Выживание в ночном Черногорске

Выживание в ночном Черногорске

В Черногорске ночь не приходит постепенно — она падает на город вместе с морским туманом, тяжелая, липкая и абсолютно глухая. Когда за спиной остается последний поворот разбитой асфальтовой дороги со стороны Балоты, а впереди, сквозь стену косого октябрьского ливня, начинают угадываться черные коробки многоэтажек, ты кожей чувствуешь, как воздух меняется. В лесах на севере пахнет прелой хвоей, мокрой корой и дымом далеких костров. Здесь, у самой кромки мертвого моря, пахнет ржавым железом, тухлыми водорослями, мокрым бетоном и старой, въевшейся в штукатурку бедой.

Я лежал в мокрой канаве вдоль железнодорожной насыпи, прижимая к груди обмотанный тряпкой старый СКС, и ждал следующей вспышки.

Молния ударила через десять секунд — далеко над заливом, расколов фиолетово-черное небо до самой воды. На долю мгновения мертвый порт вынырнул из небытия во всей своей жуткой, застывшей наготе: гигантские ржавые скелеты портовых кранов, перевернутые контейнеры у причалов, проваленные крыши складов, высокая башня пожарной части и чуть дальше, за рядами обгоревших машин на проспекте, — пятиэтажный прямоугольник центральной больницы с выбитыми глазницами окон. Гром прокатился следом, глухой и тяжелый, словно где-то за Дубками снова ударила артиллерия.

В обычную ночь ни один человек в здравом уме не полез бы в Черногорск.

Побережье давно превратилось в мясорубку. Днем на крышах промышленной зоны и в верхних квартирах панелек дежурят те, кто разучился говорить и помнит только поправку на ветер в оптическом прицеле. Ночью же на залитые водой улицы выходят зараженные — невидимые в кромешной темноте, быстрые, чующие запах пота и слышащие каждый хруст битого стекла под каблуком. В грозу же, когда дождь заглушает шаги, а одежда промокает насквозь за пятнадцать минут, к пулям и клыкам добавляется третий враг, самый тихий и безжалостный — ледяной ветер с моря, который вытягивает из тебя тепло быстрее, чем успеваешь передернуть затвор.

Но у меня не было выбора.

Шесть часов назад, в сумерках, мы с Сашкой пытались проскочить мимо старых ангаров у аэродрома в Балоте. Шли тихо, по самой кромке кустарника, надеясь забрать пару банок тушенки и уйти обратно в сторону Новоселок до того, как небо окончательно затянет тучами. Мы не увидели стрелка. Сначала раздался сухой, короткий хлопок откуда-то с северного взгорка, и Сашка рухнул в мокрую траву, схватившись за левый бок. Падая, он успел выхватить старый «Макаров» и вслепую высадил три патрона в темную стену ольшаника.

Я не стал выяснять, попал он или нет. Я просто сгреб брата за воротник куртки, полоснул ножом лямки его тяжелого рюкзака — со всеми нашими бинтами, спичками и остатками еды — и потащил его в туманную лощину, под прикрытие оврага. Пуля прошла навылет, не задев легкое, но рана оказалась рваной и грязной. Когда я дотащил его до сухого бетонного подвала в разбитой пятиэтажке на окраине Дубков, перевязал обрывком не самой чистой рубахи и разжег в углу крошечный спиртовой кубик, стало ясно: до утра он не дотянет без антибиотиков. К девяти вечера Сашку уже колотило от лихорадки. Кожа на лбу горела сухим, страшным жаром, губы потрескались, а в бреду он все звал мать и просил накрыть его вторым одеялом.

Ближайшая аптека в Комарово была вычищена до голых полок еще весной. Оставалась только больница Черногорска.

Я дождался нового раската грома, поднялся на скользкую насыпь и, пригнувшись, перебежал через ржавые рельсы в город.

