Глава 1. Чужие миры и осколки хрусталя
Воздух в просторном кабинете элитного загородного клуба был тяжелым. Он пах порохом, дорогим мужским парфюмом, коньяком и терпким запахом страха, который исходил от скорчившегося на полу Вадима. Хрустальная крошка от разбитой пулей люстры усеивала персидские ковры ручной работы, искрясь в свете мигалок полицейских машин, бьющем сквозь панорамные окна.
Люди в черной форме с нашивками спецназа действовали быстро и слаженно. Щелкнули наручники, и еще недавно всесильного, лощеного хозяина жизни Вадима, сыплющего бессильными и грязными проклятиями, грубо подняли на ноги и вывели в коридор. За ним потянулись его охранники, чьи лица теперь выражали лишь покорность судьбе.
Полковник Корсаков, статный седой мужчина с военной выправкой, подошел к столу, брезгливо смахнул в сторону осколки хрусталя и принялся изучать разбросанные папки с документами. Лера, всё еще дрожащая от пережитого напряжения, сидела на краю кожаного дивана. На ее плечи кто-то из оперов заботливо накинул форменную куртку. Она обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь, но ее взгляд безотрывно искал только одного человека.
Матвей стоял в самом дальнем углу кабинета, у разбитого окна. Он не вписывался в этот интерьер. Огромный, широкоплечий, в своей потертой штормовке, испачканной сажей, машинным маслом и смолой. На его грубых, мозолистых руках сбиты костяшки, на скуле наливался синяк, а тяжелые рабочие ботинки оставляли грязные следы на безупречном паркете. Он смотрел на Леру. Смотрел долго, не отрываясь, и в его темных глазах происходила тяжелая, невидимая миру внутренняя борьба.
Лера заметила этот взгляд. Она скинула с плеч полицейскую куртку, вскочила на ноги и бросилась к нему, не обращая внимания на суетящихся вокруг следователей.
— Матвей… — она буквально повисла на его шее, уткнувшись лицом в колючую, пропахшую лесом и дождем куртку. — Всё закончилось. Ты успел. Ты спас меня, спас моего отца…
Она ждала, что он сейчас обнимет ее так же крепко, как там, в лесной избушке. Что прижмет к себе и скажет, что теперь никто и никогда их не разлучит. Но руки Матвея, поднявшиеся было для объятия, вдруг замерли в воздухе, а затем мягко, но непреклонно легли на ее плечи, отстраняя.
Лера подняла на него непонимающий, испуганный взгляд.
— Вот и всё, воробушек, — глухо произнес он. Голос его звучал ровно, но в этой ровности таилась такая глухая тоска, от которой у Леры защемило сердце. — Твой отец теперь в безопасности. У этого гада впереди долгие годы неба в клеточку. Бумаги целы. Пора тебе домой возвращаться. В твою настоящую жизнь.
— О чем ты говоришь? Мой дом там, где ты! — Лера снова потянулась к нему, но он сделал едва заметный шаг назад, словно выстраивая между ними невидимую стену.
— Посмотри вокруг, Лера, — Матвей обвел тяжелым взглядом мраморные колонны, лепнину на потолке, суетящихся людей в дорогих костюмах. — Посмотри на себя и посмотри на меня. Я человек леса. Моя жизнь — это опилки, соляра, грязь по колено в распутицу и тяжелая работа от зари до зари. Мой дом — деревянная изба на краю Ольховки, а не дворцы.
— Мне не нужны дворцы! Я ненавижу всё это! — по ее щекам покатились слезы, оставляя чистые дорожки на перепачканном лице. — Поехали со мной к папе. Он всё поймет, он захочет тебя отблагодарить. Мы найдем тебе место в городе, ты сможешь открыть свое дело здесь…
Слова Леры острым ножом полоснули по старым ранам Матвея. Он закрыл глаза, на секунду позволив себе слабость, и перед его внутренним взором пронеслось лицо Алины, его бывшей невесты. Она говорила почти те же слова. Она умоляла его бросить лес и уехать в город, стать «цивилизованным человеком». И когда он отказался, она просто нашла того, кто уже имел всё это.
