Правила совместной жизни
Едва за взбешенной Анжелой захлопнулась калитка, в уютной кухне Матвея повисла звенящая, наэлектризованная тишина. Лера всё еще чувствовала на своей талии фантомное тепло его широкой ладони, а щеки предательски горели. Она поспешно отступила на шаг, делая вид, что поправляет сбившуюся косу.
Матвей нахмурился, подошел к окну и проводил взглядом удаляющуюся по пыльной дороге фигуру в красном платье.
— Плохо дело, — глухо произнес он, поворачиваясь к Лере. — У Анжелки язык без костей, а обиженная женщина хуже разъяренной медведицы. К вечеру не только Ольховка — соседние три села будут знать, что у Громова в доме городская невеста объявилась.
— Прости, я не хотела втягивать тебя в такие проблемы, — виновато опустила глаза Лера. — Может, ты просто довезешь меня до районного центра? Я попробую найти там полицию или позвонить…
— И на первом же посту или автовокзале тебя примут люди твоего Вадима, — отрезал Матвей, скрестив мощные руки на груди. — Ты думаешь, он дурак? Если там крутятся такие деньги и доли в бизнесе, он уже все вокзалы, больницы и отделы полиции в радиусе ста километров на уши поставил. И звонить со своего или моего телефона твоим знакомым сейчас нельзя — наверняка их номера уже на контроле или прослушке.
Лера побледнела, понимая пугающую правоту его слов. В городе у Вадима действительно были связи везде.
— И что же нам делать? — тихо спросила она.
— Ждать, пока первая волна поисков схлынет, и искать безопасный способ передать весточку другу твоего отца, — Матвей подошел к столу и решительно отодвинул в сторону корзинку с принесенными Анжелой пирожками. — А пока ты живешь здесь. Спишь в малой горнице, я — в зале на диване. На улицу одна — ни ногой. Если кто из соседей заговорит — улыбайся, говори, что познакомились весной в городе, когда я лес на мебельную фабрику возил. Поняла?
— Поняла, — покорно кивнула Лера, глядя на этого сурового, но удивительно надежного человека. — Только… я не привыкла сидеть на чужой шее. Раз уж я твоя «невеста», давай я буду вести хозяйство? Готовить я умею, убираться тоже.
Матвей окинул взглядом ее тонкие, ухоженные пальцы без намека на мозоли, и в уголке его губ, прямо под шрамом, дрогнула едва заметная усмешка.
— Хозяйка, значит? Ну, посмотрим, на что ты годишься, городская.
Испытание деревенским бытом
Свое обещание Лера восприняла со всей серьезностью. Ей отчаянно хотелось отплатить Матвею за спасение и доказать, что она вовсе не изнеженная белоручка, какой он ее, очевидно, считал.
На следующее утро, едва за Матвеем закрылась дверь, она принялась за дело. Вымыла до блеска полы в просторном бревенчатом доме, перебрала крупу в шкафчиках и даже решилась заглянуть в огород. Там, на аккуратных грядках, краснели тяжелые, прогретые августовским солнцем помидоры и висели тугие кочаны капусты. Вспомнив рецепты своей покойной бабушки, к которой в детстве ездила на каникулы, Лера задумала сварить к приходу хозяина настоящий наваристый борщ и напечь блинов.
Правда, не обошлось без приключений. Когда она вышла во двор набрать укропа, к ней тут же, гремя цепью, выскочил огромный лохматый волкодав Буран. Лера замерла с пучком зелени в руках, боясь даже вздохнуть. Пес остановился в двух шагах, грозно рыknул, но тут Лера заметила на крыльце миску, перевернутую вверх дном.
— Что, грозный страж, пить хочешь? Жарко тебе в такой шубе? — ласково заговорила она, медленно беря ведро с чистой колодезной водой.
Буран настороженно повел ухом, но когда в его миску полилась прохладная вода, а следом упала вкусная мозговая косточка, оставшаяся от бульона, суровое собачье сердце дрогнуло. Уже через десять минут огромный пес, зажмурившись от удовольствия, позволял чесать себя за мохнатым ухом.
А вот на кухне Леру ждал настоящий бой. Деревенская плита в летней кухне требовала сноровки, а тяжелая чугунная сковорода, казалось, весила тонну. Когда очередной блин предательски прилип к краю и задымился, Лера вскрикнула, потянулась за тряпкой и случайно обожгла палец о раскаленный чугун.
— Ай! Да что ж такое! — с досадой выдохнула она, прижимая палец к губам и смахивая тыльной стороной ладони навернувшиеся слезы, оставив на щеке белую полосу от муки.
— И с кем ты тут воюешь? С тестом или с моей посудой? — раздался от дверей глубокий, чуть насмешливый голос.
