Запах озона и разогретого бетона — вот что всегда сопровождало Джона. Он стоял на краю небоскреба «Vought International», ветер трепал его плащ, но он не чувствовал холода. Он вообще редко что-то чувствовал. Толпа внизу, микроскопическая с этой высоты, скандировала его имя, размахивала флагами, детскими рисунками с его изображением. «Хоумлендер, Хоумлендер!» — ритмичный гул проникал сквозь стекло, вибрировал в груди. Он улыбнулся своей фирменной, отработанной перед зеркалом улыбкой — открытой, лучезарной, обещающей безопасность. Камера дрона, жужжащая в метре от лица, транслировала это мгновение на весь мир.
Щелчок. Трансляция окончена. Улыбка исчезла, как будто ее стерли ластиком.
Оставшись в тишине пентхауса, он чувствовал только пустоту. Это была знакомая, скребущая изнутри червоточина. Сотни миллионов поклонников, абсолютная власть, физическое совершенство, недостижимое ни для одного живого существа, — и все это было ничем. Картонной декорацией, за которой скрывалась бездна. Он подошел к окну, глядя на муравейник, ползающий у его ног, и в его голове, в который уже раз, прозвучала фраза, прочитанная когда-то в старой, почти забытой научно-популярной книжонке. Фраза, которая не давала ему покоя, объясняя природу всех этих жалких людишек: «Мы всего лишь машины для выживания, созданные нашими генами».
Эгоистичный ген. Идея, что каждое живое существо — лишь временный сосуд, инструмент для бессмертной реплицирующейся молекулы. Эгоизм, закодированный на самом фундаментальном уровне бытия. Люди лгут, обманывают, предают, прикрываясь высокими словами о морали и альтруизме, но на деле ими движет лишь приказ ДНК — распространиться, выжить, доминировать. Джон видел это с кристальной ясностью. Он видел это в глазах Мэделин Стилвелл, которая манипулировала им, используя его как идеальный продукт. В глазах членов Семерки, которые улыбались на камеру, а за кулисами грызлись за эфирное время, словно крысы. Все они — марионетки. Но он, Хоумлендер, был другим. Он не чувствовал этой биологической программы. Его создали в пробирке, лишив нормального детства, родителей, самой эволюционной цепи. Он был разорванным звеном. И это делало его свободу абсолютной, а пустоту — невыносимой.
В ту ночь он снова приземлился на подоконник дома Мэделин. Она сидела в кабинете, устало потирая виски, просматривая отчеты. Свет настольной лампы отбрасывал резкие тени на ее лицо. Она вздрогнула, увидев его за стеклом, но быстро взяла себя в руки, нажав кнопку разблокировки. С тихим шипением панель отъехала в сторону, и он шагнул внутрь, заполняя пространство комнаты своей физической мощью.
— Джон, не стоило так поздно, — сказала она, не поднимая глаз. Ее голос был уставшим, лишенным привычных менторских интонаций. — У нас был тяжелый день.
— И у меня был тяжелый день, Мэделин, — он подошел вплотную к ее столу, тень от него накрыла бумаги. — Я целый день улыбался, спасал котят с деревьев и позировал для благотворительного календаря. А потом я подумал о генах.
Она наконец подняла взгляд, и в нем мелькнуло плохо скрытое раздражение.
— О генах?
— Об эгоистичном гене, — он поправил перчатку, растягивая слова. — О том, что все это — ваша любовь, забота, материнство — просто программа. Вы, женщины, запрограммированы искать ресурсы и лучший генетический материал для потомства. Вы же умная женщина, Мэделин. Вы прекрасно понимаете, что ваши чувства к вашему ребенку, ваш животный страх за него — это всего лишь химия. Стратегия выживания ДНК. Вы привязаны ко мне не потому, что я вам нравлюсь, а потому что я — альфа-образец. Самый сильный, самый успешный самец в стае.
Мэделин медленно откинулась в кресле, ее лицо превратилось в маску профессионала, работающего с особо опасным клиентом.
— Джон, это очень примитивное и вредное упрощение. Человеческая психология не сводится только к биологии. Существуют социальные конструкты, культура, эмпатия… — она снова применила свою излюбленную тактику. Говорить с ним, как с ракетой с нестабильным топливом, которую нужно мягко, но твердо завести в ангар.
— Не лги мне! — его голос разорвал тишину кабинета раскатом грома. Стеклянный графин с водой на столе покрылся паутиной трещин и с грохотом лопнул. Вода залила документы. Мэделин даже не шелохнулась, только побледнела. — Не смей читать мне лекции об эмпатии! Вы все — стадо баранов, ведомых слепым импульсом размножения. Ты предлагала мне твоих подчиненных, твоих секретарш, как будто я племенной бык, которому нужен гарем! Ты думала, что контролируешь мой генетический драйв, используя свой собственный — материнский? Жалкая, примитивная попытка.
