Тишина и ярость
Часть первая: Отражения
Башня Vought возвышалась над ночным Манхэттеном чёрным монолитом из стекла и стали. На семьдесят восьмом этаже, в личных апартаментах, которые больше напоминали стерильный бункер, Чёрный Нуар стоял перед зеркалом во весь рост.
Он не помнил, когда в последний раз снимал маску при свете.
Пальцы в чёрной кевларовой перчатке коснулись края шлема — медленно, почти благоговейно. Движение, отточенное годами до автоматизма. Щелчок герметичного замка. Шипение выпускаемого воздуха. И тишина.
Под маской оказалось лицо, которое он сам давно перестал узнавать. Тёмная кожа, покрытая сеткой старых шрамов — некоторые тонкие, словно паутина, другие глубокие, рваные, напоминающие о взрыве в джунглях Никарагуа. Левый глаз видел хуже правого — подарок от террориста с мачете. Губы, которые он не разучился сжимать в тонкую линию.
Нуар провёл ладонью по коротко стриженным волосам и отвернулся.
За огромным панорамным окном город жил своей жизнью — тысячи огней, потоки машин, неоновые вывески. Всё это должно было что-то значить. Когда-то значило.
Он подошёл к консоли, встроенной в стену, и коснулся сенсорной панели. На голографическом экране развернулось досье с грифом «Совершенно секретно».
СОЛДАТИК (SOLDIER BOY)
Настоящее имя: Бенджамин «Бен» Кармайкл
Статус: активен (после реактивации)
Местонахождение: Башня Vought, этаж 79, апартаменты класса «Альфа»
Текущее задание: адаптация к современному миру, подготовка к публичному возвращению
Нуар смотрел на строки и не видел их. Перед глазами стояло другое.
Никарагуа. 1984. Палатка, пропитанная запахом пота, пороха и дешёвого рома. Громкий смех, от которого дребезжали кружки на походном столе. Тяжёлая рука на плече — почти дружеская, почти братская.
«Нуар, мать твою, ты когда-нибудь улыбаешься под этой грёбаной маской?»
Он сжал кулак так сильно, что кевлар жалобно скрипнул.
Сорок лет. Сорок лет он носил в себе эту память — как осколок, который невозможно извлечь, не убив носителя. Сорок лет он строил себя заново, кирпичик за кирпичиком, пока от прежнего Эррола не осталось ничего, кроме тени в зеркале.
И теперь Солдатик вернулся.
Лифт поднялся на один этаж в абсолютной тишине. Нуар не слышал собственных шагов по коридору, устланному тёмно-синим ковром с логотипом Vought — стилизованным орлом, раскинувшим крылья.
Апартаменты класса «Альфа» располагались в южном крыле. Постучать? Взломать замок? Просто войти?
Он выбрал последнее.
Дверь оказалась незапертой. Внутри пахло виски, старыми пластинками и чем-то ещё — едва уловимым, почти забытым. Запах табачного дыма, въевшийся в кожу сорок лет назад и каким-то чудом переживший русскую криокамеру.
Солдатик сидел в кресле у окна, развернувшись спиной ко входу. Широкие плечи, обтянутые тёмно-зелёной футболкой. Светлые волосы, в которых теперь серебрилась седина. В руке — наполовину пустой стакан.
— Я слышал, как ты поднимаешься, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос всё тот же. Низкий, с хрипотцой, растягивающий гласные. — Лифт у вас тут тихий, но не настолько.
Нуар замер посреди гостиной.
Солдатик наконец повернулся. За сорок лет время обошлось с ним странно — пощадило лицо, но оставило что-то в глазах. Что-то тёмное, затравленное, чего Нуар не помнил.
— А ты, я смотрю, так и не научился разговаривать, — Солдатик усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Всё ещё немой? Или просто не хочешь со мной беседовать?
Нуар медленно поднял руки и зажестикулировал. Коротко. Резко.
Ты жив.
— Ага, — Солдатик отсалютовал стаканом. — Благодаря тебе, кстати. Мне рассказали. Не сразу, правда. Пришлось вытрясти из пары костюмов в Vought, но я узнал. Это ты нашёл меня, да? Выследил русских, вычислил лабораторию…
Нуар не ответил.
Двадцать три года поисков. Двадцать три года он собирал информацию по крупицам — используя ресурсы Vought, личные связи, шантаж, иногда откровенное насилие. Всё ради того, чтобы найти человека, которого ненавидел больше всего на свете.
Или не только ненавидел. С этим было сложнее.
