Бетонная коробка конспиративной квартиры «Vought International» на семьдесят четвёртом этаже давила тишиной, нарушаемой только гулом системы климат-контроля. Хоумлендер стоял у панорамного окна, бронированного слоями поликарбоната, способного выдержать прямое попадание ракеты. Его отражение — идеальная симметрия лица, безупречная линия челюсти, звёздно-полосатый плащ, застывший вопреки законам физики — смотрело сквозь него на огни ночного Нью-Йорка. За стеклом расстилался рукотворный Манхэттенский архипелаг, муравейник из восьми миллионов душ, каждая из которых была бы счастлива прикоснуться к краю его сапога. Он презирал их всех. Но сегодня объектом его брезгливого любопытства был не безликий город, а человек, стоящий за его спиной.
Кевин Московиц, известный миру как Глубина, нервно переминался с ноги на ногу на безупречном итальянском мраморе. Его жаберные щели, эти отвратительные рубцы на боках, скрытые под дорогим, но всё равно по-плебейски сидящим костюмом от «Бриони», ритмично пульсировали, втягивая сухой, кондиционированный воздух. Хоумлендер физически ощущал запах исходящей от него смеси дорогого одеколона, пытающегося замаскировать вездесущий рыбный аромат, и липкого, животного страха. Запах жертвы. Запах существа, предназначенного для того, чтобы его раздавили.
— Посмотри на это, — голос Хоумлендера, лишённый всякой модуляции, прозвучал как удар хлыста в акустически выверенном пространстве. Он не обернулся, продолжая сверлить взглядом мегаполис. — Восемь миллионов обезьян, копошащихся в собственных нечистотах. Они молятся на меня. Они создали для меня алтарь из стекла и стали. И знаешь, что самое забавное, Кевин?
Глубина вздрогнул, услышав своё настоящее имя. Имя, которое напоминало ему о неуклюжем мальчике из приёмной семьи, а не о Владыке Семи Морей. Он попытался что-то сказать, но горло сжал спазм, и вышел лишь сиплый, полузадушенный звук.
— Самое забавное, что я не чувствую ничего, — Хоумлендер наконец развернулся. Движение было лишено всякой инерции, мгновенным, как смена кадра в киноплёнке. Его ледяные голубые глаза, казалось, просвечивали Глубину рентгеном, пересчитывая позвонки, оценивая плотность костной ткани. — Ни-че-го. Я смотрю на них, я слышу их молитвы — да, я слышу их всех, одновременно, этот бесконечный, жалкий хор просьб, — и внутри меня только пустота. А ты, Кевин? Ты, со своей глубокой, тёмной, влажной «Глубиной»? Что ты чувствуешь?
Вопрос был ловушкой, расставленной посреди арктической пустыни. Глубина понимал это. Он достаточно обжигался об этот лёд, чтобы знать: правильного ответа не существует. Хоумлендеру не нужна была правда. Ему требовался материал для игры, подтверждение собственного превосходства, сырьё для очередной вспышки садистского веселья или холодной ярости. Глубина инстинктивно прижал ладони к бёдрам, скрывая проступивший липкий пот. Он ненавидел это своё тело. Тело, созданное в лабораторной пробирке с примесью ДНК глубоководных тварей. Тело, которое отказало ему на суше, сделав посмешищем в «Семёрке», и которое даже в его родной стихии, в безмолвном и чёрном царстве, где давление превращает сталь в фольгу, не давало ему главного — уважения.
— Я… я чувствую связь, Хоумлендер, — выдавил он наконец, понимая, что молчание сейчас смерти подобно. Голос его звучал фальшиво даже для его собственных ушей. — С океаном. С его обитателями. С глубиной. Это… это как поток. Как единый организм.
Хоумлендер сделал шаг вперёд. Звук его шага — невесомый, почти призрачный — показался Глубине сейсмическим толчком.
— Связь? — переспросил лидер «Семёрки», и в его голосе прорезалась та самая интонация — смесь детского любопытства и беспредельной жестокости, которая предвещала катастрофу. — С океанскими тварями? С креветками? С тупым, холодным планктоном? Это они дают тебе… смысл?
Он подошёл почти вплотную. Ростом они были почти равны, но Глубина сейчас ощущал себя микроскопическим рачком-бокоплавом перед лицом кашалота. От Хоумлендера не пахло ничем. Абсолютно. Его кожа не источала запаха пота, изо рта, когда он говорил, не пахло человеческим дыханием. Это была стерильная, божественная оболочка, лишённая микробиома, инкапсулированная в собственном силовом поле. И это пугало больше всего. Потому что Глубина, привыкший ориентироваться по вкусу воды, по запаху растворённой в ней жизни, здесь был полностью слеп.
