Весна 1991 года выдалась в Ленинграде поздней и нервной. Город, еще не ставший Петербургом, жил в лихорадке перемен: пустые прилавки, талоны на сахар, очереди за водкой, стремительно обесценивающиеся рубли и стремительно растущие состояния. В воздухе пахло не только мокрым асфальтом и тополиными почками, но и близкой бедой. Именно в этой мутной, взбаламученной атмосфере и разыгралась одна из самых загадочных и кровавых криминальных драм того времени, в центре которой оказался человек по фамилии Левин.
Звали его Михаил Яковлевич. Ему было сорок три года, и внешне он походил скорее на вузовского преподавателя или инженера из закрытого НИИ, каковым, собственно, и являлся еще несколько лет назад. Невысокий, сутуловатый, с залысинами, в очках с толстыми стеклами и неизменном сером плаще, купленном еще при Брежневе. Говорил он тихо, чуть шепелявил, никогда не смотрел собеседнику в глаза, а его пальцы, вечно испачканные химическими реактивами, постоянно теребили край салфетки или манжет рубашки. Никто из его соседей по дому на улице Савушкина не мог бы предположить, что этот скромный холостяк, заботливо ухаживающий за больной матерью, способен на поступки, от которых кровь стынет в жилах даже у видавших виды оперативников.
Михаил Левин был химиком. И, надо признать, химиком талантливым. Его специализацией были фосфорорганические соединения — вещества, в мирной жизни использующиеся для производства удобрений и инсектицидов, но имеющие и другое, куда более страшное применение. Левин знал о них практически все. Он мог часами рассказывать о нейротропных эффектах, о блокировке холинэстеразы, о том, как миллиграммы определенного вещества способны вызвать необратимый паралич дыхательной мускулатуры. В другое, более спокойное время, его знания остались бы сухой теорией, строчками в диссертации. Но на дворе стояли «лихие девяностые», и теория имела все шансы превратиться в жуткую практику.
Все началось с того, что сослуживец Левина по одному из оборонных предприятий, некий Андрей Захаров, решил круто изменить свою жизнь. Завод, где они когда-то трудились над секретными темами, практически встал. Зарплату не платили по полгода. Захаров, в отличие от рефлексирующего Левина, был человеком дела. Он быстро оценил конъюнктуру рынка: страну захлестнула волна криминального насилия, бандитские группировки делили сферы влияния, а самым ходовым товаром становилось оружие и все, что может помочь в негласной войне. Идеальным инструментом для «решения вопросов» мог стать яд. Бесшумный, компактный, не оставляющий очевидных следов. Яд, убивающий после малейшего попадания на кожу.
Захаров пришел к Левину не с пустыми руками. Он принес дефицитную финскую колбасу, бутылку коньяка и старательно, словно партнера по бизнес-проекту, стал расписывать перспективы. Он говорил о «спросе», о «рынке услуг», о «серьезных людях», которые готовы платить за «решение деликатных проблем». Левин, погрязший в бытовой нищете и монотонном уходе за парализованной матерью, слушал его не перебивая. Мысль о том, что знания, на которые он потратил молодость, могут принести реальные, и немалые, деньги, казалась ему абстрактной, почти фантастической. Но реальность брала свое: в доме не было денег даже на самые простые лекарства.
Первое вещество Левин синтезировал в домашних условиях. Это звучит невероятно, но в те годы химические лаборатории в квартирах были не такой уж редкостью, а контроль за реагентами практически отсутствовал. То, что он создал, представляло собой вязкую маслянистую жидкость без цвета и почти без запаха. Легчайшее прикосновение к ней не сулило ничего хорошего: через несколько секунд человек ощущал легкое жжение, затем головокружение, спазм бронхов, судороги, — и через три-четыре минуты наступала смерть от удушья. Противоядия не существовало. Он назвал вещество «фолиант», по названию толстенного фолианта по токсикологии, стоявшего у него на полке. Вскоре это название услышат люди, от которых зависели жизни сотен и судьбы миллионов.
