Огромное, влажное коровье копыто, покрытое засохшей грязью, медленно опускалось прямо на её лакированную красную спинку, заслоняя собой всё утреннее солнце. Мир сжался до размеров одной-единственной черной точки на надкрылье. «Ну вот и всё, — успела подумать Божья коровка, вжимаясь в колючую соломинку, — сейчас от моей мечты о сметане останется только мокрое место». Еще вчера она представляла, как величественно стоит посреди поля, как дрожит земля от её шагов и как деревенские бабушки несут ей в деревянных мисках теплую хлебную болтушку. А теперь эта самая мечта — настоящая, белая, пахнущая силосом Корова — едва не превратила её в лепешку одним ленивым поворотом во сне. Чтобы понять, как крошечная Коровушка дошла до жизни такой и почему сбежала из родного леса в деревню, нужно вернуться на неделю назад, когда старый Майский жук совершил самую большую ошибку в своей жизни.
О том, как важно правильно понимать слова
В густом-густом, почти мармеладном Лесу, где ромашки пахли ванилью, а одуванчики были размером с хороший зонтик, на широком листе лопуха жила-была Божья коровка. Звали её Коровушка.
Нет, это не опечатка. Её действительно так звали.
Дело в том, что когда она только-только вылупилась из своего крошечного красного яичка, мимо пролетал старый, подслеповатый, но очень мудрый Майский жук. Он посмотрел на красную капельку с черными крапинками, почесал усами затылок и важно произнес: — О-о-о, какая знатная Коровушка уродилась! Сразу видно — порода!
Мама Божьей коровки, которая в этот момент учила младшего брата Коровушки правильно складывать крылышки, замерла. — Простите, — вежливо прожужжала она, — вы, наверное, хотели сказать «коровка»? Она же маленькая. — Я и говорю — Коровушка! — уверенно прогудел Майский жук и полетел дальше, бормоча что-то про элитные сорта нектара.
С тех пор так и повелось. Все соседи звали её Коровушкой, и ей это ужасно нравилось.
Сама наша героиня была девочкой видной, если смотреть на мир её глазами. Спинка у неё была ярко-алая, лакированная, а на ней красовались целых семь черных точек — по три на каждом надкрылье и одна, самая главная, ровно посередине. Ножки у неё были тонкие, как вязальные спицы, но очень проворные. А вот характер был не то чтобы вредный, но очень уж мечтательный.
Каждое утро Коровушка выползала на самый краешек листа лопуха, подставляла спинку утреннему солнцу и тяжело вздыхала. — Эх, — говорила она пробегающей мимо улитке Агриппине, — мелковата я. Несолидно. — Почему несолидно? — удивлялась Агриппина, которая тащила на себе домик размером с кокос. — Ты вон какая блестящая. На тебе, наверное, даже муравьи кататься могут, если хорошенько попросят. — Муравьи! — фыркала Коровушка так, что одна её точка чуть не отклеилась. — Тьфу! Что такое муравей? Сегодня он есть, а завтра его ящерица языком слизнула. А я хочу быть… настоящей Коровой!
Улитка Агриппина от удивления чуть не спряталась в домик вместе со своими рожками. — Настоящей? — переспросила она. — Это которая мычит, стоит по колено в грязи и жует жвачку размером с тебя? — Именно! — мечтательно закатила все свои двадцать два глаза Коровушка. — Большая. Статная. Рогатая. Чтобы, когда я иду по поляне, земля дрожала! Чтобы у меня было вымя, полное парного молока! Чтобы я давала сметану, творог и масло! Чтобы бабушка в платочке наливала мне в деревянное корыто теплую воду, а я бы фыркала: «Спасибо, бабуся, мерси!»
— Но ты же божья, — резонно заметила Агриппина. — Тебе положено по небу летать, погоду предсказывать. «Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают конфетки». — Вот именно! — топнула сразу шестью лапками Коровушка. — «Кушают конфетки»! Какое неуважение! Какая легкомысленность! То ли дело настоящая корова. Её уважают. Её боятся. Перед ней шапку снимают. А если кто-то её обидит, она ка-а-ак даст рогами!
Коровушка воинственно боднула воздух. От резкого движения она потеряла равновесие, кубарем покатилась по гладкому листу, перевернулась на спину и беспомощно задрыгала лапками. — Ой, — пискнула она. — Агриппина, переверни меня, пожалуйста. Тяжело быть воительницей с таким центром тяжести.
Улитка со вздохом подползла и аккуратно толкнула Коровушку влажной ногой. — Знаешь, соседка, — сказала Агриппина, когда Коровушка снова встала на ноги и отряхнула точки. — Мне кажется, ты просто не понимаешь разницы. Ты хочешь быть большой и важной. Но зачем для этого превращаться в корову? Можно просто быть очень, очень, очень большой божьей коровкой. — А такие бывают? — с надеждой спросила Коровушка. — В нашем лесу — нет, — отрезала улитка. — Но говорят, за Синим оврагом, где растет Плакучая ива, живет Мудрая Гусеница. Она знает всё на свете. Говорят, она может превращать одних в других. Иди к ней. Только возьми с собой бутерброд. Путь неблизкий.
