на билбордах по всей стране. Он сделал шаг вперёд, затем другой, заученно грациозный. Камера следила за ним, словно заворожённая. В какой-то момент один из статистов, молодой парень с фальшивым плакатом «Мы любим Семёрку!», подбежал чуть ближе, чем предписывал сценарий, и попытался обнять Мейв за талию. Инцидент был явно незапланированным, парень просто переволновался или решил сымпровизировать.
Мейв замерла. Она ощутила прикосновение чужих рук, и в груди мгновенно скрутился холодный, липкий узел ненависти. Она хотела отшатнуться, сбросить с себя это прикосновение, но по сценарию нужно было улыбаться. Она заставила себя растянуть губы — но улыбка вышла натянутой, хищной, совсем не похожей на ту, которую одобрили бы маркетологи Vought.
Хоумлендер заметил. Он всегда всё замечал. Его собственное лицо не изменилось ни на миллиметр, но глаза на долю секунды полыхнули чем-то, что не предназначалось для камер. Он сделал ещё один шаг, оказываясь между Мейв, незадачливым статистом и камерами, и плавным, почти незаметным движением положил руку на плечо статиста.
— Спасибо за поддержку, друг, — произнёс он с теплотой, от которой у всех присутствующих, знавших Хоумлендера, по спинам побежали мурашки. — Но давай дадим леди немного личного пространства, хорошо?
Сценарий такого не предусматривал. Режиссёр, однако, не крикнул «Снято!». Магия момента, аура Хоумлендера, его способность управлять любой сценой подавили профессиональный инстинкт. Камеры продолжали снимать.
Статист, осознав, что рука самого Хоумлендера находится на его плече, залился краской смущения и восторга. Он бы никогда в жизни не догадался, что в момент прикосновения лидер «Семёрки» приложил ровно столько силы, чтобы продавить ключицу на грани перелома. Боль пришла не сразу — сначала было тепло, эйфория, а затем, словно издалека, нарастающая пульсация. Парень пошатнулся. Хоумлендер заботливо поддержал его, не прерывая зрительного контакта с главной камерой.
— Осторожнее, приятель. Эмоции иногда переполняют, я знаю. Просто дыши глубже.
Всё это транслировалось на мониторы, за которыми в специальной смотровой комнате стояла Мэдлин Стилвелл и команда аналитиков Vought. Стилвелл наблюдала за сценой, и её губы были плотно сжаты в тонкую линию. Она видела не улыбку Хоумлендера, а напряжённые желваки на его скулах. Она видела не «поддержку товарища», а ледяную ярость, замаскированную под заботу. Стилвелл знала цену подобных импровизаций. Объекты, которые Хоумлендер «поддерживал» ранее, иногда потом исчезали из поля зрения СМИ, а ещё позже — из любых баз данных.
— Зафиксируйте реакцию Мейв, — негромко скомандовала она одному из аналитиков, молодому человеку с бегающим взглядом. — Хронометраж, микромимика, всё. Мне нужен полный отчёт, насколько её дискомфорт был заметен в кадре и как на это отреагировали фокус-группы.
— Вы думаете, это может стать проблемой? — спросил аналитик.
— Я думаю, что любая трещина в «Семёрке» — это репутационный риск, — отрезала Стилвелл. — Хоумлендер — идеальный продукт. Мейв должна быть идеальным дополнением. Если она начинает ломаться, нам нужно либо починить её, либо заменить. Третьего не дано.
Она вернулась к наблюдению за мониторами. На экране Старлайт с искренней, почти болезненной радостью раздавала автографы, не замечая подводных течений, бурлящих вокруг неё. Глубина позировал так, будто участвовал в конкурсе на самую глупую улыбку. Поезд-А нервно поглядывал на часы — он опаздывал на съёмки рекламы энергетического напитка. Чёрный Нуар просто стоял неподвижной статуей. Идиллия.
Но Мэдлин Стилвелл, глядя на эту идеально срежиссированную идиллию, вдруг с предельной, тошнотворной ясностью ощутила: всё разваливается. Кампания «Единство», призванная склеить трещины, лишь подсвечивала их ярче. Герои не были едины. Они были клеткой с хищниками, которых кормили мясом чужого восхищения и поили ядом собственной безнаказанности.
Где-то за кадром, в тени декораций, Билли Бутчер переключил канал на своём стареньком телевизоре в затёртой квартире, служившей временным логовом для его команды. Он смотрел прямую трансляцию со съёмочной площадки, организованную каким-то фанатским блогером, просочившимся через охрану. Качество было паршивым, звук дрожал, но ему хватало.
— Посмотри на них, — произнёс он, обращаясь к Хьюи, сидящему на продавленном диване. — Посмотри на эти рожи. Друзья, товарищи, герои. А внутри они гнилые, все до единого.
— Мы знаем, — тихо ответил Хьюи. — Но сейчас они ещё и на виду. Vought будет защищать их сильнее. Как мы собираемся до них добраться?
Бутчер не ответил сразу. Он отпил пива, даже не поморщившись, и его взгляд упёрся в экран, где Хоумлендер расплылся в очередной сияющей улыбке, адресованной миллионам зрителей.
— Каждое шоу имеет закулисье, парень, — произнёс он наконец. — И в этом закулисье нет камер. Кампания «Единство» — это их попытка отвлечь внимание. Но она же и сделает их уязвимыми. Потому что чем сильнее они стараются казаться, тем больше допускают ошибок. Настоящих ошибок, а не тех, что по сценарию. Мы просто подождём.
На экране Старлайт подняла голову и, казалось, посмотрела прямо в дрожащую камеру блогера. В её глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на крик о помощи. Но камера уже переключилась на Хоумлендера, и момент был утерян.
Шоу продолжалось. И в этом шоу единственной реальной силой была ложь, скреплённая кровью тех, кто пытался докопаться до правды.