Заказчики не заставили себя ждать. Они появились в начале лета — трое крепких молодых людей, представителей одной из быстро набиравших силу московских группировок. Разговор, проходивший на съемной квартире в Купчино, был коротким и по-деловому циничным. Им нужен был инструмент для устранения конкурента — крупного авторитета, контролировавшего вещевые рынки и отказывавшегося делиться. Левин, запинаясь, объяснил свойства «фолианта», способы нанесения и гарантированный результат. Гости переглянулись. Они привыкли к пистолетам и взрывчатке, но идея убрать человека, просто брызнув ему на костюм из медицинского шприца, показалась им верхом элегантности. Цена вопроса была астрономической — двадцать пять тысяч долларов. На эти деньги в то время можно было купить трехкомнатную квартиру в центре.
Первая операция прошла как по нотам. «Объект», тучный мужчина пятидесяти лет, был «обработан» в коридоре своего же казино, расположенного в гостинице. К нему подошел человек с букетом цветов, словно поздравляя с удачной сделкой. Среди бутонов был спрятан крошечный пульверизатор. Одно короткое нажатие — и мелкодисперсное облако попало на шею и в лицо жертвы. Мужчина отмахнулся, прошел в кабинет, и уже через минуту, к ужасу своей охраны, начал задыхаться, хватаясь за горло. Прибывшая через семь минут скорая констатировала сердечный приступ. Врачей смутили только размеры зрачков покойного — они были сужены до размеров булавочной головки, — но в условиях тотальной неразберихи начала девяностых на это никто не обратил внимания. Левин получил свою долю, Захаров — свои комиссионные. Механизм был запущен.
С этого момента жизнь скромного химика раскололась надвое. Днем он по-прежнему был заботливым сыном, гулял с матерью в инвалидной коляске по парку, платил за квартиру и ругался с сантехником из ЖЭКа. Но вечерами, заперевшись в ванной, где была оборудована небольшая вытяжка, он колдовал над ретортами, создавая все новые и новые порции смерти. Спрос, как и предсказывал Захаров, оказался огромным. Война между группировками набирала обороты, и «фолиант» стал идеальным оружием киллеров. Выстрелы привлекали милицию, взрывы — еще больше. А здесь — человек просто умирал за обеденным столом, в сауне или в собственной машине у светофора. Внешне — остановка сердца. Идеальное преступление.
Со временем Левин стал не просто поставщиком, но и консультантом. Он разрабатывал способы нанесения вещества, адаптированные под конкретную ситуацию. Однажды ему заказали ликвидацию человека, который должен был сидеть в президиуме многолюдного собрания. Нужно было сделать так, чтобы он умер не сразу, а через несколько часов, когда покинет зал, чтобы подозрение не пало на устроителей. Левин подумал и синтезировал вещество с замедленным действием: специальная полимерная оболочка молекулы растворялась в крови постепенно, откладывая смертельный эффект на строго определенное время. Жертва, крупный банкир, входивший в конфликт с криминалитетом, почувствовал себя плохо лишь поздним вечером, когда уже находился дома. Врачи зафиксировали острую почечную недостаточность неизвестной этиологии. Через два дня он скончался в реанимации.
География «заказов» расширялась. Левин и Захаров больше не были мелкой сошкой. Они превратились в своего рода тайный профсоюз, оказывающий эксклюзивные услуги самым влиятельным кланам. Их приглашали в Киев, в Минск, несколько раз — в далекий Красноярск, где местные «авторитеты» не могли поделить алюминиевые заводы. Но настоящая охота, которая в итоге и привела к краху системы, развернулась в Москве.