Он подошел к аквариуму, встроенному в стену. Экзотические рыбы, озабоченные только поиском пищи и спариванием, бестолково метались в освещенной воде. Машины по выживанию, созданные генами. Он и сам был когда-то создан подобным образом, только инженерами из «Vought». Они думали, что создают оружие. Они просчитались. Они создали того, кто способен увидеть всю абсурдность игры, не будучи ее участником. Того, кто не имеет внутреннего морального закона, потому что его создатели просто забыли вшить его в генокод.
— Чего ты хочешь, Джон? — тихо спросила Мэделин. Она больше не пыталась играть. Ее вопрос был продиктован простейшим инстинктом выживания. Страхом.
— Я хочу понять, в чем моя программа, — он повернулся к ней, и его голубые глаза горели опасным, нечеловеческим огнем. — У меня нет генов в вашем понимании. Я — искусственная конструкция. Мой эгоистичный ген — это пустота. Но пустота не может быть двигателем. Чего я хочу на самом деле? Любви? Это ваша химия. Власти? Это ваша иерархия доминирования. Что остается мне?
Он ждал ответа, но Мэделин молчала. Она знала, что любой ее ответ будет использован против нее. Любая попытка очеловечить его, дать ему цель, будет воспринята как очередная попытка манипуляции его «программным обеспечением». Хоумлендер стоял перед ней, идеальное существо, запертое в ловушке собственного совершенства. Он презирал людей за их слепое следование приказам ДНК, но завидовал им в их слепоте. У них была цель, пусть и тупая, биологическая, но цель. А у него не было ничего, кроме осознания этой пустоты и ярости.
Он ушел в ту ночь, не сказав больше ни слова. Просто шагнул в открытое окно и растворился в холодном небе. Ему нужно было найти якорь. Не биологический, не социальный. Что-то, что заставило бы его почувствовать себя настоящим.
Этим якорем стал Райан.
В первые месяцы после того, как его существование перестало быть государственной тайной, Хоумлендер наблюдал за мальчиком с холодным, почти научным любопытством. Его сын. Его кровь. Точнее, сыворотка V в крови ребенка, которая воспроизводила его силы. Было ли это тем самым триумфом эгоистичного гена? Передачей своей сущности? Сначала он не чувствовал ничего, кроме брезгливости. Бекка, мать мальчика, смотрела на него с животным ужасом, защищая свое чадо. Инстинкт материнства в чистом виде, к которому примешался человеческий страх перед чудовищем.
Он начал проводить с Райаном время, следуя сценарию, написанному для него пиарщиками. «Семейные ценности, преемственность поколений, отец-основатель новой эры». Он свозил Райана в свою старую лабораторию, показав ему холодные кюветы и стерильные боксы, где он «вырос». Он рассказывал ему о своей силе, о своем одиночестве, о том, как мир жаждет быть подчиненным, и лишь жалкие моралисты мешают установить естественный порядок.
Райан слушал. Мальчик был странным. В нем не было ползучей угодливости взрослых или жадного любопытства фанатов. Он просто смотрел своими голубыми глазами, унаследованными от него, и молча впитывал информацию. Он был достаточно силен, чтобы разнести полкомнаты в приступе гнева, но при этом его любимой игрушкой был старый плюшевый динозавр. Он был способен взлететь, но боялся высоты. Он был идеальным сосудом, новой машиной для выживания генов Хоумлендера, но запрограммированной человеком — его матерью.
Однажды они сидели на крыше дома Бекки, вдали от посторонних глаз. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета фальшивого плаката о счастливом будущем.
— Пап, а почему ты всех ненавидишь? — спросил Райан. Просто, без осуждения, как будто спрашивал о погоде.
Вопрос застал Джона врасплох. Он привык, что его боятся, боготворят или пытаются обмануть. Но это была чистая эмпатическая антенна, настроенная на него. Мальчик не читал книг по биологии, он просто чувствовал.
— Я не всех ненавижу, — ответил Хоумлендер, глядя на заходящее солнце. Он знал, что может полететь туда, прямо в это ядерное пекло, и вернуться обратно, даже не вспотев. — Я просто вижу их насквозь. Вижу их маленькие, грязные мотивы. Вся их жизнь — это борьба за кусок хлеба и возможность оставить после себя потомство. И ради этого они готовы на любую подлость, на любую ложь. Они называют это любовью, долгом, патриотизмом. Громкие слова для прикрытия звериной сути.
— Но мама говорит, что люди сложнее, — тихо возразил Райан. — Она говорит, что любовь — это когда ты готов отдать жизнь за другого, даже если он не твой родственник. Это же против генов?
Хоумлендер усмехнулся. Его собственная логика, обращенная против него устами ребенка.
— Твоя мать — наивная идеалистка, Райан. Она воспитана в мире сказок. Она действительно верит, что, жертвуя собой, она бросает вызов своей природе. Но это тоже программа. Программа самопожертвования, которая эволюционно выгодна для социума в целом. Пчела жалит врага и умирает, спасая улей. Это не героизм, это генетический альтруизм, направленный на выживание копий генов в ее сестрах.