Лера вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Матвей. Он приехал на обед раньше обычного, пропахший свежей сосновой стружкой и ветром. Увидев ее раскрасневшуюся, с перепачканным мукой носом и прижатым к губам пальцем, он мгновенно переменился в лице. Насмешка исчезла, уступив место тревоге.
В два широких шага он пересек кухню, выключил конфорку и бережно, почти невесомо взял ее тонкое запястье в свою огромную ладонь.
— Сильно обожглась? Покажи.
— Пустяки, просто задела… — пробормотала Лера, замирая от того, как бережно его грубые, шершавые пальцы сжимают ее руку.
Матвей, не слушая возражений, подвел ее к рукомойнику, подставил обожженный палец под ледяную струю, а затем достал из аптечки в шкафчике мазь с облепихой. Когда он наклонился, чтобы подуть на покрасневшую кожу, его темные волосы почти коснулись ее щеки. Лера перестала дышать. В груди вдруг стало так тесно и горячо, будто в доме разом протопили все печи.
Матвей поднял взгляд. Его глаза потемнели. Он медленно протянул свободную руку и большим пальцем стер белое мучное пятнышко с ее скулы, задержав ладонь на нежной коже чуть дольше, чем следовало.
— Осторожнее надо, хозяюшка, — хрипловато произнес он и, словно опомнившись, резко отступил на шаг. — А борщом пахнет знатно. С самой калитки учуял. Давай накрывай на стол, раз уж старалась.
Выход в свет и ядовитые взгляды
К вечеру выяснилось, что в доме закончились соль, спички и кое-что по мелочи. Матвей засобирался в сельский магазин, но на крыльце вдруг остановился и обернулся к Лере:
— Переодевайся. Пойдешь со мной.
— Как — с тобой?! — испугалась Лера. — Ты же сам сказал из дома не выходить!
— Сказал — одной не выходить. А со мной надо, — твердо пояснил Матвей. — Если я буду прятать тебя за высоким забором, как пленницу, в деревне точно неладное заподозрят. А так пройдемся разок у всех на виду, пусть бабки наговорятся и успокоятся. Надень мамин платок на плечи и держись рядом.
Пройти по центральной улице Ольховки оказалось для Леры сродни выходу на минное поле. Едва пикап Матвея остановился у магазина, как разговоры на лавочках стихли. С десяток пар глаз — от любопытных старушек до местных мужиков — уставились на них.
Лера невольно сжалась, но Матвей, выйдя из машины, уверенно взял ее под руку, переплетя их пальцы. Его спокойствие и сила словно передались ей через это прикосновение.
В магазине у прилавка как раз стояла Анжела вместе со своим отцом — председателем сельсовета Петром Ильичом, грузным мужчиной с хитрым, прищуренным взглядом.
— Здорово, Матвей! — прогудел председатель, с явным скепсисом оглядывая Леру в скромном платье. — Слышал, слышал про твои перемены. Что ж ты, брат, от общества невесту-то прятал? И чьих кровей красавица будет? Из каких краев?
— Из хороших краев, Петр Ильич, — ровно ответил Матвей, не отпуская руки Леры. — Сирота она у меня, тетка в городе воспитывала, да и та недавно померла. Вот я Леру к себе и забрал, чтоб одной в четырех стенах не тосковала.
Лера мысленно поразилась тому, как гладко и правдоподобно Матвей придумал легенду на ходу. Продавщица Люба за прилавком тут же жалостливо всплеснула руками: «Ох ты ж, бедная девочка! То-то я гляжу, худенькая какая, прозрачная вся!»
Зато Анжела, стоявшая у витрины, буквально испепеляла Леру взглядом.
— Надо же, какая трогательная история, — ядовито пропела она, подходя ближе и демонстративно поправляя массивную золотую цепочку на шее. — Сиротка, значит? А ручки-то белые, маникюр вон еще не до конца сошел. Ты смотри, Матвей, как бы твоя сиротка от нашего навоза да колодезной воды в обморок не хлопнулась. Хотя… может, она не за тобой приехала, а за твоей лесопилкой? У нас ведь Громов — жених богатый.
В магазине повисла напряженная тишина. Лера почувствовала, как напряглись мышцы на руке Матвея, готового жестко осадить нахалку. Но девушка опередила его. Она мягко сжала ладонь Матвея, прося его промолчать, и спокойно, с врожденным достоинством посмотрела прямо в глаза сопернице:
— За богатством, Анжела, охотятся те, кто сам душой беден. А мне от Матвея ничего не нужно, кроме того, что он рядом. И работы я не боюсь — руки отмоются, а вот злой язык не отстираешь. Пойдем, милый, мы всё купили.