— Садись, — Солдатик кивнул на соседнее кресло. — Выпьешь? Хотя о чём я, ты же не снимаешь эту хрень с лица.
Нуар покачал головой.
— Да, точно. Забыл. — Солдатик сделал большой глоток и поморщился. — Знаешь, я тут пытаюсь понять, что изменилось за сорок лет. Кроме того, что виски стал дерьмовым, а телефоны перестали звонить.
Многое, — показал Нуар.
— Расскажешь?
Нет.
Солдатик хмыкнул и отвернулся к окну. В стекле отражались они оба — двое солдат из прошлого, застрявшие в настоящем, как пули в бетоне.
Часть вторая: Раны
Первая совместная миссия произошла через две недели.
Штаб-квартира Vought получила сигнал о группе суперзлодеев в портовом районе Бостона. Ничего серьёзного — мелкие сошки с генетическими модификациями, возомнившие себя новыми властителями мира. Идеальный материал для показательного возвращения Солдатика.
— Только не мешайся под ногами, — бросил он Нуару, когда они загружались в вертолёт. — Я сорок лет не дрался. Надо размяться.
Нуар ничего не ответил. Просто занял своё место и проверил клинки.
Бой выдался коротким и грязным. Солдатик действовал как машина смерти — грубо, эффективно, без тени сомнения. Его щит крошил бетон и кости с одинаковой лёгкостью. Его удары ломали хребты и пробивали стены.
Нуар двигался иначе — тенью, бесшумной и смертоносной. Его клинки находили цели в полной темноте, его тело уклонялось от атак, которых он не мог видеть.
Когда последний противник рухнул на складской пол с пробитой грудной клеткой, Солдатик вытер кровь со щита и присвистнул.
— А ты стал лучше, Нуар. Намного лучше.
Комплимент прозвучал как пощёчина.
В вертолёте на обратном пути они сидели друг напротив друга. Винты рубили воздух с монотонным гулом. Солдатик смотрел прямо перед собой, но Нуар чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий.
— Я помню не всё, — вдруг сказал Солдатик. — После Никарагуа. Русские… они много чего делали. Годами. Иногда я просыпаюсь и не могу вспомнить, какой сейчас год. Или где я. Или…
Он осёкся и потёр переносицу.
— Помнишь тот день? Когда нас бомбили?
Нуар замер.
Да.
— Я кричал тебе что-то. Перед тем как… — Солдатик нахмурился, силясь вспомнить. — Что-то важное. Но я не могу…
Нуар поднял руку, останавливая его. Жест вышел резче, чем он хотел.
Не надо.
— Почему?
Потому что это не имеет значения.
— Врёшь, — Солдатик вдруг подался вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то упрямое, почти злое. — Посмотри на меня и скажи, что это не имеет значения.
Нуар смотрел. Сквозь прорези шлема — прямо в светлые глаза, которые когда-то были единственным, ради чего он соглашался жить.
Ты ударил меня в спину. Буквально. Ты сдал меня русским, когда узнал, что я…
Он не закончил жест.
Солдатик откинулся на спинку сиденья. Его лицо на мгновение стало старым — по-настоящему старым, не тронутым суперспособностями, а измождённым временем и памятью.
— Чёрт, — выдохнул он.
Винты продолжали рубить воздух.
Их третья встреча вне протокола произошла на крыше Башни.
Нуар часто приходил сюда по ночам — к краю, где ветер рвал одежду, а город внизу казался игрушечным. Здесь легче дышалось. Здесь можно было представить, что ты не заперт в золотой клетке Vought, а свободен.
— Я думал, ты не куришь, — раздался голос за спиной.
Нуар обернулся. Солдатик стоял в нескольких метрах, в расстёгнутой армейской куртке, с сигаретой в зубах. Ветер трепал его седеющие волосы.
Огонёк зажигалки осветил резкие черты лица — на секунду, но Нуару хватило, чтобы запомнить.
— Знаешь, что самое паршивое в бессмертии? — Солдатик подошёл ближе и встал рядом, глядя на горизонт. — Ты переживаешь всех, кого любишь. Всех, кого ненавидишь. Всех, кого… не успел ни полюбить, ни возненавидеть.
Нуар молчал.
— Я ведь не просто так тебя сдал, — тихо сказал Солдатик. — В смысле… да, я был конченым засранцем. Эгоистичным, напыщенным козлом, которого волновал только свой рейтинг и своя задница. Но была ещё одна причина.
Нуар повернулся к нему всем корпусом.
— Ты меня пугал, — Солдатик выпустил дым, и ветер унёс его в темноту. — То, что я чувствовал… рядом с тобой… Это было неправильно. По всем статьям неправильно. И я решил проблему единственным способом, который знал.