Он говорил это, но внутри него что-то дрогнуло. Бекка действительно вела себя иррационально. Она рисковала всем не ради генов, не ради славы, а ради… этого мальчика. И не потому, что он был носителем ее ДНК. Она встала бы между ним и Хоумлендером, даже если бы Райан был чужим. Эта мысль была для Джона невыносима. Она разрушала его стройную модель мира. Если альтруизм существует вне биологии, значит, его собственная пустота — не результат его уникального происхождения, а его личный дефект? Или, наоборот, его пустоту можно чем-то заполнить?
— Пап, — Райан прервал его затянувшееся молчание. — А если я — твой ген, только не эгоистичный? Ты ведь говорил, что я — это твое продолжение. Но я не чувствую себя таким. Я не хочу никого доминировать. Я просто хочу, чтобы ты был рядом.
Хоумлендер повернул голову и посмотрел на сына. Его суперслух улавливал ровное биение сердца подростка, ток крови по сосудам, тихое потрескивание электрических синапсов в мозгу. Это была правда. Никакой корысти, никакого скрытого мотива. Просто желание контакта, не обусловленное выживанием. Это было то, что не описывалось теорией эгоистичного гена. Это было похоже на ошибку в коде, на проявление эмпатии, не запланированное природой, но возникшее из самой сложной нейронной сети на планете.
Он мог бы сейчас сказать что-то пафосное, достойное его публичного образа. Мог бы отшутиться или высмеять эту детскую наивность. Но он не сделал ничего. Он просто сидел рядом, чувствуя, как вечерний ветер холодит лицо, и смотрел, как мир внизу зажигает свои огни. Впервые за многие годы тишина внутри него не была пустой. Она была просто тишиной. Паузой в бесконечной внутренней войне.
Позже, когда Бекка навсегда ушла из жизни, защищая Райана от последствий его же, Джона, агрессии, теория эгоистичного гена дала трещину. Женщина, которую он считал лишь сосудом для вынашивания его потомства, совершила поступок, лишенный всякой биологической логики. Она не выжила. Ее гены погибли вместе с ней. Но она сделала это с ясным сознанием и без колебаний. Это была не программа, это был выбор. Человеческий, осознанный выбор, идущий вразрез с поведением машины для выживания. Хоумлендер стоял над ее телом, глядя на плачущего Райана, и чувствовал, как его стройная, ледяная вселенная, в которой он был единственным разумным айсбергом среди бессмысленного планктона, начинает таять.
Он забрал Райана. Не из прагматичных соображений «продолжения рода» или создания наследника. А потому что без мальчика его пустота стала бы абсолютной тьмой, в которой даже его ярость бы погасла. Райан стал его якорем не как генетический преемник, а как живое доказательство того, что жизнь может быть чем-то большим, чем слепое тиражирование молекул. Что можно быть связанным с кем-то не через биологию, а через что-то, чему у него еще не было названия.
Прошли годы. Медиа-империя «Vought» сменила вывески, старые герои ушли в тень, а новые пытались занять их место. Хоумлендер оставался фигурой почти мифической — символом эпохи, о которой боялись и вспоминать. Он редко появлялся на публике. Его видели то на уединенной ферме в Монтане, то в горах Шотландии, всегда в сопровождении молодого человека с такими же голубыми глазами и спокойным, уверенным взглядом.
Однажды вечером, сидя на веранде их скромного дома, спрятанного от спутниковых камер в глухом лесу, Хоумлендер вернулся к тому старому разговору. Райан, уже давно переросший его на полголовы, чинил старый мотоцикл — занятие, которое давало его сверхсильным рукам иллюзию хрупкости мира.
— Ты помнишь ту книгу, Райан? «Эгоистичный ген», — спросил Джон, глядя на звезды. Теперь он знал, как они холодны, но это знание больше не причиняло боли.
— Конечно, — Райан вытер руки ветошью и сел рядом. — Ты постоянно о ней говорил. Ты пытался объяснить мне все зло мира одной простой идеей.
— И я ошибался, — Хоумлендер произнес эти слова без усилия. Когда-то они застряли бы у него в горле, словно кость. — Идея была верна для червей, муравьев и прочей биологической массы. Возможно, даже для большинства людей, которые так и не научились думать самостоятельно. Но они создали кое-что, что не вписывается в генетический детерминизм. Они создали сознание, способное сказать «нет» своим генам. Твоя мать обладала этим сознанием. И ты… Мы не машины. Мы — пилоты этих машин. И пилот может выбрать любой курс.
Райан ничего не ответил. Он просто сидел рядом, и в этом безмолвии было больше понимания, чем в тысячах прочитанных книг. Хоумлендер, бывший бог, бывший монстр, бывший абсолютный эгоист, смотрел на своего сына и чувствовал не гордость, не триумф своего генетического материала, а нечто гораздо более тихое и глубокое. Благодарность. Не за то, что его ДНК будет жить вечно, а за то, что пустота внутри наконец была заполнена смыслом, который он не мог ни сломать, ни уничтожить, ни понять до конца. Смыслом, который сам выбрал быть с ним, несмотря ни на что. И это было единственное, что действительно стоило называть чудом.