Матвей не мог позволить истории повториться. Он слишком сильно полюбил эту хрупкую, отчаянную девчонку, чтобы обрекать ее на жизнь, к которой она не была приспособлена, или чтобы самому сломаться и стать тенью в ее богатом городском мире.
— Какое место, Лера? В офисе бумажки перекладывать? На приемах с твоими знакомыми с умным видом стоять? — горько усмехнулся Матвей. — Мы из разных миров. Сейчас в тебе говорит благодарность за спасение и адреналин. Но пройдет месяц, другой. Начнутся дожди. Ольховку отрежет грязью от трассы. Ты захочешь в театр, захочешь встретиться с подругами, посидеть в красивом ресторане, надеть свои красивые наряды. А я смогу предложить тебе только резиновые сапоги, печку-буржуйку да общество Бурана. Ты завоешь от тоски в четырех стенах. А я не хочу видеть, как угасают твои глаза. Я не хочу портить тебе судьбу.
— Ты решаешь за меня?! — в отчаянии крикнула Лера, сжимая кулаки. — Ты даже не даешь нам шанса!
— Так будет лучше. Прощай, воробушек. Будь счастлива. И постарайся забыть этот страшный сон.
Он развернулся и тяжело зашагал к выходу. Лера рванулась следом, но сильные руки полковника Корсакова мягко, но непреодолимо удержали ее за плечи.
— Отпусти его, девочка, — тихо сказал старый военный, глядя вслед уходящему лесорубу. — Мужик всё правильно делает. Он ради тебя под пули пошел, а сейчас, поверь, совершает поступок куда более сложный. Дай ему уйти достойно. Он гордый. Такие, как он, на чужих харчах и в чужом мире не приживаются.
Лера стояла, оглушенная, не в силах вырваться, и сквозь пелену слез смотрела, как широкая спина Матвея исчезает за дверями кабинета. В ту же секунду она почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Словно из груди вырвали огромный, жизненно важный кусок, оставив лишь звенящую пустоту.
Матвей спустился по парадной лестнице, вышел под моросящий холодный дождь и забрался в высокую кабину лесовоза «Урал», где его уже ждал Михалыч. Бригадир, чувствуя состояние друга, не проронил ни слова. Он просто завел мощный двигатель, включил дворники, сгребающие воду с лобового стекла, и многотонная машина медленно вырулила с разбитой территории клуба, оставляя позади город, огни и женщину, которая забрала с собой сердце сурового лесоруба.
Всю дорогу до Ольховки Матвей молчал, стиснув зубы так, что сводило челюсти, и смотрел на мелькающие в свете фар мокрые сосны, пытаясь убедить себя, что поступил как настоящий мужчина. Но почему-то от этой мысли становилось только невыносимее.
Глава 2. Суд деревни и черные осенние дни
Возвращение Матвея и мужиков в Ольховку стало легендой еще до того, как «Урал» заглушил мотор у лесопилки. Слухи, разносимые местными жителями, которые видели масштабную операцию спецназа и проезд лесовоза, мгновенно обросли фантастическими подробностями.
Вся деревня говорила о том, как Громов и его лесорубы на тяжелой технике штурмовали мафиозное логово, как Матвей голыми руками раскидал десяток вооруженных бандитов, защищая свою красавицу-невесту. Местные мальчишки прибегали к забору лесопилки, пытаясь высмотреть следы от пуль на кабине «Урала», а мужики уважительно жали Матвею руку при встрече, хлопая по плечу.
Но триумф не принес Громову облегчения. Он замкнулся в себе окончательно. Если раньше он просто слыл нелюдимым бирюком, то теперь превратился в безмолвную тень. Он приезжал на делянку затемно, брал в руки бензопилу и работал до полного изнеможения, отказываясь от перекуров и обедов. Он валил лес с такой яростной, отчаянной жестокостью к себе, словно пытался физической болью и усталостью заглушить боль душевную.