Дождь хлестал по капюшону старой штормовки с таким упорством, словно пытался вбить меня обратно в землю. Ботинки мгновенно налились тяжелой ледяной водой и при каждом шаге издавали противный, чавкающий звук. Я пробирался вдоль глухой кирпичной стены склада, прижимаясь к мокрым камням, и считал повороты по памяти. Фонарик я не включал — в такой темноте даже слабый луч виден с соседней крыши за триста метров, как маяк на скале.

Город вокруг был мертв, но полон пугающих, обманчивых звуков. Где-то на проспекте со скрипом раскачивался на ветру сорванный лист кровельного железа. Из перевернутого троллейбуса на перекрестке капала вода, отбивая рваный, нервный ритм.

За углом, возле разбитой милицейской «Нивы», раздался глухой, утробный хрип.

Я мгновенно вжался в темную нишу подъезда, затаив дыхание. Пальцы на цевье карабина свело от холода. Через три секунды новая вспышка молнии на миг выхватила улицу из черноты — и в десяти шагах от меня я увидел его. Сутулая, дерганая тень в разорванной синей робе портового грузчика. Он стоял посреди лужи, нелепо вывернув голову набок, и принюхивался к дождю. Потом с коротким, булькающим ворчанием заковылял вдоль брошенных машин в сторону набережной.

Я выждал полминуты, пока его шаркающие шаги не растворились в шуме ливня, и скользнул через дорогу, к сине-белому фасаду больницы.

Парадный вход был завален ржавыми больничными каталками и обломками бетона еще с первых дней эвакуации, когда люди в панике пытались штурмовать приемный покой. Я обошел здание по мокрому, заросшему высокой крапивой двору и нашел узкое разбитое окно на первом этаже со стороны старого гаража скорой помощи. Стряхнув рукавом острые зубы стекла с рамы, я перекинул ноги внутрь и мягко спрыгнул на кафельный пол.

Темнота внутри больницы оказалась куда страшнее уличной.

Снаружи хотя бы иногда сверкали молнии, а небо, пусть и черное от туч, давало глазу слабую границу между крышами и пустотой. Здесь же царила плотная, слепая, безвоздушная бездна. Воздух застыл — тяжелый, ледяной, пропитанный въевшимся запахом хлорки, мокрой штукатурки, пролитого йода и сладковатой, тошнотворной гнили, от которой хотелось зажать нос.

Я вытащил из кармана маленький налобный фонарик, стекло которого еще с прошлого месяца заклеил двумя слоями красного целлофана от старой пачки сигарет. Тусклый, кроваво-красный кружок света упал на пол, едва доставая на пять шагов вперед, но не пробивая заколоченные окна наружу.

Регистратура была пуста и разгромлена. Под ногами хрустели рассыпанные медицинские карточки, битые ампулы и обломки пластиковых лотков. Полки в процедурной на первом этаже зияли мертвой пустотой — только несколько пустых коробок из-под бинтов, сломанный тонометр и старый окровавленный халат, брошенный в углу. Кто-то побывал здесь недавно: на пыльном линолеуме еще не успели высохнуть темные, грязные следы тяжелых подошв, уходящие наверх, к лестнице.

Сердце неприятно екнуло. Если здесь уже прошли мародеры час назад, значит, шансов найти хоть одну таблетку почти нет. Но уйти с пустыми руками означало вернуться в Дубки и до утра слушать, как задыхается мой брат.

Я перехватил карабин за спину — в узких коридорах длинный ствол только мешает — и взял в правую руку «Макаров» с шестью патронами в магазине, а в левую — тяжелый охотничий нож. Бесшумно, ступая на носки, чтобы не хрустеть стеклом, я поднялся на второй этаж.

Коридор тянулся направо и налево, темный и длинный, как ствол огромного ружья. Половина дверей была распахнута настежь. Я заглянул в первую палату — пусто, только перевернутые железные кровати и лужа дождевой воды под выбитым окном. Вторая палата — грязный матрас и пара пустых банок из-под сардин. Ординаторская — вывернутые ящики стола, разбитый монитор, пара бесполезных пакетов с физраствором.

