Потолок штаб-квартиры «Семёрки» давил глянцевой стерильностью. Эм-Джей, известная миру как Старлайт, стояла у панорамного окна, глядя на город, расчерченный неоновыми артериями. Она чувствовала себя бабочкой, пришпиленной к витрине. Её белое платье с золотой окантовкой, символ непорочности, казалось смирительной рубашкой. В отражении стекла она заметила движение — плавное, текучее, хищное. Сердце пропустило удар. Хоумлендер.
Он не вошёл. Он материализовался в пространстве, заполнив его собой, запахом озона и дорогого парфюма, скрывающего металлический привкус страха, который он сеял. Его плащ, подбитый звёздно-полосатым шёлком, колыхнулся, хотя сквозняка не было. Старлайт обернулась, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Она научилась улыбаться, мышцы лица запомнили шаблон, но глаза… Глаза всегда выдавали её. Сейчас в них плескалась холодная, расчётливая ненависть, приправленная древним, как мир, женским инстинктом выживания.
— Эм-Джей, — его голос, бархатный баритон, способный убаюкать нацию, прозвучал почти интимно. — Ты выглядишь напряжённой. Корпоративный этикет «Семёрки» не запрещает улыбаться. Это часть нашей… миссии.
— Моя миссия — помогать людям, — слова царапали горло. Её собственная миссия, та, с которой она приехала из Де-Мойна, рассыпалась в прах в первый же день. — А не позировать для обложек, пока за кадром…
Она осёклась. Нельзя. Не с ним. Никогда не показывать слабость. Искра гнева, промелькнувшая в его глазах, мгновенно потухла, сменившись маской отеческой заботы.
— Пока за кадром что? — он сделал шаг, сокращая расстояние до неприличной близости. Жар, исходящий от его тела, был неестественным, как от перегревшейся батареи. — Ты хотела сказать, пока я обеспечиваю вашу безопасность методами, которые твой нежный ум не в силах осмыслить? — он улыбнулся, демонстрируя безупречные зубы. Улыбка, не достигавшая глаз. — Ты всё ещё веришь в молитвы и яркий свет, Эм-Джей. Это трогательно. Но мир — это тёмное место. И кто-то должен быть монстром, чтобы остальные могли спать спокойно в своих постельках, сжимая плюшевых медведей.
Старлайт чувствовала, как под её кожей, впитывая энергию от ламп дневного света и электрических кабелей за стенами, начинает пульсировать сила. Золотистое свечение робко пробивалось сквозь поры. Она знала, что это безумие. Он мог переломить её пополам до того, как она успеет моргнуть. Он мог выжечь ей глазницы тепловым зрением быстрее, чем сработает синапс. Но инстинкт самосохранения в ней уже давно мутировал, превратившись в инстинкт сопротивления.
— Ты не монстр, Хоумлендер, — прошептала она, заставляя свой голос звучать ровно. — Монстры прячутся. Ты — пустота, которая пытается заполнить себя чужим обожанием, чужим страхом, чужим… чем угодно. Ты — черная дыра.
Его улыбка застыла. В комнате что-то изменилось. Воздух стал плотным, как вода. Хоумлендер медленно, очень медленно поднёс руку к её лицу. Он не касался её, но Старлайт кожей ощутила тепло его пальцев в миллиметре от своей щеки. Это была демонстрация вседозволенности, игра в кошки-мышки, где у мышки не было даже норы.
— Ты думаешь, что знаешь меня? — прошептал он, и в его шёпоте прорезался скрежет стали. — Ты, маленькая провинциальная супергероиня с конкурсом мокрых футболок в послужном списке? Твоя сила — это лампочка. Моя же… Моя — это ядерный реактор. Ты играешь в святость, носишь этот идиотский костюм девственницы, а сама дрожишь каждый раз, когда я прохожу мимо. Не только от страха, Эм-Джей. Не только.
