Звездный войн Готовы посмеяться и заодно вспомнить свои маленькие «обязательно»? Тогда начинаем!
Петька Клюшкин был человеком, который искренне верил, что Вселенная по утрам пьет кофе, закусывая его исключительно его персональными нервными клетками. Его жизнь представляла собой строгую систему ритуалов, нарушение любого из которых, по его глубокому убеждению, немедленно запускало цепочку катастрофических событий апокалиптического масштаба. Утренний кофе должен быть черным, как душа налогового инспектора, градусник в ванной обязан показывать ровно 37 и 2 десятых, а левый носок надевался строго перед правым. Любая мелочь, выбивающаяся из этого графика, воспринималась им как личное оскорбление, нанесенное лично Господом Богом, и предвещала день, полный абсурда и унижений.
Вторник, 15-е число, начался для Петьки идеально. Кофе был нужной степени горечи, градусник не соврал, а кот Барсик, обычно смотревший на хозяина как на досадное недоразумение, возникшее на пути к миске с кормом, даже позволил себе потершись о его ногу, не выпуская при этом когтей. Это был верный знак. Знак того, что сегодня Петька свернет горы. Сегодня он, скромный менеджер среднего звена в компании «Рога и Копыта Индастриз», наконец-то предстанет перед советом директоров со своей гениальной презентацией. Презентацией, которая должна была не просто увеличить продажи скрепок на четыре процента, а перевернуть сам рынок канцелярских товаров, заставив его трепетать и молить о пощаде.
Темой его доклада была «Синергия цветовой палитры скрепок и её влияние на ВВП страны с переходной экономикой». Петька не спал три ночи, доводя диаграммы до состояния визуального оргазма, а текст — до чеканной ритмики белого стиха. Он репетировал перед зеркалом, перед котом и даже перед пылесосом, который гудел в ответ с особым, как ему казалось, одобрением. Он был точен, как швейцарские часы, отлаженные немецким педантом. Он вышел из дома ровно в 8:00, рассчитав, что с учетом утренних пробок на проспекте Энтузиастов и плановой остановки у светофора на улице Ленина, он будет в офисе ровно за семнадцать минут до начала презентации. Достаточно, чтобы выпить стакан воды, сосредоточиться и войти в конференц-зал с видом победителя.
У подъезда его ждал верный «Фольксваген» цвета «мокрый асфальт». Петька сел, пристегнулся, плавно тронулся. В салоне играла подборка классической музыки для концентрации внимания. Город проносился мимо в ритме увертюры к «Вильгельму Теллю», и Петька чувствовал себя Робин Гудом корпоративного мира, готовым одним выстрелом из арбалета гениальной идеи поразить мишень прибыли. Первая скрипка в оркестре его успеха играла безупречно. Именно в этот момент, когда до развязки на проспекте Энтузиастов оставалось каких-то триста метров, Петька осознал фатальную ошибку.
Он забыл пописать.
Нет, это не было обычным «ой, захотелось». Это было похоже на внезапное и грозное предупреждение от матушки-природы. Сигнал, по мощности сопоставимый с ревуном воздушной тревоги, разорвал идиллию классической музыки и вонзился прямо в мочевой пузырь Петьки. Ощущение было такое, будто там, внутри, внезапно включили гидравлический насос, работающий на высокооктановом утреннем кофе. Петька судорожно сжал мышцы тазового дна. Он делал это с таким усердием, что на лбу выступила испарина, а костяшки пальцев, вцепившихся в руль, побелели.
— Нет, — прошептал он, обращаясь к своему организму, как к взбунтовавшемуся трудовому коллективу. — Только не сейчас. Вы не вовремя. Давайте перенесем совещание. Я занят.
Организм, в лице мочевого пузыря, ответил категорическим отказом вступать в переговоры и выдвинул жесткий ультиматум. Петька затравленно огляделся. Слева — глухая пробка. Справа — бетонное ограждение эстакады. До офиса еще двадцать минут езды. До презентации — двадцать пять. Физика и гидродинамика вступили в жестокий сговор против менеджерских амбиций. Он попытался отвлечься, включив радио. Там бодрый ведущий рассказывал о пользе употребления двух литров воды в день. Петька с ненавистью выключил приемник и открыл окно. Звук льющейся воды из канализации? Уличный музыкант, наигрывающий на флейте ручеек? Нет, слава богу, просто шум машин.