Отчаяние начало сжимать горло холодными пальцами. Зубы сами собой стукнулись друг о друга — я начинал замерзать по-настоящему. Мокрая куртка тянула плечи вниз, а ледяной пот стекал вдоль позвоночника.

В самом конце коридора оставалась последняя дверь — узкая, обитая тонким жестяным листом, с облупившейся табличкой «Старшая медсестра. Склад». Замок был сломан, но саму дверь перекосило от сырости и намертво заклинило в косяке — видимо, те, кто лазил здесь раньше, дернули ручку, решили, что заперто, и не стали шуметь.

Я убрал пистолет за пояс, вставил широкое лезвие ножа в щель между косяком и дверью, навалился плечом — дерево жалобно застонало, скрипнуло и с сухим, пугающе громким щелчком поддалось.

Я замер на пять секунд, прислушиваясь. Снизу, с первого этажа, не донеслось ни звука. Только гром снова ударил над городом, сотрясая остатки стекол в рамах.

Внутри тесной кладовки стоял железный шкаф с разбитой стеклянной дверцей. Луч красного фонаря скользнул по полкам. Вата, ржавые ножницы, грязные марлевые повязки, пустые картонные упаковки… Я уже готов был глухо выругаться, когда пальцы, шарившие в самом дальнем углу нижней полки, за опрокинутой эмалированной миской, наткнулись на гладкую, прохладную фольгу.

Я вытащил находку на свет.

Один наполовину начатый блистер тетрациклина. Четыре целые желтоватые таблетки в неповрежденных ячейках. А рядом, закатившись в угол, блеснула тонкая стеклянная ампула морфина и запечатанный одноразовый шприц.

В груди на мгновение стало жарко и тесно от дикого, почти звериного облегчения. Четыре таблетки. Если Сашка начнет пить их через час, жар спадет к полудню. Он выживет.

Я бережно, дрожащими пальцами спрятал блистер и ампулу в сухой внутренний карман куртки, застегнул молнию и шагнул обратно в коридор.

Он ждал меня прямо за косяком.

Я не услышал его шагов за собственным тяжелым дыханием и шумом грозы. Сначала в красный луч фонаря вынырнуло изуродованное, серое, перемазанное запекшейся кровью лицо с вытаращенными белыми глазами, а в следующую долю секунды дикий, раздирающий барабанные перепонки визг ударил прямо в упор, и тяжелое тело в мокром белом халате сбило меня с ног.

Я рухнул спиной на битое стекло. Фонарик сорвался с головы, ударился о стену и погас, погрузив коридор в абсолютный, кромешный мрак.

Зараженный навалился сверху всей своей костлявой, неестественно сильной тушей. Его ледяные, с ободранными ногтями пальцы вцепились мне в горло, а зубы клацнули в дюйме от моей щеки, обдав лицо тошнотворной вонью гнили и крови. Выстрелить — значило подписать себе приговор: на звук «Макарова» сюда через тридцать секунд сбежится вся улица.

Я перехватил его запястье левой рукой, чувствуя, как острые ногти полоснули по моему предплечью, разрывая рукав и кожу до жгучей боли. Но правая рука все еще сжимала нож. Извернувшись на скользком полу, я уперся коленом ему в живот, оттолкнул на пару дюймов и дважды, со всей злостью и страхом, всадил сталь ему под нижнюю челюсть, вверх.

Тварь дернулась, издав короткий, булькающий хрип, и тяжело, безжизненно обмякла прямо на мне.

Я сбросил мертвое тело на пол, откатился в сторону, судорожно глотая воздух. На ощупь нашел в темноте разбитый фонарик — стекло треснуло, корпус развалился на две половины, диод больше не горел. Внизу, на первом этаже, уже зашумело: предсмертный визг зараженного разбудил остальных. По ступеням зашлепали быстрые, неровные шаги, захрипели голодные глотки.