Он унижал её намеренно, выворачивая наружу ту невыносимую двойственность, которую она испытывала. Часть её, та самая, воспитанная на постерах с его лицом, на историях о его подвигах, дрожала не только от ужаса. Это было физиологическое эхо детской влюблённости, столкнувшейся с чудовищной реальностью. Это было отвратительно, и это сжигало её изнутри сильнее любой лампы.
— Я перестала дрожать в тот день, когда ты сжёг самолёт, полный людей, включая детей, — голос её зазвенел. Свечение усилилось, но она подавила его усилием воли. Она не доставит ему удовольствия видеть её вспышку. — Я перестала дрожать, когда ты убил Блэк Нуара, не моргнув глазом. Я перестала дрожать, когда поняла, что ты не Бог. Ты — ошибка лаборатории, которую воспитали в пробирке, забыв облучить человечностью.
Она ожидала смерти. Она видела, как под его хрустально-голубыми линзами зажглось адское пламя, красное и всепоглощающее. Она приготовилась вспыхнуть сама, выплеснуть весь свет, что у неё был, в ослепляющей агонии. Но ничего не произошло. Пламя погасло. Хоумлендер отступил на шаг, и на его лице отразилось нечто неожиданное — не гнев, а глубокая, болезненная задумчивость, как у ребёнка, разобравшего сложную игрушку и не нашедшего в ней ожидаемого сюрприза.
— Интересно, — произнёс он, и слово прозвучало зловеще-спокойно. — Ты единственная, кто говорит со мной так, зная, что я могу сделать. Глупость? Нет. Ты не глупа. Ты расчётлива. Чего ты добиваешься? Быстрой смерти? Хочешь стать мученицей? Чтобы твоё лицо напечатали на футболках, как очередную жертву «неизвестного суперзлодея»?
Старлайт молчала, с трудом восстанавливая дыхание. Адреналин схлынул, оставив дрожь в коленях. Она поняла, что только что балансировала на грани, и эта грань ему, по какой-то извращённой прихоти, понравилась.
— Нет, — наконец ответила она. — Я хочу, чтобы ты запомнил. Запомнил, что кто-то здесь, внутри твоей золотой клетки, знает тебе цену. Не ту, что пишут на бирже Vought. А реальную. Ноль.
Хоумлендер расхохотался. Смех был громким, почти искренним, но он оборвался так же внезапно.
— Ты права, Эм-Джей, — сказал он, приблизившись снова, но теперь его поза была расслабленной, почти дружеской. — В этом есть своя прелесть. Все они — марионетки. Трясутся, потеют, заглядывают в рот. Ты — нет. Ты — заноза. — Он наклонился к её уху, обжигая дыханием. — Но даже заноза рано или поздно гниёт и выпадает сама. Не торопи этот процесс. Развлекай меня.
Он развернулся и направился к выходу из комнаты отдыха, его плащ прошелестел, как знамя армии, которой не существует. У двери он остановился и, не оборачиваясь, бросил:
— Кстати, патруль сегодня в семь. Не опаздывай. Мэр будет ждать нас для фотосессии. Сделай счастливое лицо.
Когда дверь за ним закрылась, Старлайт оперлась рукой на стеклянный стол. Ноги не держали её. Она посмотрела на своё отражение — бледное лицо, расширенные зрачки, в которых медленно гасло золото. Она только что плюнула в лицо божеству, и божеству это, кажется, понравилось. Это пугало больше, чем немедленная расправа.
Городской ад и неоновый свет
Патруль был фарсом, как и всё в их работе. Они летели над улицами, залитыми оранжевым светом заката. Здания Vought возвышались над городом, как надгробные плиты человеческих свобод. Хоумлендер парил впереди, словно локомотив, таща за собой разреженный воздух. Старлайт держалась чуть позади и слева, как предписывал протокол.
Внизу, в лабиринте трущоб, жизнь текла по своим законам. Наркоманы, бездомные, отчаявшиеся — люди, которых супергерои не спасали, потому что их проблемы не попадали в сводки новостей и не приносили рейтингов. Старлайт смотрела вниз и чувствовала, как в груди закипает беспомощная ярость. У неё была сила зажечь целый квартал, но она не могла никого согреть.