Огни города дрожали внизу, как рассыпанные угли.
Ты знал, что я выживу после бомбёжки?
— Нет, — Солдатик покачал головой. — Я думал, что убил тебя. И знаешь что? Каждую грёбаную ночь в русской камере я видел твоё лицо. Твою маску. То, как ты падаешь.
Нуар почувствовал, как внутри что-то ломается. Что-то, что он строил сорок лет.
Почему ты рассказываешь это сейчас?
— Потому что я устал, — Солдатик повернулся и посмотрел ему прямо в глаза. — Я устал притворяться, что мне плевать. Устал быть героем из рекламных роликов. Я сорок лет провёл в аду, и единственное, что держало меня в здравом уме — мысль о том, что, может быть… может быть, ты жив. Может быть, я смогу всё исправить.
Нуар зажестикулировал медленно, тщательно выговаривая каждый жест:
Ничего нельзя исправить. Ты уничтожил меня. Того человека, которым я был — его больше нет. Остался только Нуар. Только костюм.
— Тогда почему ты меня искал? — Солдатик шагнул ближе. — Почему ты потратил двадцать три года, чтобы найти человека, которого ненавидишь?
Я не знаю.
— Врёшь. Опять врёшь.
Их разделял какой-то метр. Ветер выл между ними, холодный и равнодушный.
Нуар поднял руки. Перчатки дрожали — он не помнил, когда такое случалось в последний раз.
Потому что ненависть — это единственное, что у меня осталось. К тебе. К Vought. К себе. И когда я найду и уничтожу всё, что ненавижу — меня не станет. Понимаешь? Я держался за ненависть, чтобы не исчезнуть.
Солдатик молчал. Потом медленно, очень медленно поднял руку и коснулся шлема Нуара. Там, где должна была быть щека.
— А если я скажу, что ты можешь держаться за что-то другое?
Нуар отшатнулся.
Ты не понимаешь. Я не могу снять маску. Я не могу быть… человеком. Я даже не помню, как это.
— Тогда позволь мне напомнить.
Голос Солдатика прозвучал так странно — мягко, почти нежно. Совсем не так, как в те годы, когда он командовал отрядом и наводил ужас на врагов.
Нуар покачал головой и ушёл.
Но на полпути к лестнице он остановился — всего на секунду. Достаточно, чтобы Солдатик это заметил.
Часть третья: Снятие масок
Это случилось через месяц.
Штаб-квартира гудела от подготовки к «Ночи героев» — ежегодному гала-концерту, который Vought устраивал для демонстрации своих суперзвёзд. Нуар, как всегда, должен был присутствовать — стоять в углу, излучать молчаливую угрозу и позировать для фото.
Он сидел в своих апартаментах, глядя на пригласительный билет, когда в дверь постучали.
Солдатик вошёл без приглашения. В смокинге. С бутылкой двадцатилетнего виски в одной руке и с каким-то странным выражением лица.
— Я подумал, что мы могли бы пропустить эту показуху, — сообщил он с порога.
Нуар уставился на него.
Ты в смокинге.
— Заметил? — Солдатик усмехнулся. — Меня заставили. Сказали, что нация хочет видеть героя. Нация, мать её. — Он прошёл в комнату и поставил бутылку на стол. — Но я подумал, что лучше выпью с тобой. Здесь. Без камер.
Я не пью.
— Знаю. А я пью за двоих.
Он открыл бутылку, плеснул в стакан и устроился в кресле с таким видом, будто делал это сотни раз. Возможно, так и было — в другой жизни, в другом времени.
Нуар стоял посреди комнаты, не зная, что делать. Каждая молекула его тела кричала: выгнать, прогнать, не подпускать близко. Но что-то другое — тихое, почти забытое — просило остаться.
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Солдатик. — О себе. О том, что было после Никарагуа.
Нуар медленно опустился в кресло напротив.
И начал жестикулировать.
Он рассказал о том, как очнулся в госпитале Vought — обгоревший, искалеченный, лишённый голоса. О том, как корпорация превратила его в своё идеальное оружие — молчаливое, послушное, смертоносное. О годах тренировок и миссий, которые слились в один бесконечный кровавый туман.
Он не умел рассказывать истории, но Солдатик слушал. Внимательно. Не перебивая.
Когда Нуар закончил, в комнате повисла тишина.
— Они отняли у тебя всё, — произнёс Солдатик. — И голос. И лицо. И…
Он осёкся.