Я вскочил, перемахнул через труп и вслепую бросился к противоположному концу коридора, где сквозь выбитую раму пожарного выхода серой полосой угадывался ливень. Выбил ногой прогнившую створку, выскочил на скользкую, ржавую железную лестницу снаружи здания и кубарем скатился вниз, в темный переулок за больницей, прежде чем тени наверху успели выбежать на площадку.

Через двадцать минут я понял, что не дойду до Дубков.

Я забился в узкий проход между гаражами и старой кирпичной стеной на окраине промышленного квартала, недалеко от железнодорожного депо, и прижался спиной к мокрому камню. Меня трясло так сильно, что ствол СКС мелко, предательски стучал по металлической пуговице разгрузки. Зубы выбивали частую, неуправляемую дробь. Порез на левом предплечье, наспех перетянутый грязным бинтом, тупо ныл, но куда страшнее был холод — глубокий, костяной, пробравшийся до самого сердца. Пальцы на руках стали белыми и деревянными; я попробовал достать пистолет и понял, что едва чувствую спусковую скобу.

До Дубков оставалось километра три в гору, по раскисшей глине, под пронизывающим ветром, в полной темноте и без фонаря. Если я пойду сейчас, я просто упаду где-нибудь на подъеме, усну в мокрой траве — и к рассвету Сашка останется в своем подвале совсем один. Мне нужно было двадцать минут сухости. Хотя бы немного тепла, чтобы согреть руки, отжать свитер и дождаться, пока пройдет самый лютый шквал.

Спички в моем кармане отсырели еще на насыпи, а зажигалка осталась в рюкзаке брата под Балотой.

Я заставил себя подняться на деревянные ноги и побрел вдоль рельсов товарной ветки, ища сухой вагон или целую сторожку, где можно переждать бурю. Гроза немного отступила к морю, но дождь все еще лил ровной, тяжелой стеной.

И тут я остановился, не веря собственным глазам.

В пятидесяти метрах впереди, за ржавым остовом старого тепловоза, стояла небольшая приземистая диспетчерская из красного кирпича. Все ее окна были наглухо заколочены старыми досками и листами жести. Но в одной из узких вертикальных щелей между досками, едва заметный сквозь пелену дождя, дрожал теплый, живой, оранжевый огонек.

А над самой крышей, мгновенно растворяясь в черном небе и дожде, тянулась тонкая, почти невидимая струйка дыма.

Костер. В Черногорске. В полночь.

Мой мозг, вымуштрованный двумя годами жизни в Чернаруси, мгновенно взвыл тревогой. Ловушка. Ни один нормальный выживший не жжет огонь в портовом городе. Дым пахнет за двести метров, свет пробивается сквозь щели — это верная смерть, приглашение для всех бандитов побережья. Либо там сидит целая группа, которой плевать на всех, потому что у них на входе стоит пулемет, либо это приманка для таких вот замерзших идиотов, как я.

Я должен был развернуться и уйти в темноту.

Но в этот момент ветер снова рванул с залива, пробивая мокрую ткань до самых ребер, и перед глазами поплыли черные круги. Я почувствовал, как слабеют колени. Вторая мысль пришла сразу следом: а что, если там один человек? Такой же загнанный, промокший бедолага, которому просто некуда деваться?

Я медленно, шаг за шагом, обошел тепловоз, ступая по гравию так тихо, как позволяли онемевшие ноги. Приблизился к глухой стене диспетчерской и приник глазом к узкой щели в ставне.

Внутри была одна тесная, закопченная комната. Никакого отряда. Никакого пулемета.

Прямо в старой, полуразрушенной кирпичной печи-голландке, устроенной так, чтобы пламя не било прямо в щели, весело и ровно горели сухие обломки деревянных ящиков. От одного вида этого оранжевого тепла у меня едва не перехватило горло. На старом перевернутом ведре перед печкой, спиной к двери и боком к моему окну, сидел одинокий мужчина.