Коровушка подпрыгнула от радости. Её крылышки, которые она обычно прятала под красными надкрыльями, затрепетали. — Бутерброд! — воскликнула она. — С чем? — С пыльцой, — пожала плечами Агриппина. — Что мы, по-твоему, едим? Сервелат?
Коровушка сбегала (точнее, быстро поползла) домой, намазала сухой кленовый листик липовой пыльцой, попрощалась с мамой, которая только махнула передней лапкой, и двинулась в путь. Она шла навстречу своей мечте — навстречу огромным рогам, теплой воде в деревянном корыте и званию Самой Уважаемой Животины на Поляне.
В которой Коровушка встречает тех, кто уже нашел свое призвание
Путь к Синим оврагам оказался куда сложнее, чем думала Коровушка.
Сначала ей пришлось пересечь Тропу Бешеных Дачников. Это было страшное место. По утрам там с ревом проносились огромные резиновые сапоги, оставляя после себя запах бензина и табачного дыма. Коровушка едва успела юркнуть под корень подорожника, когда прямо над её головой с грохотом опустился ботинок сорок пятого размера. Земля содрогнулась.
«Вот! — подумала Коровушка, дрожа под корнем. — Вот она, настоящая поступь! Если бы я была коровой, я бы так же сотрясала землю. Только я бы делала это специально, чтобы пугать этих двуногих великанов!»
Выбравшись из-под корня, она поползла дальше. Вскоре она услышала странный звук: «Тук-тук-тук! Дзынь! Тук-тук-тук! Дзынь!» Коровушка выглянула из-за колокольчика и увидела дятла. Он сидел на старой сосне и с остервенением долбил кору. Рядом с ним на ветке сидела его жена и вязала носок из паутины. — Простите, — вежливо прожужжала Коровушка. — Вы случайно не знаете, где тут превращают в коров? Дятел на секунду перестал стучать, посмотрел на неё круглым глазом и снова ударил клювом. — Зачем тебе? — спросил он, не отрываясь от работы. — У тебя и так красная спина. Сойдешь за пожарную машину. — Я хочу быть большой и давать молоко, — честно призналась Коровушка. — Молоко? — дятел задумался. — Это к Козлу. Он тут недалеко, на соседней горе, капусту ворует. У него молоко вонючее, но его много. А коровы… Коровы, мелюзга, в Деревне. За железной дорогой. Только ты туда не доползешь, тебя воробей склюет. Или трактор переедет. Трактор — это такая железная корова, только без молока и очень злая. Гудит: «Тр-р-р-р!»
Коровушка поблагодарила дятла и задумалась. Железная корова без молока её не прельщала. Она решила идти к Мудрой Гусенице, как советовала Агриппина.
К вечеру она добралась до Плакучей ивы. Дерево было огромным, его ветви свисали до самой земли, создавая настоящий зеленый шатер. Под шатром, на бархатном мху, действительно сидела Гусеница. Но она совсем не была похожа на мудрую. Она лежала на спине, задрав все шестнадцать лапок кверху, и громко храпела. А вокруг неё валялись огрызки яблок, фантики от карамелек и пустая банка из-под сгущенки.
— Госпожа Гусеница! — пискнула Коровушка. — Я пришла за мудростью! Гусеница всхрапнула, перевернулась на бок и приоткрыла один глаз. — Мудрость нынче дорогая, — сипло сказала она. — С вас один рубль и бутерброд. — У меня только пыльца, — растерялась Коровушка. — Давай пыльцу, — вздохнула Гусеница и ловко слизнула угощение. — Ну, выкладывай, чего тебе не сидится? Крылышки жмут? Или точки не того оттенка? — Я хочу стать настоящей коровой! — выпалила Коровушка.
Гусеница села, почесала брюшко и посмотрела на неё с профессиональным интересом. — Коровой, значит. Дело серьезное. А зачем? — Чтобы быть большой! Чтобы меня уважали! Чтобы я давала сметану! — Сметану, — протянула Гусеница. — Сметана — это хорошо. Я, знаешь ли, перед тем как в кокон заворачиваться, тоже о сметане мечтаю. Но скажи мне, деточка, а летать ты любишь? — Нет! — твердо сказала Коровушка. — Это глупо. Порхать туда-сюда, как осенний лист. То ли дело — идти. Основательно. Чтобы вымя колыхалось в такт шагам. — Понятно, — кивнула Гусеница. — А травку щипать? — Обожаю! — оживилась Коровушка. — Особенно молодую, под листом одуванчика. Она сладкая. — А мычать? — Могу попробовать! — Коровушка набрала в себя побольше воздуха, надула щеки и как можно басистее произнесла: — Му-у-у! Ой… получилось что-то вроде «Пс-с-с». Воздух вышел.
Гусеница вдруг начала трястись. Сначала мелко, потом всё сильнее. Коровушка испугалась, что у Мудрой Гусеницы от её глупых вопросов начался припадок. Но потом Гусеница запрокинула голову и захохотала. Она хохотала так, что с Плакучей ивы посыпались сухие листья, а пустая банка из-под сгущенки укатилась в кусты.