— Что именно ты потерял на той операции? Что русские сделали с тобой?
Нуар долго не отвечал. Потом поднял руку и медленно, тщательно подбирая жесты, показал:
Они повредили речевой центр в мозгу. Я могу издавать звуки, но не могу формировать слова. А ещё… они облучили меня. Ожоги по всему телу. Я не регенерирую, как ты. Всё, что со мной сделали, — осталось.
Солдатик отставил стакан. Его лицо застыло.
— Покажи мне.
Нет.
— Прошу тебя.
Ты не понимаешь, о чём просишь.
— Я хочу видеть. После всего… я имею право видеть, что я с тобой сделал.
Нуар встал. Сердце колотилось где-то в горле — или в том, что осталось от горла под слоями кевлара и неопрена.
Он мог уйти. Мог вышвырнуть Солдатика из комнаты и забыть этот разговор, как забывал сотни других.
Но вместо этого он поднял руки к шлему.
Щелчок замка. Шипение воздуха.
Маска соскользнула.
Солдатик не отшатнулся. Не отвёл взгляд. Он смотрел — долго, пристально, изучая каждую линию шрамов, каждую неровность обожжённой кожи.
А потом встал и подошёл так близко, что Нуар почувствовал тепло его дыхания.
— Ты всё ещё ты, — сказал он тихо. — Ты всё ещё тот парень, который прикрывал мою спину в джунглях. Тот, кто никогда не смеялся над моими шутками, но всегда был рядом. Тот, кто…
Он не договорил.
Вместо этого он медленно, давая Нуару время отстраниться, поднёс ладонь к его лицу. И коснулся.
Пальцы прошлись по линии скулы — там, где шрам пересекал другую дорожку, более старую. Нуар замер. Его дыхание сбилось.
— Я сорок лет жалел, — прошептал Солдатик. — Каждый день. Каждую минуту. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь искупить то, что сделал. Но я хочу попробовать.
Нуар закрыл глаза.
И впервые за сорок лет позволил себе почувствовать что-то, кроме ненависти.
Часть четвёртая: Шрамы и шрамы
Они пропустили «Ночь героев».
Вместо этого сидели в апартаментах Нуара, пока город за окном взрывался салютами в честь супергероев, которым было плевать на простых смертных. Солдатик пил виски. Нуар сидел без маски — впервые добровольно — и смотрел на огни фейерверков, отражающиеся в стёклах.
— Знаешь, что самое смешное? — Солдатик покрутил стакан в пальцах. — Я ведь тоже был их марионеткой. Vought слепила из меня идеального солдата, а я думал, что сам всего добился. Идиот.
Ты был лучшим из них.
— Лучшим из худших — так себе комплимент.
Я не умею делать комплименты.
Солдатик усмехнулся.
— А ты вообще умеешь смеяться?
Нуар задумался. А потом издал звук — низкий, гортанный, похожий на кашель, но в нём, если прислушаться, угадывался смех.
Солдатик уставился на него с таким изумлением, что Нуар повторил звук — уже увереннее.
— Чёрт, — выдохнул Солдатик. — Чёрт.
Он вдруг рассмеялся сам — громко, заливисто, совсем как тогда, в палатке под никарагуанским небом. И этот смех заполнил комнату, вытесняя из неё тишину сорока лет.
Нуар смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри разжимается. Что-то, затянутое в узел так давно, что он забыл о его существовании.
Что мы будем делать теперь?
— Жить, — Солдатик пожал плечами. — Просто жить. Ты и я. Два старых солдата, которые наконец вернулись домой.
У меня нет дома.
— Теперь есть.
Солдатик протянул руку. Ладонь вверх. Жест простой, человеческий — ничего героического, ничего пафосного.
Нуар смотрел на эту ладонь целую вечность.
А потом снял перчатку и вложил свою — обожжённую, покрытую шрамами — в его тёплую, грубую, живую.
За окном вспыхнул последний салют — золотой орёл Vought рассыпался искрами, истлел в темноте и исчез.
Нуар не смотрел на него.
Он смотрел на светлые глаза напротив и впервые за сорок лет не видел в них ничего, кроме отражения себя.
Где-то далеко внизу, в недрах Башни, аналитики Vought готовили отчёты о проваленной «Ночи героев». Где-то на другом конце города Хоумлендер в ярости крушил стены своего пентхауса, узнав, что два суперзвезды проигнорировали мероприятие.
Но здесь, на семьдесят восьмом этаже, двум солдатам из прошлого было всё равно.
Они сидели в тишине, держась за руки, и учились дышать.
Заново.
Вместе.