Вечерами, возвращаясь в свой просторный дом, он не зажигал свет. Не растапливал печь. Садился на холодное крыльцо, доставал папиросу и курил одну за другой, глядя в осеннюю темноту. Рядом, положив тяжелую лохматую голову ему на колени, тихо вздыхал Буран. Пес тоже тосковал. Он часами сидел у калитки, вглядываясь в дорогу, и скулил, не понимая, куда исчезла та ласковая девушка с теплыми руками, которая гладила его по загривку и угощала сахарными косточками. Матвей гладил шрам на голове собаки и тихо шептал: «Не жди, брат. Не вернется она к нам. Не наша это птица».
Но если Матвей страдал молча, то для Анжелы наступили по-настоящему черные дни. Деревня — это большой живой организм, где ничего нельзя утаить. А после того, как Михалыч, не стесняясь в выражениях, рассказал у магазина продавщице Любе и тете Зине о том, кто именно привел бандитов к лесной заимке, приговор был вынесен мгновенно.
Суд Ольховки оказался безжалостным. Председательскую дочку подвергли абсолютному, тотальному бойкоту.
Когда Анжела на следующий день пришла в сельмаг за хлебом в своей модной курточке, разговоры в очереди стихли, словно по команде. Тетя Зина, стоявшая у прилавка, медленно повернулась, смерила Анжелу уничтожающим взглядом с ног до головы и громко, на весь магазин произнесла:
— Люба, ты прилавки-то после некоторых с хлоркой протри. А то неровен час, Иудиным духом весь хлеб пропитается. Продажная шкура, из-за своих капризов мужика под пули подвела, да и девку чуть на тот свет не отправила. Тьфу на тебя!
Тетя Зина смачно сплюнула прямо под модные сапожки Анжелы, развернулась и, гордо подняв голову в ярком платке, вышла из магазина. Очередь расступилась, образуя вокруг Анжелы зону отчуждения. Люба за прилавком демонстративно отвернулась к полкам, перебирая консервы.
— Мне батон нарезного, — дрогнувшим голосом попросила Анжела.
— Закрыто. Переучет, — не оборачиваясь, отрезала Люба.
И так было везде. С ней перестали здороваться соседи. Мужики у кузницы отворачивались, когда она проходила мимо. Даже ее собственный отец, председатель сельсовета Петр Ильич, узнав о поступке дочери, побелел от стыда и три дня не выходил из кабинета, глуша горе водкой. Он понимал, что авторитету его пришел конец.
Спустя неделю этого невыносимого морального пресса, Анжела не выдержала. Дождливым, промозглым вечером, когда деревня уже погрузилась в сон, она пришла к дому Матвея.
Ее было не узнать. Куда делся лоск городской фифы? Волосы собраны в тугой пучок, на плечах старая шаль, лицо опухло от постоянных слез, под глазами залегли глубокие тени. Она долго стояла у калитки под проливным дождем, пока Буран не зашелся хриплым, предупреждающим лаем.
Дверь дома скрипнула. Матвей вышел на крыльцо в одной тельняшке. Увидев, кто стоит за забором, он даже не шелохнулся. Лицо его оставалось каменным.
— Матвей… Матвеюшка, миленький! — разрыдалась Анжела, вцепившись пальцами в мокрый штакетник. — Прости меня, Христа ради! Я же не думала, что так выйдет! Я от ревности разум потеряла, думала, они просто заберут ее и увезут… Я не хотела, чтобы вас убили! Деревня меня со свету сживает, отец не разговаривает! Скажи им слово, Матвей, заступись, я же с ума сойду здесь!
Матвей спустился по ступенькам и подошел к калитке. Он смотрел на нее без гнева, без ненависти, без капли сочувствия. Это ледяное, абсолютное равнодушие пугало Анжелу больше самых страшных проклятий.
— Ты не от ревности разум потеряла. Ты от гнилой души своей это сделала, — тихо и тяжело, как камни падают в воду, произнес Матвей. — Ты за пачку денег и уязвленную гордость продала живого человека. Из-за тебя мой пес чуть голову не сложил. Из-за тебя Леру могли убить. Я не судья тебе, Анжела, Бог рассудит. Но для меня тебя больше на этом свете не существует. Ни одного слова в твою защиту я не скажу. Собирай вещи и уезжай, пока люди тебе дом не подожгли. Здесь тебе жизни больше не будет.