Стрелка часов, казалось, застыла в издевательской неподвижности. Пробка впереди была монументальна, как Великая Китайская стена. Петька начал мелко трясти ногой, отбивая чечетку на педали газа. Сфетофор вдалеке горел насмешливо-красным, цвета пожарной машины, которая, как назло, истерично завыла где-то позади, добавляя общей панической атмосферы. Петька понял, что операция «Терпение» провалена. Нужен был план «Б». План «Большой Побег».
Он судорожно заметался взглядом по салону. Пустая бутылка из-под минералки? Слишком мало и слишком узкое горлышко. Пакет из-под вчерашнего круассана? Бумажный, протечет мгновенно. Его взгляд упал на бардачок. Резким движением он рванул крышку, и оттуда, словно знамя спасения, выпал на колени объемный термос из нержавеющей стали. Тот самый, подаренный коллегами на прошлый Новый год за «достижения в области бюрократизации рабочих процессов». Термос был с широким горлышком и завинчивающейся крышкой с кнопкой. Мечта, а не сосуд. Вместимость — литр. Петька судорожно взвесил его в руке. Габариты внушали уважение. Он посмотрел на монолитную пробку, потом на термос, потом снова на пробку. В голове пронесся вихрь этических дилемм и технических расчетов. Машина низкая, сиденье спортивное, руль мешает. То, что он задумал, требовало ювелирной точности, акробатической подготовки и абсолютного пренебрежения социальными нормами.
— Была не была, — выдохнул Петька, расстегивая брюки и начиная немыслимые телодвижения. Это была борьба человека с собственными конечностями, тканью и геометрией немецкого автопрома. Он скрючился, изогнулся буквой «зю», пытаясь принять позу эмбриона, одновременно координируя действия рук. Крышка термоса согревала холодную сталь. Он замер, прицелился, как сапер, и… дал слабину.
Первые секунды он испытывал лишь неземное, космическое облегчение. Чувство, сравнимое, наверное, с выходом в открытый космос. Журчание наполняло термос, и Петька даже начал тихонько мурлыкать себе под нос мелодию из «Звездных войн». Уровень жидкости неумолимо поднимался к горлышку. Возникла новая проблема. Петька, загипнотизированный процессом и боящийся пошевелиться, осознал, что переоценил свои анатомические возможности. Поток был мощным и непрерывным. Внезапно жидкость достигла краев. По закону всемирного тяготения, Петька начал неудержимо переливать через край. Теплая волна хлынула на новенькое сиденье с обивкой из эко-кожи. Петька взвизгнул, дернулся и, пытаясь спасти ситуацию, молниеносно нажал кнопку на крышке термоса.
Раздался характерный звук «пщщ-пщщ-пщщ», который обычно издают парфюмерные распылители, разнося дорогой парфюм. Только сейчас из сопла термоса ударила мощная, мелкодисперсная струя. Термос, созданный для того, чтобы часами сохранять жидкость горячей, превратился в орудие массового биологического поражения. Заряженный жидкостью Петьки Клюшкина, температурой 36 и 6, он начал методично опрыскивать салон автомобиля. Тонкий, едва уловимый аромат кофе смешался с чем-то более первобытным.
В панике, с зажатым в руке термосом-огнеметом, он попытался направить струю в окно. Но окно было открыто лишь наполовину. Основная часть аэрозольного облака осела на лобовом стекле изнутри, создав матовый эффект. Остальное веером разлетелось по приборной панели, рулю и, что самое ужасное, по его пиджаку от Армани. Сзади нетерпеливо загудел клаксон. От неожиданности Петька подпрыгнул на месте, и его палец, все еще зажимающий кнопку распылителя, конвульсивно дернулся. Струя описала широкую дугу и, перелетев через его плечо, оросила заднее сиденье. Пробка чудесным образом рассосалась. Водитель сзади продолжал сигналить, принимая Петькины конвульсии за сознательный саботаж движения и глубокое личное оскорбление.
Схватив какую-то тряпку, судя по всему, чехол от подголовника, Петька начал лихорадочно протирать лобовое стекло. Это лишь размазало субстанцию ровным слоем, превратив лобовуху в импрессионистское полотно, сквозь которое мир казался размытым и полным невыразимой грусти. Кое-как, почти наугад, он тронулся, игнорируя возмущенные сигналы, и влился в поток. Теперь в салоне стоял тот специфический «аромат мужского достоинства», который не могли перебить даже две освежающие елочки с запахом «Альпийские луга». Это был запах провала. Запах человека, который только что эпически обоссал не только свою карьеру, но и свой транспорт.