— Ой, не могу! — выла Гусеница, вытирая выступившие слезы всеми шестнадцатью лапками. — Корова! Настоящая! С выменем! Ты себя в зеркало видела, мечтательница? — У нас, божьих коровок, нет зеркал, — обиделась Коровушка. — У нас есть капли росы. Но в них я плохо помещаюсь, видно только одну точку. — Так вот, слушай мою мудрость, — Гусеница наконец отсмеялась и стала серьезной. — Превратить тебя в корову я не могу. Я не фея, я — Гусеница. Я могу только превращаться сама. И то только в бабочку, и то если доживу, потому что меня птицы любят. Но я дам тебе совет. Хочешь быть большой и уважаемой? Не обязательно расти вширь. Можно вырасти вглубь. Или ввысь. Или в характер. Иди в Деревню. Найди там самую старую, самую мудрую и самую грустную Корову. Зовут её Зорька. Она стоит в хлеву, жует свою жвачку и думает о вечном. Расскажи ей о своей мечте. Только не жди, что она превратит тебя в скотину. Но, может быть, она превратит твою мечту во что-то полезное. Иди. И не ешь на ночь зеленый лопух, от него снятся кошмары про газонокосилки.
Коровушка поблагодарила хохочущую Гусеницу и поползла дальше. Дорога к Деревне была долгой. Ей пришлось прятаться от светлячков (которые оказались очень нахальными и пытались познакомиться), обходить стороной лягушек (которые смотрели на неё как на аппетитную икринку) и один раз даже прокатиться на спине у сонного ежа, который принял её за ягоду и пытался прилепить себе на иголки.
Наконец, когда луна стала большой и похожей на дырку в сыре, Коровушка почувствовала запах, которого никогда раньше не нюхала. Это был запах парного молока, печеной картошки и мокрого сена. Она выбралась на пригорок и увидела Деревню.
Знакомство с Зорькой и первая суровая правда
Деревня спала. В окнах не горел свет, только кое-где во дворах лениво брехали собаки. Коровушка спустилась с пригорка и по утоптанной тропинке двинулась к длинному зданию, от которого пахло теплом и уютом. Это был хлев.
Дверь была приоткрыта. Коровушка с трудом протиснулась в щель и замерла. Внутри было темно, тепло и слышалось мерное, глубокое дыхание. Огромное дыхание.
Коровушка задрала голову. И поняла, что до сих пор она жила в мире игрушек.
Прямо перед ней, занимая половину хлева, стояла Она. Настоящая Корова. Она была цвета топленого молока, с большими влажными глазами, в которых отражалась вся печаль мира. Между её рогов можно было бы запросто спрятать целую клумбу анютиных глазок. А под животом… Коровушка даже зажмурилась. Там висело вымя. Огромное, тяжелое, настоящее вымя, о котором Коровушка так мечтала.
Корова медленно жевала. Чавк-чавк. Пф-ф-ф. Чавк-чавк. И вздыхала так, что соломенная подстилка под её копытами слегка шевелилась.
Коровушка набралась смелости, откашлялась (что для жука было непросто) и пискнула: — Здравствуйте. Вы Зорька?
Корова перестала жевать. Медленно, как башенный кран, она повернула свою огромную голову. Один её глаз был размером с целую Коровушку. — М-м-м? — пророкотала Корова. Звук был такой низкий, что у Коровушки завибрировали крылышки под надкрыльями. — Кто здесь? Муха? Пшла вон, окаянная, спать не даешь. — Я не муха! — храбро пискнула Коровушка, хотя от страха у неё подогнулись сразу четыре лапки. — Я Божья коровка. Меня зовут Коровушка. Я пришла из Леса. Я хочу… я хочу стать такой, как вы.
Корова моргнула. Длинные ресницы, похожие на опахала, опустились и поднялись. — Такой, как я? — переспросила она. Голос её стал чуть мягче, но в нём зазвенела такая тоска, что Коровушке захотелось немедленно уползти обратно под свой лопух. — Дурочка ты маленькая. Зачем тебе это? — Чтобы быть большой! — затараторила Коровушка. — Чтобы земля дрожала! Чтобы давать сметану, творог, масло! Чтобы бабушка в платочке! Чтобы рога! Чтобы все уважали и боялись!
Корова Зорька тяжело вздохнула. Из её огромных ноздрей вырвалось облачко теплого пара. Она опустила голову и посмотрела на Коровушку сверху вниз, как смотрят на муравья, который решил объявить войну горе. — Подойди ближе, — сказала Зорька. — Только не под ноги, а сбоку. А то я во сне иногда дрыгаюсь, пришибу — мокрого места не останется.
Коровушка бочком, бочком обошла огромное копыто (каждый ноготь на этом копыте был больше её головы) и встала у коровьего бока. Шерсть у Зорьки была теплой и пахла дождем. — Слушай меня, пигалица, — начала Зорька, снова принимаясь за свою бесконечную жвачку. — Ты думаешь, корова — это праздник? Ты думаешь, это власть и сметана? — Ну… да, — неуверенно кивнула Коровушка. — Глупости, — отрезала Зорька. — Сметану забирают. Творог забирают. Масло забирают. А тебе оставляют только работу.