Он развернулся и ушел в дом, плотно закрыв за собой дверь. Анжела осела прямо в грязь у калитки, закрыла лицо руками и завыла в голос, сливаясь с шумом осеннего дождя. На следующее утро она действительно собрала чемоданы и уехала на первом автобусе в районный центр, к дальней родне, навсегда покинув Ольховку. Но эта маленькая справедливость не принесла Матвею покоя. В его доме всё так же стояла мертвая, звенящая тишина.
Глава 3. Золотая клетка и шелковые простыни
В это же время в областном центре, за сотни километров от Ольховки, осень тоже вступала в свои права, заливая серые улицы потоками воды.
Лера сидела в глубоком кожаном кресле у камина в огромной, дизайнерски обставленной гостиной своего загородного дома. Огонь весело потрескивал, отражаясь в полированных поверхностях дорогой мебели, по телевизору шла какая-то развлекательная программа, а на столике рядом стоял поднос с изысканным ужином, приготовленным личным поваром: запеченная спаржа, медальоны из телятины под трюфельным соусом, свежевыжатый сок.
Лера даже не притронулась к еде.
Прошел месяц с того дня, как Корсаков привез ее домой. Судебная машина работала без сбоев: Вадим был арестован без права залога, его счета заморожены, а все мошеннические схемы с документами раскрыты. Строительный холдинг ее отца, Сергея Николаевича, был спасен от рейдерского захвата, и теперь он постепенно возвращал свои позиции на рынке.
Но цена этой победы оказалась слишком высока.
Сергей Николаевич, статный мужчина с благородной сединой, не находил себе места. Он видел, как его единственная, горячо любимая дочь буквально угасает на глазах. Она превратилась в призрак в собственном доме.
Лера отказалась возвращаться к светской жизни. Она не отвечала на звонки подруг, отменила походы в салоны красоты и бутики. Она целыми днями бродила по огромному дому в растянутой серой толстовке, а вечерами часами сидела у окна, глядя на дождь.
Ее окружала роскошь, но всё это казалось ей картонной декорацией, дешевой подделкой. Шелковые простыни не согревали — они были холодными и скользкими, в отличие от тяжелого, пахнущего овчиной тулупа в лесной избушке. Изысканная еда казалась пресной и безвкусной — она отдала бы всё на свете за тарелку наваристого борща или подгоревшую картошку с луком, приготовленную на старой чугунной сковородке. Дорогие французские духи вызывали тошноту, потому что она до одури, до физической боли скучала по запаху сосновой смолы, влажной земли и мужского одеколона.
У нее осталась лишь одна вещь, связывающая ее с тем миром. Тот самый колючий, растянутый шерстяной свитер Матвея. Лера прятала его под подушкой и каждую ночь, свернувшись калачиком, утыкалась в него лицом, вдыхая остатки его запаха, и плакала до тех пор, пока не проваливалась в тяжелый сон без сновидений.
Сергей Николаевич вошел в гостиную и остановился, с болью глядя на ссутулившуюся фигурку дочери. Он тихо подошел, сел на край кресла и бережно взял ее тонкие, холодные руки в свои.
— Лерочка, родная моя, так больше продолжаться не может, — мягко, но настойчиво произнес отец. — Ты себя изводишь. Ты сбросила килограммов пять, ты бледная как полотно. Доктор сказал, что у тебя нервное истощение. Давай уедем на месяц? В Италию, на море, в горы — куда захочешь. Сменим обстановку, подышим свежим воздухом.
Лера медленно повернула голову. Ее серые глаза казались огромными на исхудавшем лице, а взгляд был таким взрослым и полным печали, что Сергею Николаевичу стало не по себе.
— Мне не нужен свежий воздух в Италии, пап, — тихо, сорвавшимся голосом ответила она. — Там нечем дышать. Здесь нечем дышать. Я задыхаюсь в этом доме, понимаешь?
— Девочка моя, ну что ты такое говоришь… Ты просто пережила страшный стресс. Предательство Вадима, этот ужасный побег, бандиты…
— Нет, пап. Дело не в Вадиме. Дело в том, что я оставила там, в лесу.
Лера высвободила руки, встала и подошла к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу.