В столице назревал масштабный передел нефтяного рынка. Два гигантских лагеря, условно называемых «Старая гвардия» и «Новая волна», сошлись в клинче, где ставки исчислялись десятками миллионов долларов. «Новая волна» сделала Левину предложение, от которого он не смог отказаться. Речь шла о серии последовательных ликвидаций, которые должны были обезглавить противника. За полгода в Москве и Подмосковье при загадочных обстоятельствах скончались восемь человек. Среди них — три так называемых «смотрящих» за крупными регионами, два банкира, отвечавшие за отмыв денег, и даже один высокопоставленный чиновник из Министерства внешнеэкономических связей, который, видимо, поставил не на ту лошадь.
Как это происходило? Сценарии были дьявольски изощренными. Чиновник умер в гостинице «Метрополь» после того, как выпил бокал шампанского с симпатичной девушкой. Девушка, как позже выяснится, понятия не имела, что колготки, которые ей подарил «спонсор», были пропитаны специальным составом, который при контакте с альдегидами шампанского превращался в летучий яд. Банкир скончался в собственной сауне, когда на раскаленные камни кто-то из его же окружения плеснул не воду, а «особый коктейль». Главаря одной из группировок убили при помощи дезодоранта. Ему подменили фирменный баллончик на точно такой же, но с модифицированной «начинкой». Он прыснул себе подмышку, вдохнул — и через минуту рухнул лицом в шикарный персидский ковер.
Масштаб бедствия долгое время оставался незамеченным официальными правоохранительными органами. Разрозненные смерти списывали на отравления некачественным алкоголем, сердечную недостаточность или, на худой конец, на «разборки с применением неизвестного медицине яда». Но когда количество жертв среди VIP-персон перевалило за второй десяток, а их влиятельные покровители начали давить на министра внутренних дел, на стол легла ориентировка с грифом «Совершенно секретно». К делу подключили лучших экспертов-криминалистов и оперативников из центрального аппарата. Они пошли по следу, который до них никто не замечал, — по тончайшим химическим аномалиям в тканях погибших, по странной картине сужения зрачков, по свидетельствам о том, что некоторые жертвы перед смертью жаловались на внезапно возникшую резь в глазах и насморк.
Прорыв в расследовании произошел почти случайно. В одной из больниц умирал от пневмонии рядовой киллер, не имевший отношения к «фолианту». Но в бреду он обмолвился о своем знакомом, который хвастался, что знает идеального «чистильщика», способного устранить кого угодно без единого выстрела. Сначала его словам не придали значения, но информация, как это водится, «ушла наверх», где детективы уже отрабатывали все возможные версии.
Ниточка потянулась к Захарову, а от него — к Левину.
Взяли обоих в августе 1994 года. Операция по задержанию была обставлена с максимальными предосторожностями. Сотрудники спецподразделения «Альфа» в костюмах химзащиты блокировали лестничную клетку старого дома на Савушкина. Левин не сопротивлялся. Когда тяжелые ботинки вынесли хлипкую дверь, он сидел на кухне и пил чай с баранками. На плите закипал эмалированный чайник. На вопрос оперативника: «Где это?» — он, как говорят, молча указал глазами на холодильник.
Там, среди банок с солеными огурцами и открытой коробки кефира, стояли несколько небольших стеклянных пузырьков из-под пенициллина с плотно притертыми пробками. Внутри плескалась маслянистая прозрачная жидкость, смертельная доза которой поместилась бы на кончике иглы. Позже экспертиза установит, что этого количества хватило бы, чтобы уничтожить все живое в радиусе нескольких городских кварталов.
Следствие по делу Левина велось в обстановке строжайшей секретности. Во-первых, власти опасались паники: одно только знание о том, что где-то существует человек, способный синтезировать «абсолютное оружие», могло дестабилизировать общество. Во-вторых, слишком многие из заказчиков были еще живы, здоровы и занимали к тому времени весьма высокие посты. Поэтому процессуальные документы шифровали, фамилию главного фигуранта в прессе не называли, а самого Левина содержали в специальном изоляторе, где были приняты беспрецедентные меры безопасности.