Корова перестала жевать и посмотрела прямо в глаза Коровушке. — Вот это, — она кивнула на свое вымя, — это не корона. Это кандалы. Каждое утро, в пять часов, когда ты, пигалица, видишь самые сладкие сны под своим листиком, сюда приходит Сонная Дева с ведром. И она дергает меня за соски. Это больно, если делать это неумело. А она всегда делает это неумело по понедельникам.
Коровушка в ужасе прижала лапки к голове. — Дергает? Зачем? — Молоко отдает, — горько усмехнулась Зорька. — Струйками. В ведро. А потом приходит её муж с трактором. Знаешь, что такое трактор? Это железный зверь, который ревет громче грозы и пахнет смертью. Он привозит мне силос. Это такая квашеная, мокрая, вонючая трава. Ты любишь сладкую травку под одуванчиком? Забудь. Твоя еда теперь — силос. И сено. Сухое, как старая газета.
— А рога? — пискнула Коровушка. — Рога? — Зорька фыркнула. — Рога — это чтобы чесать спину, потому что дотянуться языком я уже не могу, слишком толстая. А еще ими очень удобно застревать в дверях хлева. Вчера вот застряла, Сонная Дева меня за хвост тянула. Думала, оторвет.
Корова снова вздохнула, и вздох её был похож на порыв ветра. — А самое страшное, малютка, — сказала она совсем тихо, — это когда тебя выгоняют на луг. Ты думаешь: «Свобода! Буду бегать!». А тебе на шею вешают тяжелое бревно на веревке. Чтобы ты, не дай Бог, не ушла далеко. И ты стоишь. Жрешь эту мокрую траву. Жара. Оводы кусают прямо в нос. Пить хочется. А до речки — километр. И ты стоишь. Огромная, тяжелая, неповоротная. И ждешь вечера. Чтобы тебя загнали обратно в душный хлев. И снова дергали за вымя. И так — каждый день. Год за годом. Пока не придет Мясник.
— Мясник? — прошептала Коровушка. Слово было страшным и колючим. — Да, — спокойно кивнула Зорька. — Когда я перестану давать молоко, потому что состарюсь, меня заберет Мясник. И всё. Конец. Никакого неба. Никакого леса. Только колбаска.
Коровушка села на солому. Её красная лакированная спинка вдруг показалась ей самой прекрасной броней в мире. Её тоненькие лапки показались ей самыми быстрыми ногами. А её способность взлететь на любой листик показалась ей настоящим чудом. — Но… но ведь вы такая… такая… — пролепетала она. — Такая важная. Такая… корова!
— Я не важная, — сказала Зорька. — Я просто большая. И очень уставшая. Знаешь, чего я хочу больше всего на свете, когда стою там, на лугу, с бревном на шее и оводами в носу? Я хочу стать божьей коровкой. Коровушка от удивления подпрыгнула. — Кем?! — Тобой, — кивнула Зорька. — Взлететь. Сесть на самый кончик высокой березы. Подставить пузико ветру. И улететь. Куда хочу. Когда хочу. Без ведра. Без трактора. Без бревна. Просто лететь. Быть маленькой, легкой и никому ничего не должной. Вот это, пигалица, и есть настоящая свобода. А не твои рога и сметана.
Коровушка молчала. В её маленькой голове, где раньше помещались только мечты о масле и уважении, теперь гудел тяжелый ветер правды. Она посмотрела на свои лапки, потом на огромное копыто Зорьки. Копыто стояло неподвижно, вросшее в землю. — Значит… значит, я не буду превращаться? — тихо спросила она. — Ни в коем случае, — твердо сказала Зорька. — Лети домой, к своей маме. И жуй свой сладкий лопух. И благодари небо за то, что ты умещаешься в капле росы. Быть большим — это очень, очень тяжело.
Коровушка попятилась. Она развернулась и, не чуя под собой ног (хотя их было шесть), бросилась к выходу из хлева. Она не бежала — она летела. Она выскочила на улицу, расправила свои маленькие прозрачные крылышки, которые прятала под красной броней, и взмыла в ночное небо.
Небесный патруль и новая работа
Коровушка летела всю ночь. Она летела выше, чем когда-либо в жизни. Она проносилась над спящей Деревней, над железной дорогой, над Синим оврагом. Ветер свистел в её усиках-антеннках. Это было ни с чем не сравнимое чувство. Она была легче пылинки, быстрее мысли.
Она не просто летела домой. Она впервые в жизни радовалась тому, что она маленькая.
Под утро она устала и опустилась на знакомую березу на краю своего Леса. Солнце только-только начало золотить верхушки деревьев. Внизу, на широком листе лопуха, уже суетилась её мама, накрывая на стол (то есть, раскладывая капельки росы). — Коровушка! — всплеснула всеми лапками мама, увидев дочь. — Где ты была? Мы с отцом всю ночь не спали, думали, тебя скворец унес! Или пылесос! — Мама! — закричала Коровушка, сползая по стволу на свой лист. — Мама, я была у настоящей Коровы! Ты не представляешь, как это ужасно!