— Я закрываю глаза и вижу Ольховку, — заговорила она, и в ее голосе зазвучала незнакомая отцу сила. — Я вижу старую лесопилку, грозу, мокрую траву у калитки. Я вижу человека, который пустил меня в свой дом, не задавая вопросов. Который спал на полу, чтобы мне было уютно на диване. Который пошел с голыми руками на вооруженных бандитов, рискуя всем, что у него есть, просто потому, что не мог поступить иначе.
Она обернулась, и по ее лицу снова потекли слезы, но теперь это были слезы осознания.
— Он отпустил меня, потому что решил, что не достоин. Потому что думал, что я не смогу жить без мраморных полов и трюфелей. Он судил по своей бывшей невесте, которая предала его ради денег. А я… я не смогла ему доказать обратное. Я позволила ему уйти. И теперь каждый день в этой золотой клетке кажется мне пыткой. Я не хочу эту жизнь без него, пап. Просто не хочу.
Сергей Николаевич долго молчал. Он встал, подошел к бару, налил себе немного коньяка и задумчиво посмотрел на янтарную жидкость в бокале.
— Знаешь, Лера, — заговорил отец глубоким, спокойным голосом. — Вчера ко мне заезжал Игорь Валентинович Корсаков. Мы с ним долго сидели в кабинете, вспоминали прошлое. И он в красках рассказал мне про этого твоего лесоруба. Рассказал, как этот Матвей штурмовал ворота клуба на лесовозе. Как он выбил пистолет из рук Вадима, когда тот приставил ствол к твоей голове. Игорь — боевой офицер, он людей насквозь видит. И он сказал мне одну вещь. Он сказал: «Сергей, если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был таким же несгибаемым мужиком, как этот сибиряк».
Сергей Николаевич подошел к дочери и обнял ее за плечи.
— Я много лет назад тоже был простым парнем. И маму твою я увез из маленького поселка. Я строил свой бизнес с нуля и думал, что даю тебе самое лучшее, окружая роскошью. Но богатство не определяет мужчину. Мужчину определяет ответственность, которую он готов взять на себя, и способность защитить ту, которую любит. Этот Матвей… он настоящий. Из той редкой породы, на которой фундамент держится. Разве ж от таких бегают, дочка?
Лера подняла на отца изумленный, полный робкой надежды взгляд.
— Пап… ты не против? Ты правда не против, если я уеду в деревню?
— Я против того, чтобы моя дочь медленно умирала от тоски в особняке, — Сергей Николаевич тепло улыбнулся и поцеловал ее в макушку. — Собирай вещи, Валерия. И передай от меня будущему зятю, что если он надумает играть свадьбу, то гулять будем по его правилам, в Ольховке. А с бизнесом я уж как-нибудь сам пока справлюсь. У тебя своя жизнь. Иди к ней.
Глава 4. Долгая дорога домой и пустой дом
Сборы не заняли много времени. Лера не взяла с собой ни одного вечернего платья, ни одной пары туфель на шпильках, ни дорогих украшений. Она сложила в небольшую спортивную сумку джинсы, теплые свитеры, удобные ботинки и простую косметику. Единственной ценной вещью, которую она аккуратно упаковала на самое дно, была маленькая бархатная коробочка, которую она купила втайне от всех пару дней назад.
Дорога от областного центра до Ольховки заняла почти весь день. Лера ехала на такси, глядя, как за окном сменяются пейзажи. Гладкий асфальт федеральной трассы постепенно сменился бетонкой, а затем и вовсе перешел в разбитую осенними дождями проселочную дорогу, петляющую сквозь густые, потемневшие сосновые леса.
Машину трясло на ухабах, дворники не справлялись со стеной проливного дождя, таксист, хмурый усатый мужик, то и дело чертыхался, жалея о взятом заказе в такую глушь. Но Лере всё это казалось прекрасным. С каждым километром, приближавшим ее к Ольховке, ей становилось легче дышать. Сердце колотилось в груди неровно, взволнованно, как у птицы перед первым полетом.
А в это время на самом краю Ольховки, у кромки леса, в просторном доме Матвея Громова царило беспросветное одиночество.
Матвей только что вернулся с лесопилки. Он промок до нитки, куртка отяжелела от воды, резиновые сапоги были покрыты толстым слоем глины. Он снял сапоги в сенях, тяжело прошел в летнюю кухню и опустился на табурет.