Они приземлились на крыше небоскрёба, где их уже ждала съёмочная группа и мэр — лощёный человек с улыбкой гиены, чей сын недавно попал в скандал с наркотиками, благополучно замятой отделом спецопераций Vought. Хоумлендер мгновенно преобразился. Он источал уверенность, мощь и отеческую заботу о каждом избирателе. Он пожимал руки, хлопал по плечам, говорил правильные слова. Старлайт стояла в стороне, изображая «мисс Свет Нации», и ей казалось, что она тонет в этом фальшивом сиропе.
— А вот и наша главная звезда! — воскликнул мэр, протягивая руку к ней. Хоумлендер перехватил инициативу, обняв Старлайт за талию так крепко, что она услышала тихий треск каркасных пластин своего костюма.
— Наша общая звезда, — поправил Хоумлендер с ослепительной улыбкой. — Мы команда. Одна семья. Правда, Эм-Джей?
— Правда, — выдавила она, чувствуя, как его пальцы на талии сжимаются в стальной обруч. Это было предупреждение. Сценарий.
Вспышки камер слепили. Старлайт механически улыбалась, глядя в объективы. Она знала, что эти снимки завтра украсят первые полосы: «Дуэт героев на страже города», «Красота и Сила». Никто не напишет о том, что вчера вечером в переулке на 49-й улице насмерть забили бездомного ветерана. Никто не свяжет рост преступности с тотальным параличом полиции, которая боялась вмешиваться в дела «юрисдикции суперов». Её мир был перевёрнутой пирамидой, где верхушка давила на основание всей своей массой лжи.
Когда официальная часть закончилась и мэр отбыл в сторону банкетного зала, Хоумлендер отпустил её. Он выглядел довольным, словно кот, сожравший канарейку.
— Отличная работа, Эм-Джей. Твоя улыбка становится всё убедительнее. Ещё немного, и ты сама в неё поверишь, — он говорил это без злобы, почти лениво, разглядывая город с высоты.
— Зачем тебе это? — спросила Старлайт, нарушая субординацию. — Ты неуязвим. Ты силён. Ты мог бы просто взять всё, что хочешь. Зачем этот цирк с выборами, с рейтингами, с фотосессиями? Зачем тебе их одобрение?
Хоумлендер задумался на мгновение. Ветер трепал его плащ. В этот момент он напоминал не супергероя, а статую древнего императора, взирающего на завоёванные земли.
— Ты читала комиксы? — спросил он, и это был неожиданно человеческий вопрос.
— Читала. До того, как поняла, что они — пропаганда.
— В комиксах злодей всегда хочет завоевать мир. Глупо, — он усмехнулся. — Завоевать мир просто. Я мог бы сравнять горы, повернуть реки вспять, истребить армии. Но что дальше? Груда обломков? Это скучно. — Он обернулся к ней, и в его глазах снова зажёгся этот пугающий, почти детский интерес. — Гораздо интереснее, когда они сами отдают тебе мир. Когда они плачут от счастья, видя тебя. Когда они молят тебя о защите, не зная, что защищать их нужно в первую очередь от тебя. Это и есть любовь, Эм-Джей. А мне нужна любовь. Много любви. Океан.
Старлайт поняла. Это было признание. Он не просто наслаждался властью. Он был зависим от обожания. Эмпатическая пустота внутри него была такой глубокой, что её нельзя было заполнить ничем, кроме непрерывного потока коллективного поклонения. Он был чёрной дырой, и она была права. Но чёрные дыры обладают чудовищной гравитацией, и Старлайт чувствовала, как её затягивает в воронку этого безумия.
Ей нужно было бежать. Но бежать было некуда. Её семья была под колпаком, Хьюи и «Пацаны» залегли на дно после последней облавы. Она была одна в тылу врага. И враг только что излил ей душу.