И она, перебивая саму себя, взахлеб рассказала всё: про тяжелый запах хлева, про ведро, про дерганье за вымя, про оводов, про страшное слово «Мясник» и про то, как огромная, мудрая Зорька мечтает стать маленькой летучей точкой.
Мама слушала молча, только её усики-антенны дрожали. Когда Коровушка закончила, на лопухе повисла тишина. Только папа-Коров, который до этого делал вид, что читает «Вестник Одуванчика», громко высморкался в листик мать-и-мачехи. — Вот так-то, — сказал он хрипло. — А я тебе что говорил? Не в размере счастье. Счастье в маневренности.
— Я больше никогда, никогда не буду хотеть быть коровой! — торжественно поклялась Коровушка. — Я буду самой счастливой божьей коровкой на свете! Я буду летать! Я буду загорать! Я буду… — …бездельничать? — раздался вдруг строгий голос сверху.
Все семейство вздрогнуло и посмотрело наверх. На ветке, прямо над их лопухом, сидел тот самый старый Майский жук, который когда-то дал Коровушке имя. Только теперь он был не один. С ним была целая делегация: две осы в полосатых мундирах, один шершень с очень серьезным лицом и стрекоза в огромных защитных очках.
— Гражданка Коровушка? — строго спросил Майский жук, поправляя свои очки-пенсне. — Это я, — пискнула Коровушка, прижимая лапки к груди. — А вы кто? Коллекторы? Вы за пыльцой от Гусеницы пришли? Я отдам! У меня еще немного в кармане есть! — Мы — Лесная Инспекция Санитарного и Психологического Благополучия, — отчеканил шершень. — На ваше имя поступила жалоба. — Жа-лоба? — прошептала Коровушка. — Именно, — кивнул Майский жук. — От гражданина Козла с соседней горы. Он сообщает, что вы распространяете панические слухи о вреде рогатости и порочите честное имя парнокопытных. Кроме того, вы устроили несанкционированный ночной перелет, создав панику среди сонных синиц.
Коровушка готова была провалиться сквозь лопух. Осы достали маленькие блокнотики и приготовились записывать. — Но я… я не хотела! — затараторила она. — Я просто хотела узнать! Я теперь всё поняла! Я люблю быть божьей коровкой! Я самая маленькая и самая счастливая!
Шершень строго посмотрел на неё поверх очков. — «Самая маленькая» — это инфантилизм, — сказал он. — А «самая счастливая» без причины — это подозрительно. В Лесу каждый должен приносить пользу. Вы, гражданка, какой вклад вносите в экосистему, кроме потребления пыльцы и создания визуального шума своими красными надкрыльями?
Коровушка захлопала глазами. Она хотела сказать, что она вносит вклад в красоту мира, но поняла, что для Инспекции это не аргумент. — Я… я тлю ем? — неуверенно предположила она. Осы в мундирах презрительно фыркнули. — Тлю все едят, — сказал Майский жук. — Это не профессия, это завтрак.
Коровушка опустила голову. Она вспомнила огромные глаза Зорьки. Вспомнила, как та стояла в поле с бревном на шее. И вдруг её осенило. — Я могу работать аферисткой! — выпалила она. Инспекция замерла. Осы перестали писать. Стрекоза уронила блокнот. — Кем? — переспросил Майский жук, решив, что ослышался. — То есть, — поправилась покрасневшая Коровушка, — я хотела сказать… агрономом! Защитником растений!
Она вскочила на край листа и заговорила быстро-быстро, размахивая лапками: — Понимаете, когда я была маленькая, я думала, что быть большой — это круто. А потом я увидела, как тяжело быть Зорькой. И я подумала: мы, божьи коровки, мы же маленькие! Мы же юркие! Мы можем залезть туда, куда ни один козел, ни одна корова, ни даже самый маленький трактор не пролезет!
— Куда, например? — прищурился шершень. — На самые нежные верхушки роз! — торжествующе заявила Коровушка. — На молодые побеги яблонь! На капустные листы с изнанки! Там сидит тля! Много тли! Целые колонии! Большие жуки их не видят, они слишком высоко не летают. Птицы туда тоже не всегда заглядывают. А мы — мы маленькие, мы красные, мы бесстрашные! Мы можем съесть всю тлю на самой верхушке! Мы — спецназ Леса! Элитный отряд по борьбе с вредителями!
Коровушка остановилась, чтобы перевести дух. Инспекция молчала. Майский жук снял пенсне и протер его о лист лопуха. Осы переглянулись. Шершень задумчиво пожевал усами. — Спецназ, говоришь, — протянул он. — Элитный отряд. Звучит… масштабно. Для божьей коровки. — Очень масштабно! — подхватила Коровушка. — Мы будем патрулировать периметр! Мы будем проводить зачистки! Мы будем спасать урожай! И нам не нужно вымя! Нам не нужен трактор! Нам нужна только честь и немного росы на завтрак!