— Нет, — тихо ответил он, чувствуя, как жаберные щели на боках конвульсивно сжались, почти полностью закрывшись, прячась от этого ледяного, иссушающего присутствия. — Не смысл. Это… просто есть. Как часть меня.
— Часть тебя? — Хоумлендер улыбнулся. Его голливудская улыбка, от которой у зрителей на YouTube-канале «Vought» текли слюни, сейчас казалась оскалом хищника из мелового периода. — Позволь мне рассказать тебе кое-что о твоей «части», рыба. Я слышал, что происходит на глубине в шесть тысяч метров. Я слышу их. Я слышу пение синих китов, инфразвук, который разносится на тысячи миль. Я слышу щелчки кашалотов, охотящихся на гигантских кальмаров в абсолютной тьме. И знаешь, что я там слышу? Не «связь». Не «единый организм». А тупой, безжалостный хор голода. Код жизни — единственный код, который имеет значение. Пожрать. Размножиться. Сдохнуть. Твоя драгоценная «глубина» — это просто холодная, чёрная, бескрайняя свалка, где слепые твари жрут друг друга, повинуясь примитивным инстинктам.
Хоумлендер протянул руку и кончиком пальца коснулся одной из порций брони на груди Глубины. Тот замер, не смея дышать. Давление всего лишь пальца было таким, что высокотехнологичный композит жалобно скрипнул.
— Ты — король этой помойки, — прошептал Хоумлендер. — Ты — вершина эволюции в мире, где нет света. И при этом ты здесь, в моём мире, выпрашиваешь крошки одобрения. Ты позоришь естественный отбор, Кевин. Ты — ошибка в коде. Даже твоя связь с рыбами… они ведь не слушаются тебя по-настоящему. Ты просишь. Ты умоляешь. Торгуешься с тунцом, как девка на панели. Это не власть. Это патология. Жалкая попытка найти семью в чужом биологическом царстве, потому что с людьми у тебя никогда не получалось.
Каждое слово било точно в нервные окончания. Потому что Хоумлендер, со своим супер-слухом и аналитическим, лишённым эмпатии разумом, видел его насквозь. Глубина действительно ненавидел сушу. Ненавидел прямохождение, постоянное чувство гравитации, от которой его тело отвыкло. Ненавидел сухой воздух, который обжигал его влажные, приспособленные для фильтрации кислорода из воды лёгкие. Ненавидел необходимость носить эту дурацкую броню, которая была нужна не для защиты, а для того, чтобы замаскировать его нечеловеческую анатомию. Он был амфибией, но амфибией, презирающей один из своих миров. И Хоумлендер знал это. Знал и теперь методично, как хирург, вскрывал этот абсцесс.
— Но ты не поэтому меня сюда пригласил, — Глубина, собрав остатки мужества, поднял взгляд. Это было всё равно что смотреть прямо на солнце, но он заставил себя. — Ты хочешь что-то от глубин. От моих глубин. Зачем-то они тебе понадобились.
Улыбка Хоумлендера стала шире. Почти дружелюбной. От этой перемены у Глубины по спине пробежал электрический разряд ужаса.
— А ты не совсем безнадёжен, — снизошёл Хоумлендер. Он развернулся и направился к встроенному бару, сделанному из цельной глыбы чёрного оникса. Жестом фокусника он извлёк бутылку «Macallan M» и плеснул янтарную жидкость в единственный хрустальный стакан. — Виски? Ах, да. Ты же у нас, наверное, предпочитаешь морскую воду, фильтрованную через собственные почки.
Он сделал глоток, даже не поморщившись, хотя для обычного человека это было всё равно что глотнуть расплавленного стекла. Его биология была абсолютно неуязвима для любого земного яда.
— Твоя глубина, — продолжил он, поворачиваясь к Глубине спиной, — обладает одним качеством, которого лишён я. Она скрытна. Абсолютно, непроницаемо скрытна. Я могу прослушать разговор в Капитолии, пока лечу над Майами. Я могу сжечь сетчатку террориста в Кашмире, не выходя из этой комнаты. Но я не вижу дна Марианской впадины. Вода слишком плотная. Температурные градиенты рассеивают мой взгляд. Акустические каналы искажают слух. Там, внизу, в толще чёрной воды, существует зона, где моё всеведение заканчивается. И это… раздражает.