Это тихое «милый» прозвучало так искренне и нежно, что у продавщицы Любы умиленно заблестели глаза, председатель крякнул в усы, а Анжела задохнулась от возмущения, не найдясь с ответом. Сам же Матвей посмотрел на свою «невесту» с таким нескрываемым восхищением, что у Леры снова перехватило дух.
Ночной разговор у печи
Вечером на Ольховку опустился густой, прохладный туман с реки. Они сидели на крытой веранде, пили горячий чай с мятой и слушали, как в траве за забором стрекочут кузнечики. Единственная неяркая лампа под абажуром отбрасывала теплые тени на деревянные стены.
— А ты смелая, — нарушил молчание Матвей, глядя, как Лера кутается в пуховый платок. — Так Анжелку на место поставить — это уметь надо. Вся деревня теперь только об этом и будет гудеть.
— Просто не люблю, когда тебя пытаются выставить дураком, а меня — расчетливой хищницей, — тихо ответила Лера, глядя в свою чашку. Она помолчала, а потом осторожно спросила: — Матвей… а почему ты до сих пор один? Такой дом, дело свое, сам… видный. Неужели никого по сердцу не нашлось?
Матвей помрачнел, отставил кружку и достал пачку сигарет, но, покосившись на Леру, убрал ее обратно в карман.
— Была одна, — глухо сказал он, глядя в темноту сада. — Три года назад. Алиной звали. Вместе со школы росли, к свадьбе готовились. Я этот дом как раз для нас двоих перестраивал, веранду вот эту резную ставил — она просила, чтобы как в журналах было. А за месяц до росписи к нам в район инвестор из области приехал, базу отдыха у озера строить собирался. На иномарке, в костюме с иголочки, речи сладкие. Увез он ее с собой за три дня. Она мне даже в глаза не сказала — записку на этом самом столе оставила: мол, прости, Мотя, я для другой жизни создана, не хочу в опилках да в глуши молодость хоронить.
Голос Матвея звучал ровно, без жалости к себе, но Лера видела, как побелели костяшки его пальцев, сжавших край стола. В этой скупой мужской исповеди было столько пережитой боли и предательства, что у девушки защемило сердце.
Не раздумывая, повинуясь какому-то глубокому, теплому порыву, Лера протянула руку через стол и накрыла своей маленькой ладонью его сжатый кулак.
— Она просто глупая, Матвей, — прошептала Лера, глядя ему прямо в глаза. — Настоящая цена человека не в дорогих костюмах. Я видела тех, кто носит часы за миллионы, но внутри у них — гниль и пустота. А за твоей спиной… как за каменной стеной. Таких, как ты, больше не делают.
Матвей замер. Он медленно перевернул ладонь и сжал ее тонкие пальцы. В полумраке веранды его взгляд стал таким глубоким и обжигающим, что между ними словно проскочила настоящая молния. Он чуть подался вперед, притягивая ее к себе, и Лера не отстранилась — напротив, ее ресницы дрогнули, а дыхание сбилось…
Тень у околицы
Волшебное наваждение разрушил резкий, яростный лай Бурана у калитки.
Матвей мгновенно подорвался с места, закрывая Леру спиной.
— В дом. Живо! И свет не зажигай! — скомандовал он шепотом и, схватив стоявший у входа тяжелый колун для дров, бесшумно шагнул с крыльца в темноту двора.
Лера, прижав ладони к груди, спряталась за дверным косяком, всматриваясь во мрак. За забором, метрах в пятидесяти по проселочной дороге, взревел мощный двигатель, и в тумане вспыхнули красные габаритные огни уезжающего автомобиля. Судя по высокому силуэту кузова, это был большой внедорожник.
Через пару минут Матвей вернулся на веранду. Лицо его было жестким, а в руке он сжимал окурок дорогой сигареты с золотистым ободком, который поднял у самого забора. Такие в Ольховке никто не курил.
— Кто-то стоял в проулке с потушенными фарами и наблюдал за домом, — тихо сказал Матвей, глядя на испуганную Леру. — Буран их спугнул, когда ветер с той стороны подул.
У Леры подкосились ноги, и Матвей вовремя подхватил ее под локти, прижимая к своей широкой, надежной груди. Она уткнулась лицом в его плечо, вдыхая родной уже запах хвои и дыма, и впервые в жизни понимала: теперь она боится не только за себя, но и за этого мужчину, который стал ей невероятно дорог.
— Как они могли узнать про Ольховку? — прошептала она, дрожа всем телом. — Ведь с трассы сюда ведет только старая лесная грунтовка!
— Сами бы не сунулись, — мрачно ответил Матвей, крепко обнимая ее и гладя по русым волосам. — Кто-то из местных подсказал. Кто-то видел объявление о пропаже или поговорил с теми ищейками на заправке… И я, кажется, даже знаю, чьих это рук дело. Ничего, родная, не бойся. Я тебя в обиду не дам.