До офиса он доехал в состоянии, близком к кататоническому ступору. Стекло он не протирал, боясь еще больше усугубить ситуацию, поэтому мир за окном напоминал работы позднего Тернера. Припарковавшись в полуметре от мусорного бака, он схватил портфель с ноутбуком и пулей вылетел из машины. До презентации оставалось семь минут. На влажный пиджак и брюки он старался не обращать внимания. В конце концов, возможно, подумают, что это новый дерзкий парфюм. В лифте он ехал один, забившись в угол и судорожно пытаясь застегнуть пиджак на все пуговицы, чтобы скрыть предательские пятна на рубашке.
Конференц-зал встретил его гробовой тишиной. За длинным овальным столом восседали акулы бизнеса во главе с самим Эдуардом Арнольдовичем Грабарь-Верейским — человеком, про которого говорили, что он может продать снег эскимосам и при этом заставить их платить за доставку. Его монокль блеснул в лучах галогеновых ламп.
— Петр Сергеевич, — голос босса был подобен раскату далекого грома. — Мы все с нетерпением ждем. Вы невеселы, но мы надеемся, что ваша презентация развеет нашу корпоративную хандру.
Петька сглотнул. В горле пересохло. Он подошел к кафедре, подключил ноутбук к проектору. Первый слайд. «Синергия цветовой палитры скрепок и её влияние на ВВП». Название, раньше звучавшее как музыка, теперь казалось издевательским акронимом. Он начал говорить. Голос предательски дрожал. Но постепенно, увлекшись, он вошел в раж. Его охватил тот самый шаманский транс презентатора. Он забыл о мокрых штанах, о вони в машине, о своем позоре. Он чертил мелом на доске, сыпал графиками, жонглировал терминами, как заправский циркач.
Именно на пике, на самой кульминации его речи, когда он живописал взлет индекса Доу-Джонса, синхронизированный с внедрением скрепок нового, «весеннего» оттенка, а глаза акционеров заблестели от предвкушения прибыли, на сцену вышел робот-уборщик.
Это была новейшая модель «Чистюля-3000», закупленная для поддержания имиджа инновационной компании. С виду он напоминал гигантскую хоккейную шайбу с сенсорами. Робот тихо подкрался к кафедре и начал свою обычную программу. Он зафиксировал на полу некое пятно. Алгоритм, ответственный за санитарное состояние пола, вступил в конфликт с алгоритмом, отвечающим за уважение к корпоративным митингам. Победила санитария.
Робот сфокусировался на лужице, которая образовалась под Петькой. Лужице, которую тот, в пылу ораторского искусства, не замечал. Но заметили все остальные. Слабая струйка, нарушив все законы гравитации и приличия, стекала по его брючине и накапливалась на полу. Сенсоры робота загорелись тревожным оранжевым. Он издал торжествующий писк и начал свою грязную работу. С механическим усердием, достойным лучшего применения, «Чистюля-3000» начал наматывать круги вокруг Петькиных ног. Его микрофибровые щетки, вращающиеся с бешеной скоростью, не столько вытирали лужу, сколько размазывали ее по всему периметру сцены, создавая причудливые влажные узоры на дорогом паркете.
В зале повисла та звенящая, невероятная тишина, которая бывает в опере, когда хрустальная нота тенора достигает своего апогея. Только это был апогей абсурда. Акционеры, закаленные в финансовых битвах, застыли с открытыми ртами. Их взгляды были прикованы не к графику, а к роботу, который, словно преданный пес, лизал пол у ног докладчика. Один из членов совета, пожилой мужчина, начал медленно багроветь, и было неясно, то ли его душит гнев, то ли разбирает гомерический смех.
Петька, в ужасе глядя на эту фантасмагорию, попытался спасти остатки презентации. Он сделал шаг в сторону. Робот, как привязанный, последовал за ним, не прерывая своего гигиенического ритуала. В его электронных мозгах Петька стал эпицентром загрязнения, источником вечной грязи, и «Чистюля-3000» был полон решимости очистить его во что бы то ни стало. Петька сделал еще шаг. Робот поехал за ним, оставляя за собой идеально влажную, но уже чистую дорожку. Они начали танцевать вдвоем странный, сюрреалистический танец. Докладчик и его санитарный кортеж.
— Это… это часть концепции, — пролепетал Петька, указывая на робота дрожащей указкой. — Симбиоз человека и машины в процессе… модернизации документооборота!
В этот момент робот, окончательно сбитый с толку хаотичными передвижениями объекта, решил перейти к усиленной очистке. Он издал победный гудок и, на полной скорости, протаранил ножку штатива с ноутбуком.