В доме было сыро и холодно. Печь не топилась со вчерашнего дня. На столе сиротливо стояла кружка с недопитым утренним чаем. Тишина давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь равномерным, монотонным стуком капель по железной крыше да мерным тиканьем старых настенных часов-ходиков.
Тик-так. Тик-так. Время уходило, а жизнь казалась замершей, закончившейся.
Матвей потер ладонями усталое, осунувшееся лицо. В последние дни ему стало казаться, что он сходит с ума. Он начал слышать в шуме ветра ее голос. Ему мерещилось ее легкое дыхание за спиной, когда он колол дрова. Он ловил себя на том, что поворачивает голову, чтобы сказать ей что-то, и натыкается взглядом на пустую стену.
Он поднялся, достал из шкафчика бутылку водки, которую не трогал уже много лет, налил половину граненого стакана. Он хотел выпить, чтобы хотя бы этой ночью провалиться в сон без видений о ее серых глазах и русых волосах. Но, поднеся стакан к губам, он вдруг с силой грохнул им о стол. Водка расплескалась по клеенке.
— Тряпка, — зло бросил он в пустоту самому себе. — Сам всё решил, сам отрубил, так не скули теперь.
Он подошел к печи, достал сухой бересты, чиркнул спичкой. Огонь неохотно занялся, осветив хмурое лицо лесоруба колеблющимися тенями. Буран, лежавший у порога, поднял голову, посмотрел на хозяина с глубоким собачьим пониманием, тихонько заскулил и снова положил морду на лапы.
Внезапно пес встрепенулся. Уши его встали торчком. Он приподнялся на передних лапах, принюхался, повернув массивную голову в сторону входной двери, а затем сорвался с места.
Буран бросился в сени, подлетел к массивной деревянной двери и принялся с неистовой силой царапать ее когтями, издавая невероятные звуки — смесь поскуливания, радостного рыка и нетерпеливого лая. Пес буквально сходил с ума от восторга.
Матвей нахмурился. Он не ждал гостей. Михалыч уехал в район за запчастями, а больше к нему в такое время и в такую погоду никто бы не сунулся.
Он вышел в сени, отстранил бьющегося в экстазе пса, накинул на плечи мокрую штормовку и открыл дверь, шагнув в темноту ночного двора.
Глава 5. Стук в калитку и навсегда твоя
Дождь лил сплошной стеной, ветер хлестал по лицу ледяными каплями, раскачивая единственный тусклый уличный фонарь у столба. Под ногами чавкала непролазная грязь.
Матвей подошел к калитке и замер, словно пораженный молнией. Сердце в груди дрогнуло, пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп, ударяясь о ребра так сильно, что стало больно. Ему показалось, что он спит. Что это снова злая шутка его воспаленного одиночеством рассудка.
По ту сторону калитки, вцепившись тонкими, побелевшими от холода пальцами в мокрый штакетник, стояла женская фигура.
В неверном свете раскачивающегося фонаря Матвей видел ее лицо. Она была без зонта, в простой демисезонной куртке и вязаной шапочке, промокшей насквозь. Русые пряди волос прилипли к бледным щекам, с носа капала вода. У ее ног, в луже, стояла скромная спортивная сумка.
Это была не видение. Это была она.
Матвей не помнил, как откинул тяжелый засов. Он распахнул калитку, но не мог сделать ни шагу навстречу, скованный невероятным, парализующим страхом того, что сейчас она исчезнет.
— Лера… — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.
Она подняла на него глаза. Огромные, полные слез, которые смешивались с каплями дождя. Но в этих глазах больше не было ни страха, ни боли, ни сомнений. В них плескалось такое безграничное, абсолютное счастье, от которого вокруг Матвея перестал существовать весь мир. Исчезла деревня, исчез холодный дождь, исчезло прошлое.
— Ты… ты пустишь сбежавшую невесту погреться? — ее голос дрожал, губы посинели от холода, но на них играла самая прекрасная улыбка из всех, что Матвей видел в своей жизни.
— Лера… Как? Зачем? Почему ты здесь? — он сделал неуверенный шаг вперед, не решаясь к ней прикоснуться.