Майский жук надел пенсне. Его глаза за стеклами хитро блеснули. — А ведь в этом что-то есть, — сказал он. — Я, признаться, давно заметил, что тля на старой груше совсем обнаглела. Но мне, с моим весом, на ту ветку не сесть — она меня не выдержит. А ты… ты пролезешь. — Возьмете меня в отряд? — замирая от восторга, спросила Коровушка.
Шершень посмотрел на своих подчиненных. Осы кивнули. Стрекоза поправила очки. — Временно приписать к Отделу Садоводства, — официальным голосом произнес шершень. — Должность: Старший инспектор по ликвидации тли на труднодоступных участках. Оклад: неограниченный доступ к тле. Плюс полевая премия в виде капель нектара. — Есть! — гаркнула Коровушка, отдавая честь передней лапкой.
Инспекция улетела. А Коровушка стояла на своем лопухе, и её красная спинка сияла ярче солнца. Она не стала большой. Она не стала давать сметану. Но она стала нужной. Она стала важной.
— Мама, папа! — закричала она. — Я на работу! У меня обход! — Бутерброд возьми! — крикнула мама. — Некогда! — пискнула Коровушка, расправляя крылья. — Тля ждать не будет!
О том, что большое видится на расстоянии
С того дня жизнь Коровушки изменилась. Она больше не валялась на листе до обеда, вздыхая о своей мелкости. Каждое утро, как только выпадала роса, она вылетала на патрулирование.
Она действительно стала спецназовцем.
Она освоила технику «штурмовой посадки» на гибкие стебли. Она научилась прятаться под листом, выслеживая вражеские отряды тли. Она разработала тактику «клещевого захвата», когда подкрадывалась к тле сзади и делала «Ам!», прежде чем та успевала пискнуть.
Её красная спинка мелькала в самых невероятных местах. Она чистила от вредителей верхушки самых высоких гладиолусов, на которые боялись садиться даже бабочки (потому что стебель качался). Она забиралась в самые густые заросли малины, куда не пролезал пузатый шмель. Она работала не покладая лапок. И она была абсолютно, неприлично счастлива.
Однажды, в середине лета, когда работа была особенно жаркой (в буквальном смысле — тля плодилась как сумасшедшая), Коровушка решила сделать перерыв. Она вылетела на край поля, где обычно паслась Зорька.
Корова была на месте. Она стояла, привязанная к своему тяжелому бревну, и меланхолично отгоняла хвостом слепней. Увидев Коровушку, она чуть заметно улыбнулась уголком огромного рта. — А, спецназ, — пророкотала Зорька. — Как служба? Много врагов побила? — Целую армию! — похвасталась Коровушка, приземляясь прямо корове на нос. Зорька даже не моргнула, только дунула на неё теплым воздухом. — Я теперь Старший инспектор! У меня график! У меня репутация! Меня осы знают!
— Я рада за тебя, пигалица, — сказала Зорька. — Гляжу на тебя, и на душе теплее. Бегаешь, суетишься, делом занята. Не то что я — стою, траву перемалываю. — А я тут пролетала над Деревней вчера, — вдруг сказала Коровушка, чистя лапкой усик. — Смотрю вниз, а там Сонная Дева. Стоит на крыльце, в руках кружка. А в кружке — белое-белое, густое. И пенка такая… такая… Я чуть с крыла не упала.
— Молоко, — вздохнула Зорька. — Парное. С пенкой. — Я спустилась ниже, — продолжала Коровушка. — Думаю, дай посмотрю, откуда такая красота. А Дева-то это молоко из кувшина наливает. А кувшин-то из погреба. А в погребе, на полке, стоит горшочек. Желтенький. А на нем написано: «СМЕТАНА».
Коровушка замолчала и посмотрела на Зорьку. Глаза коровы были полузакрыты, она жевала свою бесконечную жвачку. — Она его ложкой ест, — тихо закончила Коровушка. — Прямо из горшочка. И причмокивает.
Зорька перестала жевать. Она открыла свои огромные, влажные глаза и посмотрела на маленькую красную точку на своем носу. — Сметану, говоришь, — медленно произнесла она. — Из погреба. Ложкой. — И хлеб макает! — добавила Коровушка. — В черный такой, с хрустящей корочкой. И соль сверху сыплет.
Вдруг случилось невероятное. Огромная, старая, мудрая Корова Зорька начала мелко-мелко трястись. Её бока заходили ходуном. Хвост заметался из стороны в сторону, как пропеллер. Коровушка испугалась, что у Зорьки солнечный удар, и хотела взлететь, но Корова вдруг запрокинула свою рогатую голову к небу.
Из её огромной груди вырвался звук. Это не было обычное «Му-у-у». Это был громоподобный, сотрясающий небеса, раскатистый хохот. — Га-га-га! — гремела Зорька. — Хо-хо-хо! Ой, не могу! Сметану! Ложкой! Ой, держите меня, я упаду!