Лет сорока пяти, худощавый, с жесткой седеющей щетиной и глубокими, усталыми морщинами вокруг темных глаз. На нем была потертая темно-зеленая брезентовая куртка с оторванным карманом, а рядом, на кирпичах у огня, парили снятые тяжелые сапоги и мокрые шерстяные носки. На коленях у него, стволами в пол, лежала старая, потертая горизонтальная двустволка ИЖ-43. Свободной рукой он лениво помешивал маленькую закопченную жестяную кружку, пристроенную на краю углей. Пахло дымом, сосновыми щепками и горячей водой.

Никого больше в комнате не было. Только в темном углу, за его спиной, валялся какой-то набитый рюкзак и старый спальный мешок.

Я медленно отступил на шаг, собираясь решить — стучать, уходить или зайти с оружием наготове, — и моя онемевшая левая нога поехала на скользком, мокром куске шифера под стеной.

Хрясь.

Звук оказался негромким, но в тишине за стеной мгновенно оборвался тихий перезвон ложки о жесть. Огонь в щели заслонила тень. А через две секунды из-за приоткрытой железной двери за углом донесся спокойный, чуть хрипловатый, удивительно неторопливый мужской голос:

— Не стой под дождем, парень. Я слышал, как ты кашлянул еще у тепловоза. Заходи на свет — или уходи в лес. Только не дергайся, у меня в стволах картечь.

Я замер. Уйти я уже не мог — спиной к человеку с двустволкой на открытом гравии не убежишь.

Я поднял СКС так, чтобы ствол смотрел в землю, но палец лег на скобу, и медленно вышел из-за угла к приоткрытой двери.

— Один? — спросил я хрипло, с трудом разжимая сведенные холодом губы.

— Один, — отозвался голос изнутри. — Заходи, не выстужай. Ствол в пол, как держишь. У меня тоже в пол. Начнешь стрелять в Черногорске — через минуту нас обоих доедят те, кто сейчас бродит у вокзала. Тебе это надо?

— Не надо.

Я переступил высокий железный порог и толкнул дверь спиной, закрывая ее от ветра.

Волна сухого, живого тепла ударила мне в лицо с такой силой, что я едва не зашатался. Внутри было тихо, пахло горячим деревом, мокрой шерстью и старым табаком. Хозяин огня действительно не целился в меня — он сидел на своем ведре в трех метрах от двери, держа двустволку поперек коленей, но его правая рука лежала ровно на шейке приклада.

— Садись вон на тот ящик, — кивнул он на пустой деревянный короб с противоположной стороны печки. — Суши лапы. Вид у тебя такой, будто ты вплавь из Электрозаводска добирался.

Я не стал выпускать карабин из рук, но опустился на ящик, пристроив приклад между коленями, и протянул синие, трясущиеся ладони к открытой топке. Жар обжег пальцы тысячами крошечных иголок. Над моей мокрой курткой тут же поплыл густой белый пар.

— Глеб, — коротко представился мужчина, не сводя с меня внимательного, оценивающего взгляда.

— Виктор, — ответил я после короткой паузы.

— Смелый ты, Виктор, или совсем отчаянный, раз пошел в Черно ночью, — Глеб осторожно снял щипцами из проволоки черную жестяную кружку с углей, подул на нее и спокойно подвинул ее ко мне по бетонному полу носком ноги. — Пей. Просто кипяток, без чая, но изнутри прогреет быстрее огня. Отравы нет — я сам оттуда хлебал минуту назад.

Я помедлил секунду, глядя ему в глаза. В Чернаруси доброта почти всегда имеет второе дно. Но в лице Глеба не было ни хитрого прищура мародера, ни нервной суеты новичка. В нем была какая-то странная, глубокая, почти пустая усталость человека, которому больше незачем притворяться.

Я подхватил горячую кружку онемевшими пальцами, прижал к ладоням, а потом сделал осторожный, обжигающий глоток. Вода отдавала дымом и ржавым железом, но по груди мгновенно разлилась спасительная, живая теплота. Дрожь начала отступать.