— Потому что мой дом — здесь, — она шагнула ему навстречу, не обращая внимания на лужи, и смело уткнулась холодным носом в его колючую щеку, обхватив руками его могучую шею. — Мне не нужна городская жизнь без тебя. Мне не нужны шелка и рестораны. Я умею варить борщ, пусть и подгорает иногда. Я умею дружить с Бураном. И я обещаю, Матвей, клянусь тебе, что больше никогда и никуда от тебя не сбегу. Если ты, конечно, сам меня сейчас не прогонишь.
Вместо ответа Матвей издал звук, похожий на глухой рык раненого зверя, который наконец-то нашел исцеление. Он сгреб ее в охапку, отрывая от земли, словно она ничего не весила. Он зарылся лицом в ее мокрые, пахнущие дождем волосы. Он целовал ее ледяные щеки, лоб, глаза, губы, с жадностью человека, умирающего от жажды в пустыне. Он прижимал ее к себе с такой отчаянной силой, что у Леры захрустели ребра, но ей казалось, что нет на свете ничего слаще и надежнее этих железных объятий.
— Никогда, слышишь? — хрипло, со слезами на глазах шептал Матвей в ее губы. — Никуда больше не отпущу. Никому не отдам. Моя. Навсегда моя.
Он подхватил ее на руки, словно величайшую драгоценность, и понес сквозь дождь в дом. Буран, обезумев от радости, прыгал вокруг них, норовя лизнуть Леру в лицо.
В протопленной кухне, стянув с нее мокрую куртку и завернув в пушистый плед, Матвей посадил Леру у открытой дверцы печи. Она согревалась, глядя на огонь, и вдруг полезла в карман своих джинсов.
— Матвей, — тихо позвала она.
Он опустился перед ней на колени, глядя снизу вверх с немым обожанием. Лера протянула ему маленькую бархатную коробочку.
— Я знаю, что у нас всё началось шиворот-навыворот, — смущенно улыбнулась она, открывая коробочку, где блестели два простых золотых кольца. — Я пришла к тебе в чужом свадебном платье. Но теперь я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Ты женишься на мне, суровый лесоруб?
Матвей смотрел на кольца, на ее тонкие пальцы, на ее счастливое, порозовевшее от огня лицо. Он аккуратно взял коробочку из ее рук отложил в сторону, а затем взял ее ладони и прижал к своим губам.
— Я женюсь на тебе даже если конец света наступит, воробушек, — серьезно ответил он. — Только в следующий раз предложение буду делать я. И по всем правилам.
Свадьбу сыграли в конце октября, в самый разгар золотой осени. Это было событие, какого Ольховка не видела лет тридцать.
Гуляли всей деревней. Столы накрыли прямо во дворе лесопилки, под огромными навесами. Приехал Сергей Николаевич на своем внедорожнике, мгновенно найдя общий язык с Михалычем за стопкой домашней наливки. Полковник Корсаков прислал молодым в подарок настоящую казачью саблю, а мужики с лесопилки подарили вырезанную из цельного куска кедра колыбель — «на будущее».
Тетя Зина, забыв все былые обиды на городскую девчонку, превзошла саму себя, испекая гигантский пятиярусный каравай с лебедями, который вносили вчетвером. Деревня пела, плясала под баян, пила за здоровье молодых, окончательно приняв Леру в свою большую и шумную семью.
Но самое главное было в другом.
На Лере было новое свадебное платье. Простое, белоснежное, без вычурных страз, тяжелых корсетов и многометровых подолов, в которых можно запутаться, убегая по лесу. В нем она была похожа на лесную нимфу, нежную и чистую. И когда Матвей, одетый в идеально сидящий на нем строгий костюм (специально купленный в области по настоянию тестя), смотрел на свою молодую жену, он понимал одну простую истину.
Иногда, чтобы найти свое счастье, не нужно строить дворцы или искать идеальных людей. Достаточно просто однажды ночью не побояться открыть калитку, когда в нее постучит незнакомка. Чужая невеста, которая прошла через бури, страхи и предательства, чтобы навсегда стать своей. Самой родной и единственной на всю оставшуюся жизнь.