Она смеялась так, что бревно на её шее прыгало, а оводы в ужасе разлетались. Она смеялась до слез, и эти слезы, размером с горошину, катились по её мохнатым щекам и падали в траву. Коровушка сидела на коровьей морде, крепко вцепившись лапками в мягкую шерсть, и тоже начала хихикать.
— Ой, пигалица, — выдохнула Зорька, вытирая слезы о собственное плечо. — Ну и насмешила. Значит, всё-таки… сметана. — Очень вкусная, наверное, — кивнула Коровушка. — Наверное, — согласилась Зорька. — Но знаешь, что я тебе скажу, инспектор? Я тут пока стояла и жевала, пока ты мне рассказывала… Я подумала. Чтобы получить ту сметану в горшочке, кто-то должен был встать в пять утра. Кто-то должен был терпеть дерганье за вымя. Кто-то должен был жевать этот мерзкий силос под рев трактора. И стоять на жаре с бревном на шее.
Зорька вздохнула, но в этом вздохе уже не было прежней тоски. В нём было что-то другое. Гордость? — Так что пусть, — сказала она. — Пусть я стою тут, старая, привязанная, с оводами в носу. Пусть. Зато какая-то маленькая красная козявка там, в Деревне, макает хлеб в мою сметану и радуется жизни. И какая-то другая козявка, — она подмигнула Коровушке, — летает по небу, ест тлю и чувствует себя героем.
— Ты правда так думаешь? — прошептала Коровушка. — Правда, — кивнула Зорька. — Иди, инспектор. Вижу, у тебя на той яблоне левый фланг тлей провисает. А я тут постою. Подумаю о черном хлебе с солью. Работай, пигалица.
О настоящем масле, ложной гордости и правильном размере
Коровушка летела над полем, и ветер свистел в её усиках совсем по-новому. Теперь это был не ветер страха, как в хлеву у Зорьки, и не ветер паники, как во время побега. Это был ветер дела. Она не просто порхала — она патрулировала.
Её работа «Старшего инспектора» оказалась невероятно трудной, но захватывающей.
Вон там, на самой макушке молодой яблони, где тонкие ветки едва выдерживали собственный вес, засела целая дивизия черной тли. Они сосали соки из самых нежных листочков, и дерево уже начало слабеть. Ни тяжелый шмель, ни важная стрекоза туда не сунулись бы — побоялись переломать крылья или застрять. А Коровушка? Она просто сложила надкрылья, прижала лапки к телу и камнем упала вниз, затормозив у самой цели. — А ну, кыш, вредители! — грозно пискнула она, хотя голос её звучал не страшнее писка комара. Но тля знала этот голос. Для них маленькая красная точка была страшнее любого пестицида. Началась паника. Коровушка работала быстро: «Ам!», «Ам!», «Ам!». Семь точек на её спине, казалось, горели от усердия. Через минуту ветка была чиста.
Она сидела на очищенном листе, тяжело дыша, и вытирала лапкой воображаемый пот со лба. — Служу Лесу! — отрапортовала она сама себе и расправила крылышки, чтобы лететь на базу (то есть, на свой лопух) на обед.
День выдался удачным. Она спасла три розы от нашествия, зачистила целую плантацию капусты и даже помогла одной очень нервной гусенице, которую тля взяла в заложники (гусеница плакала, потому что тля щекотала ей брюшко, а Коровушка героически отвлекла врагов на себя).
Вечером, когда солнце стало оранжевым и мягким, Коровушка вернулась домой. Вся её семья сидела за столом (большой каплей росы) и пила чай из чашечек мать-и-мачехи. — Ну как? — спросил папа, протирая очки-пенсне из паутинки. — Много врагов сокрушила, дщерь моя? — Я — гроза тли! — гордо заявила Коровушка, плюхаясь на салфетку из лопуха. — Я ела их на завтрак, обед и полдник! Я залезала туда, куда не заглядывает солнце!
Мама налила ей в блюдечко капельку сладкого цветочного нектара. — Это очень хорошо, что ты нашла себя, — сказала она тихо. — Но знаешь, Коровушка, я сегодня видела, как ты пролетала мимо нашего старого пня. Ты летела так быстро, что даже не поздоровалась с Улиткой Агриппиной. Она тебя звала.
Коровушка подавилась нектаром. Агриппина! Её первая советчица. Из-за своей «инспекторской» важности она и правда забыла про старую подругу. — Мама, я завтра к ней обязательно! — пообещала Коровушка. — Просто у меня график. Я же теперь не просто букашка, я — на государевой службе!
На следующее утро, расправившись с очередным отрядом вредителей на кусте смородины, Коровушка решила сделать крюк. Она спикировала на большой, влажный камень у ручья, где всегда сидела Агриппина. Улитка была там. Но она не просто сидела. Она украшала свой домик-ракушку. — Агриппина! — крикнула Коровушка, приземляясь. — Прости, что давно не была! Я тут карьеру строю! Я теперь тлю элитную ем!