Крушение и откровение
Недели тянулись, как вязкая патока. Старлайт научилась лавировать. Она стала тенью Хоумлендера на публике, но в башне держалась особняком. Она собирала информацию, крохи, обрывки разговоров, незакрытые файлы на терминалах. Всё, что могло помочь «Пацанам» нанести удар.
Но Хоумлендер, казалось, наслаждался этой игрой. Он подкидывал ей ложные следы, наблюдая, как она мечется. Он появлялся в самые неожиданные моменты. Однажды ночью, когда Старлайт сидела в своей комнате без костюма, в простой пижаме, листая старые фото на телефоне, он просто вошёл. Без стука, без плаща, в простой серой футболке, открывающей рельеф мышц.
— Не спится? — спросил он, присаживаясь на край её кровати.
Старлайт вздрогнула, автоматически прикрывая экран, где светилось фото Хьюи.
— Убирайся, — сказала она беззлобно. Сил на ненависть не осталось. Только усталость.
— Покажи, — он протянул руку. Это был не приказ. Скорее просьба, что было совсем не в его характере.
Старлайт колебалась, но поняла, что сопротивляться бессмысленно. Она повернула телефон. Хоумлендер долго смотрел на фотографию улыбающегося парня в футболке с пандой.
— Он — твоя моральная опора? — спросил Хоумлендер без издёвки.
— Он — причина, по которой я ещё не сошла с ума, — тихо ответила Старлайт. — И по которой я не стала тобой.
В комнате повисла тишина. Где-то внизу гудели машины. Хоумлендер смотрел на изображение Хьюи так, словно пытался понять какой-то неведомый ему физический закон.
— Знаешь, каково это — родиться в колбе? — внезапно спросил он. — У меня не было матери, которая держала бы меня на руках, не было отца, который учил бы меня играть в бейсбол. У меня были белые халаты, иглы и лампы. Они хотели создать Бога, Эм-Джей. Но Бог, согласно их же книжкам, создал человека по своему образу и подобию. А я был лишь отражением их страхов. Я никогда не знал, что такое «просто обнять кого-то без расчёта».
Старлайт слушала, затаив дыхание. Это был первый раз, когда она видела не маску, не монстра, не пиар-проект. Перед ней сидел сломанный человек, продукт чудовищного эксперимента, лишённый возможности сопереживать, но почему-то отчаянно желавший этого сопереживания от других. Он был калекой, и его уродство было скрыто под слоями суперсил.
Неожиданно для себя она коснулась его руки. Жест был спонтанным, лишённым стратегии. Просто человеческий контакт. Хоумлендер вздрогнул, как от удара током. Он посмотрел на её ладонь, лежащую на его предплечье, с таким изумлением, словно впервые увидел это прикосновение не как акт насилия или подчинения.
— Это ничего не меняет, — прошептала Старлайт, убирая руку. — Ты всё ещё убийца.
— Знаю, — ответил он хрипло. — Но теперь я знаю, что ты — не враг. Ты — свидетель. И ты останешься здесь. Не как пленница. А как… зеркало.
Он встал и вышел, оставив Старлайт в полном смятении. Она понимала, что это, вероятно, самая опасная ловушка из всех. Жалость к чудовищу могла стать для неё смертной казнью. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жила вера в людей, она надеялась, что даже в абсолютной тьме можно зажечь искру. В конце концов, её сутью было нести свет. Даже если этот свет предназначался дьяволу.
На следующее утро на общем брифинге Vought объявил о новой «Инициативе единства», которую должны были возглавить они вдвоём. Старлайт увидела слайды презентации и поняла замысел корпорации: создать иллюзию гармонии, сплотить нацию вокруг образа «света и силы». Для всего мира они становились идеальной парой героев. Для неё же это было началом самой сложной миссии в её жизни — остаться Старлайт в мире, который настойчиво пытался сделать её соучастницей преступления, сохранив при этом способность сиять для тех, кто не видел ничего, кроме тьмы.