Но самое поразительное вскрылось на допросах. Левин, этот тихий, забитый жизнью человек, неожиданно для всех оказался крепким орешком. Он не каялся, не плакал, не просил снисхождения. На вопросы следователя он отвечал сухо, с достоинством и какой-то холодной, бесчеловечной логикой. Он говорил о себе как о профессионале, который просто делал свою работу. «Я химик, а не убийца, — повторял он монотонно. — Я создавал вещество. Как его использовали — это вопрос не ко мне и не к химии. Ньютон открыл законы механики, по которым летят пули, но разве он виноват в убийствах? Это философский вопрос». Следователи, видавшие на своем веку всякое, приходили в ужас от этого спокойного, рационального отрицания моральной ответственности. Он не был безумен, нет. Психиатрическая экспертиза признала его абсолютно вменяемым. Это была осознанная, выношенная позиция.
Пока шло следствие, мать Левина умерла в городской больнице. Ему сообщили об этом сухим тоном, ожидая хоть какой-то эмоциональной реакции. Он молчал несколько минут, потом попросил разрешения написать заявление на передачу тела для кремации и сразу же заговорил о другом: о том, что формула «фолианта» при определенной степени нагрева теряет стабильность, и он мог бы дать консультацию по безопасному уничтожению изъятых образцов. Смерть самого близкого человека не пробила его броню, а лишь подтвердила, что его внутренний мир окончательно и бесповоротно перестроился.
Суд над Левиным проходил в закрытом режиме. Опасались не столько прессы, сколько подсудимого: существовали реальные опасения, что даже с тюремной скамьи он может передать свои знания на волю, превратившись в страшного «крестного отца химической войны». В итоге ему дали пожизненное заключение с отбыванием в колонии особого режима «Белый лебедь», в одиночной камере. Захаров получил чуть меньше — двадцать пять лет строгого режима, но до этапа не дожил: его нашли мертвым в камере предварительного заключения с признаками той самой «сердечной недостаточности». Правда, зрачки у покойного были подозрительно сужены. Заказчики замели следы.
История Михаила Левина — это не просто криминальная хроника, затерявшаяся в водовороте 90-х. Это страшный портрет эпохи, в которой джинн был выпущен из бутылки и вернуть его обратно не представлялось возможным. Химик, чьи мозги должны были служить науке и обороне страны, превратил свою квартиру в филиал преисподней. И самое ужасающее заключается в том, что он не считал себя чудовищем.
Уже находясь в колонии, он в одном из редких писем, прошедших цензуру, написал бывшему коллеге: «Физика создала атомную бомбу, и мир научился с ней жить, приняв условия игры. Химия создала вещество безусловного сдерживания. Мир просто еще не готов к таким правилам. Зря они меня посадили. Рано или поздно ко мне придут за консультацией. Потому что угрозу нельзя уничтожить, изолировав ученого. Угроза — это знание, а знание неуничтожимо». Ждал ли он этого часа или просто тешил свое уязвленное самолюбие? Кто знает. Его камера в соль-илецкой тюрьме стала последней лабораторией, где он больше не проводил опытов, но мысленно, судя по всему, продолжал синтезировать миры, в которых его знания вновь обретали власть над жизнью и смертью.
Эта драма закончилась без фанфар, без громких репортажей и интервью. Государство постаралось забыть Левина, как страшный сон, вычеркнуть его имя из протоколов и оперативных сводок. Но те, кто вел расследование, знают: страна прошла по краю пропасти. И спасло нас тогда лишь то, что гениальный самоучка работал на бандитов, а не на идеологию. В противном случае масштаб трагедии мог бы быть совсем иным. А тихий, серый человечек в очках с толстыми стеклами навсегда остался мрачным символом эпохи, где наука встала на службу самому примитивному и кровавому варварству, выбрав для этого самого неожиданного исполнителя.