Улитка медленно повернула свои рожки-глазки. На её раковине была нарисована маленькая красная точка с семью черными горошинками. — Я знаю, — улыбнулась Агриппина. — В лесу только и разговоров, что о тебе. Говорят, на старой яблоне теперь листья пахнут не тлей, а свободой. Ты молодец, Коровушка. Ты стала очень важной. — Да! — подбоченилась Коровушка. — Я теперь понимаю, что размер — не главное. Главное — польза!
— Это очень мудрые слова, — кивнула Агриппина. — А хочешь узнать, что я поняла, пока ты летала? — Хочу! — Я вчера доползла до самого края нашего Леса, — сказала улитка. — Туда, где начинается Деревня. Знаешь, что я видела? Я видела, как Сонная Дева вынесла на крыльцо маслобойку. Деревянную такую, резную. Она наливала туда густые сливки из кувшина. И знаешь, что было дальше?
Коровушка замерла, боясь дышать. Масло! То самое, о котором она мечтала, когда хотела быть коровой. — Она начала трясти её! — продолжала Агриппина. — Долго-долго. Час, наверное. Её руки так устали, что она села на лавочку. А потом она открыла крышку… И там, внутри, лежал желтый-желтый, твердый кусок. Масло! Она отрезала ножом кусочек, положила его на черную горбушку, посолила…
У Агриппины от восторга даже слизь на ноге заблестела ярче. — И знаешь, что она сделала потом? — прошептала улитка. — Она позвала своего мужа. Того самого, который водит железного зверя. Он пришел, грязный, уставший. И она отдала ему этот бутерброд. Всю горбушку. Себе не оставила.
Коровушка смотрела на Агриппину во все свои двадцать два глаза. Её красная спинка вдруг показалась ей совсем не грозной. Маленькой показалась. — Он ел, — закончила Агриппина, — и улыбался. А потом погладил Зорьку по шее. Просто так. За то, что она есть.
Коровушка молчала. Ветер шелестел в траве. Где-то вдалеке, в Деревне, замычала настоящая корова. Но теперь этот звук не казался Коровушке величественным зовом власти. Он звучал как тяжелый, бесконечный вздох уставшей души. — Я думала, что быть большой — значит, чтобы тебя все видели, — тихо сказала Коровушка. — А оказывается, чтобы тебя любили, не обязательно занимать собой пол-леса. — Ты просто выросла, — сказала Агриппина. — Не в размерах. В уме.
Прошло лето. Наступила золотая осень.
Коровушка больше не называла себя «Старшим инспектором» (хотя работу свою не бросила). Она просто была Божьей коровкой.
Однажды, когда листья уже начали опадать, она прилетела проведать Зорьку. Деревня изменилась. Люди сновали туда-сюда, заносили в дома сено, рубили капусту. Зорька стояла всё там же, у своего хлева. Но теперь на её шее висел не просто хомут, а большой, звонкий колокольчик. — Привет, пигалица, — пророкотала Корова, выпуская облачко пара. — Слышала, ты у нас теперь гроза тли? — Слышала, — улыбнулась Коровушка, садясь корове на ухо. — Слушай, Зорька, а тебе не обидно? Ну… что они забирают молоко? И сметану? И масло?
Зорька долго жевала, глядя куда-то вдаль, за горизонт, где виднелись трубы домов. — Обидно было, — призналась она. — Особенно когда первый раз. Смотрю, а моя белая радость в чужом кувшине. Думала: «Всё, ограбили». А потом… потом привыкла. Понимаешь, Коровушка, когда ты такая большая, как я, ты не можешь просто улететь. Ты пустила корни. Мое дело — стоять и давать. Их дело — брать и кормить своих маленьких.
Она опустила голову и посмотрела на Коровушку добрым, влажным глазом. — Если бы я могла летать, как ты, я бы, наверное, сошла с ума от тоски по небу. А так… я стою на земле. Крепко. И знаю, что благодаря моему молоку вон в том желтом домике с резными ставнями маленькая девочка не плачет перед сном. Это, пигалица, тоже своего рода — летать. Только не крыльями, а сердцем.
Коровушка посмотрела на свои лапки. Потом на огромное, теплое тело Зорьки. Потом на небо. — Я поняла, — сказала она. — Я больше никогда не буду хотеть стать кем-то другим. Быть Божьей коровкой — это же чудо. Мы можем ходить по стенам! Мы можем спать в колокольчиках! Мы можем пить росу с радуги!
— Вот и умница, — кивнула Зорька. — А теперь лети. Кажется, у старой сливы на опушке тля совсем страх потеряла. Твой колокольчик нужен Лесу.
Коровушка расправила крылышки. Она больше не вздыхала, глядя на облака. Она знала: чтобы быть по-настоящему большим и уважаемым, не нужно весить тонну и иметь рога. Нужно просто очень хорошо делать то маленькое дело, которое не под силу больше никому.
Она взмыла в прохладный осенний воздух. Навстречу ей летела паутинка, а внизу, в Деревне, Сонная Дева как раз доставала из погреба новый горшочек. Горшочек был полон густой, желтой, как само солнце, сметаны. И где-то там, среди миллионов травинок и листочков, была и частичка того сока, который сегодня на обед выпила маленькая, но очень важная Божья коровка.