Глубина слушал, затаив дыхание. Он впервые ощутил что-то похожее на свою ценность. Убогую, инструментальную, но ценность. Хоумлендер, этот летающий бог, признавал, что на его всемогущество есть ограничения. И ограничения эти находились во владениях самого Глубины.
— Несколько дней назад, — Хоумлендер поставил стакан на стойку. Звук соприкосновения хрусталя с ониксом был чистым, как похоронный колокольчик. — Одна частная военная компания, работающая на наших друзей из Министерства обороны, потеряла кое-что в районе впадины Кермадек. Не спрашивай, что именно. Тебе незачем это знать. Достаточно понимать, что эта штука сейчас лежит на глубине около восьми тысяч метров. Вне зоны досягаемости любого батискафа, любого робота, любой технологии, кроме, возможно, одной. Кроме тебя.
— Что я должен с этим сделать?
— Ты? Ты должен забрать это. Твоя драгоценная «связь» с океаном, твоя способность общаться с глубоководными организмами — сейчас это не твоя слабость, а твой актив. Ты спустишься туда. Один. Найдёшь контейнер. И принесёшь его мне. Не «Vought». Не Стэну Эдгару. Мне лично.
В комнате повисла пауза. Хоумлендер не угрожал. Он даже не менял интонации. Но Глубина физически ощущал, как сама идея отказа начинает коагулировать в воздухе, превращаясь в нечто удушающее.
— Глубина в восемь тысяч метров… — прошептал он. — Это хадальная зона. Там давление — тысяча атмосфер. Даже моё тело имеет предел прочности. Даже я не могу…
— Не можешь? — Хоумлендер в мгновение ока оказался прямо перед ним, схватив его за горло. Нет, не за горло — он сжал пальцами саму адамантовую пластину, часть брони, защищавшую шею, и композит начал сминаться, как фольга. — Ты жалкий кусок рыбьего дерьма. Ты смеешь говорить мне «не могу»? Ты, который годами сидит на скамейке запасных моей команды, пока я тащу весь этот чёртов мир на своих плечах? Твоя никчёмная жизнь — это череда сплошных «не могу». Не можешь соответствовать. Не можешь заставить людей любить тебя. Не можешь даже спасти чёртова дельфина с лобового стекла катера. Единственная причина, по которой ты до сих пор дышишь своим вонючим воздухом — это моя непостижимая благотворительность. И сейчас я даю тебе шанс. Шанс доказать, что твоя пародия на силу имеет хоть какое-то применение.
Он разжал хватку, и Глубина, пошатнувшись, отступил на шаг. На горловом щитке остались чёткие вмятины от пальцев. Он судорожно вдохнул. Унижение было тотальным, всепоглощающим, жгучим, как кислота. Но под ним, на самой тёмной глубине его души, зародилось новое, незнакомое чувство. Хоумлендер, который мог всё, не мог одного: пойти туда сам.
— Ты боишься глубины, — сказал Кевин. Его голос дрожал, но слова были сказаны. Не вопрос. Утверждение. — Ты не просто не видишь дно. Ты боишься того, что можешь там найти. Или того, что глубина может поглотить даже тебя.
Глаза Хоумлендера на долю секунды расширились. Зрачки, обычно собранные в булавочные острия, дрогнули. В комнате, казалось, упал уровень кислорода. А затем он рассмеялся. Это был самый страшный звук, который когда-либо слышал Глубина. В нём не было веселья. Только чистая, первозданная угроза, облечённая в форму человеческого смеха.
— Я ничего не боюсь, — сказал Хоумлендер, успокоившись так же резко, как и начал. — Но я прагматичен. Зачем рисковать единственным совершенным существом во вселенной, когда можно послать на разведку расходный материал? Ты отправишься туда завтра. Транспортный самолёт будет ждать тебя на авиабазе в Тегероне. Десантируешься в точке сброса. И не вздумай чудить, Кевин. Не вздумай даже думать о том, чтобы остаться там, внизу. Если ты не вернёшься через сорок восемь часов, я начну выжигать поверхность океана. Квадрат за квадратом. Я буду генерировать тепловые лазеры такой силы, что твоих драгоценных китов начнёт выбрасывать на берег уже варёными. Я превращу твою «глубину» в бульон. Ты меня понял?