Дальнейшее происходило словно в замедленной съемке. Ноутбук, описав в воздухе грациозную дугу, полетел прямо в аквариум с пираньями, который стоял в углу зала как элемент декора, подчеркивающий агрессивную бизнес-стратегию компании. Экран погас с тихим, прощальным «чпок». Ноутбук пошел на дно, подняв небольшой фонтанчик воды и мусора. Пираньи, до этого мирно дремавшие, заинтересованно зашевелились.
В ту же секунду, освобожденный от бремени ноутбука, штатив рухнул. Он задел огнетушитель, висевший на стене. Огнетушитель, повинуясь закону подлости, сорвался с крепления и с грохотом покатился по полу, выбив чеку. Из него с оглушительным шипением ударила мощная струя белой углекислотной пены.
Струя пены, словно в насмешку, ударила в потолочный датчик. Датчик, будучи глубоко впечатлительным, немедленно активировал систему пожаротушения. Сработала сирена. Из разбрызгивателей на потолке хлынули потоки ледяной воды. Это был не просто дождь, это был водопад имени Ноя, библейский потоп в отдельно взятом конференц-зале. Вода смешивалась с пеной из огнетушителя, создавая подобие гигантской, бурлящей, мыльной ванны. Презентационные материалы на столах мгновенно размокли в бесформенную кашу. А безупречная укладка секретарши Аллочки превратилась в мокрую мочалку на ее голове.
И тут плотину молчания прорвало. Первым не выдержал Грабарь-Верейский. Этого монстра большого бизнеса, человека с каменным лицом, пробило. Он взглянул на промокшего до нитки, стоящего в луже пены Петьку, который смотрел на пустое место, где еще секунду назад был его ноутбук. Рядом с ним, упорно, несмотря на потоп, наяривал микрофиброй по его ботинку робот-уборщик, создавая вокруг ноги облако пены, похожее на белоснежный носок. И босс засмеялся.
Это был не просто смех. Это была истерика. Он снял свой монокль, который тут же запотел, и выл, стуча кулаком по столу так, что размокшие бумаги разлетались в стороны. Его примеру, словно по цепной реакции, последовали все остальные. Хохот стоял такой, что заглушал вой сирены и шипение огнетушителей. Члены правления, респектабельные люди в костюмах стоимостью в годовую зарплату Петьки, рыдали, сползая под столы от смеха. Финансовый директор давился хохотом, тыча пальцем в робота, который, наконец, признав свое поражение перед водной стихией, жалобно пищал и крутился на месте, разбрызгивая мыльную воду во все стороны.
А Петька стоял. Он был эпицентром хаоса, его альфой и омегой. Косметический ремонт зала стоил небольшого состояния, репутация его была уничтожена безвозвратно, о презентации забыли, как о страшном сне. Но сама ситуация была настолько гомерически смешной, настолько выходящей за грань реальности, что у Петьки началась ответная реакция. Он попытался подавить улыбку. Но это было выше его сил. Сперва он тихо хрюкнул, потом издал какой-то булькающий звук, и, наконец, его прорвало. Он засмеялся в голос. Он смеялся истерично, до слез, которые смешивались с потоками воды, льющейся с потолка. Он смеялся над своим идеальным утром, над забытым походом в туалет, над термосом-распылителем, над своим “Армани”, который сел на три размера, над тупым роботом, над своей гениальной презентацией, покоящейся на дне аквариума.
Он смеялся так сильно, что у него заболел живот и свело скулы. Он махал руками, не в силах остановиться, и случайно задел кнопку на проклятом термосе, который все еще валялся на кафедре. Последняя жалкая струйка описала дугу и приземлилась на слайд с диаграммой, на которой было написано: «Прогнозируемый рост». Грабарь-Верейский, увидев этот финальный аккорд, взвыл с новой силой и сполз со стула под стол уже целиком.
Именно в эту минуту всеобщего апокалипсиса и истерического хохота, когда зал превратился в один гигантский, бурлящий смехом и мыльной пеной организм, а Петька слился с этой стихией, осознав всю тщету своего перфекционизма перед лицом судьбы-хулиганки, и произошло то, что вынесено в заглавие. Организм Петьки, потрясенный физическими и эмоциональными перегрузками, утратив всякий контроль и бдительность, принял единственно верное в данной ситуации решение. Мышцы тазового дна, сведенные многократной судорогой смеха, окончательно расслабились. Петька, содрогаясь в конвульсиях хохота, обоссался. Легко, радостно и окончательно, поставив жирную, невыразимо теплую точку в этой истории.