Он не ждал ответа. Он просто подошёл к окну и снова уставился на город. Аудиенция была окончена. Глубина, шатаясь, направился к выходу из пентхауса. У двери он остановился и обернулся. Хоумлендер стоял к нему спиной, величественный и абсолютно, беспредельно одинокий. И Кевин вдруг с поразительной ясностью понял главное противоречие этого существа. Парящий над всеми, слышащий всё, видящий всё, способный уничтожить всё живое на планете — и находящийся в плену собственной неспособности погрузиться. Погрузиться не физически — он мог, вероятно, разве что ядро Земли могло бы причинить ему вред, — а метафорически. Погрузиться в собственную тьму, в собственную «глубину», признать, что и в нём есть нечто аморфное, страшное, неконтролируемое.
Лифт бесшумно уносил его вниз, в чрево небоскрёба. Глубина прикрыл глаза и сосредоточился. Он представил себе предстоящий спуск. Сначала бирюзовая, пронизанная солнцем фотическая зона. Затем — резкое погружение в сумерки, где исчезают цвета. Потом — полная, абсолютная ночь, где единственный свет — это биолюминесценция глубоководных удильщиков, этих кошмарных, хрупких созданий, живущих в мире вечного ультрафиолета. И наконец — хадаль. Царство километровых желобов, где вода тяжела, как ртуть, где температура едва превышает ноль, а давление превращает все сложные молекулы в простейшие соединения. Место, которое люди называют безжизненной пустыней.
Но он знал правду. Жизнь была везде. В каждой капле воды, в каждом кубическом сантиметре ила. Не та жизнь, которую ценил Хоумлендер — громкая, пафосная, требующая поклонения, — а тихая, настойчивая, ползучая, как гигантские изоподы, пожирающие упавшую сверху падаль. Жизнь, построенная на терпении. На умении ждать. На умении поглощать и перерабатывать. Не в этом ли и заключалась, в конечном счёте, разгадка секрета «Vought»? Компания-стервятник, пожирающая государства. Хоумлендер — сверхчеловек, поглощающий чужое обожание. И он, Глубина, — амфибия, пожирающая чужую боль и унижение.
Он вышел из лифта в подземный гараж. Его ждал чёрный «Maybach» с тонированными стёклами. Прежде чем сесть в машину, он достал из кармана небольшую ампулу. Внутри, в прозрачной жидкости, плавал микроскопический организм, извлечённый из проб воды, взятой в Марианском жёлобе в ходе секретной экспедиции ещё три года назад. Экспедиции, которую он лично профинансировал, чтобы найти то, что, как ему казалось, он потерял в детстве. Цель. Смысл. Связь.
Экстремофил, свернувшийся калачиком в крошечной колбе, был представителем вида, которому не требовался ни свет, ни кислород, ни тепло. Он питался сероводородом и метаном, выходящими из гидротермальных источников «чёрных курильщиков». Организм, который жил за счёт геохимической реакции планеты, полностью игнорируя Солнце. Полностью самодостаточный. Воплощение автономной, стойкой и абсолютно равнодушной ко всему внешнему жизни. Хоумлендер был бы в ярости. В его картине мира не могло существовать существа, не нуждающегося в его благословении, его свете, его одобрении.
Глубина убрал ампулу обратно. Завтра он спустится в бездну. Найдёт то, что ищет Хоумлендер. И, возможно, впервые за всю свою жалкую, полную унижений жизнь, сделает выбор. Не потому что ему приказали. Не из страха. А потому что он знает кое-что, чего не знает никто на поверхности: на самом дне, в абсолютной тишине, покрывающей мир, голос Хоумлендера не имеет значения. Его законы там не действуют. Его всемогущество аннулируется самой физикой среды. И если там, внизу, он найдёт в себе мужество не возвращаться, не быть расходным материалом, а остаться, слиться с этим безмолвным царством, — это будет самой страшной местью, которую он может себе позволить. Месть не уничтожением. А отказом играть по правилам.
Автомобиль мягко тронулся с места, унося его прочь от башни «Vought», чей шпиль, как и его хозяин, стремился вверх — в стратосферу, к звёздам, но не вниз, к корням мира. Кевин Московиц закрыл глаза и прислушался к своему телу. Жаберные щели снова раскрылись, жадно впитывая кондиционированный, стерильный воздух, но его внутренний слух уже настраивался на другой ритм. На зов ложа океана. На низкочастотный гул, издаваемый самой планетой. Зов, который был старше всех богов, вместе взятых, и уж точно старше какого-то лабораторного сверхчеловека с комплексом мессии. Завтра он шагнёт с борта самолёта в ледяную воду, и гравитация отпустит его. Давление примет в свои смертельные объятия, и он, наконец, окажется там, где ему и место.