— А ты сам-то чего здесь костер развел? — спросил я, ставя кружку на край кирпичей. — В трехстах метрах от пожарки. Жить надоело?

Глеб криво, без всякого веселья усмехнулся. Его кожа в оранжевом свете огня показалась мне странно серой, а на лбу, несмотря на прохладу у двери, блестели мелкие капли липкого пота.

— Труба у этой печки выходит в старый дымоход депо, — тихо ответил он. — Дым по дождю стелется, никто его не учует. А если и придет кто… — он лениво пожал плечами, — да и черт с ним. Надоело по кустам в грязи прятаться, Виктор. Хотел хоть одну ночь провести в тепле, как человек, а не как загнанный волк.

— Откуда идешь? — я внимательно смотрел на него, чувствуя, как с возвращением тепла возвращается и привычная, острая настороженность.

— С запада, — коротко бросил он, подкидывая в печку тонкую сухую щепку. — С побережья. Хотел дойти до больницы, да ноги подвели. Темно слишком стало, и гроза накрыла.

У меня внутри что-то едва заметно царапнуло. С запада. Хотел дойти до больницы.

— Там уже пусто, — соврал я автоматически, чувствуя, как внутренний карман с четырьмя таблетками тетрациклина словно стал тяжелее на килограмм. — Я оттуда. Все вынесли подчистую. Ни бинтов, ни лекарств.

Глеб не стал спорить. Он лишь медленно, как-то очень горько кивнул, глядя в огонь.

— Я так и думал, — прошептал он. — В этом мире вообще скоро ничего не останется, кроме свинца да гнилых консервов. Два дня назад у меня в Электрозаводске группу перебили. Трое парней, мы с ними всю зиму в Старом Соборе пересидели. А спустились к берегу за солью и фильтрами — и нас прямо на выходе из школы срезали с крыши. Без предупреждения, без «стой, кто идет». Просто положили всех в грязь, как собак, ради пары обойм. Я один ушел. С тех пор, знаешь… как в тумане иду. Каждая тень в кустах кажется врагом.

Он потянулся свободной рукой в темноту за своей спиной, чтобы достать из кармана рюкзака сухое полено. Движение вышло неловким, резким — он едва слышно зашипел сквозь зубы, дернув плечом, и задел свой походный мешок. Рюкзак завалился набок. Из незастегнутого бокового кармана с глухим металлическим стуком выкатилась на бетон старая, мятая зеленая фляга-термос и остановилась ровно в полосе яркого оранжевого света от печки.

Я опустил взгляд на этот термос — и все тепло, которое только что согрело мою кровь, мгновенно превратилось в жидкий лед.

На облупившемся зеленом боку стали, ровно под крышкой, белела неровная, выцарапанная гвоздем картинка: три кривые елки и две буквы — «С. К.».

Сашкин термос. Он сам выцарапал эти елки ножом на привале под Зеленогорском месяц назад, когда мы сушили носки в охотничьей сторожке. Я своими руками клал этот термос в боковой карман его рюкзака сегодня утром, перед тем как мы вышли к Балоте.

Время в тесной кирпичной комнате остановилось.

Я не стал тянуться к длинному СКС. Моя правая рука скользнула к поясу быстрее, чем успела сработать мысль. Короткий, сухой щелчок предохранителя «Макарова» прозвучал в тишине громче раската грома.

— Не шевелись! — выдохнул я, вскидывая пистолет точно в центр груди Глеба. — Руки от ствола! Медленно, сука, наверх, иначе я разнесу тебя прямо здесь!

Глеб замер.

Он не дернулся к своей двустволке. Даже не вздрогнул. Его темные глаза медленно опустились на выкатившийся зеленый термос, потом поднялись на мое перекошенное от ярости лицо — и в них не мелькнуло ни страха, ни злобы. Только какая-то страшная, бездонная, почти спокойная покорность.

Он очень медленно, осторожно разжал пальцы, позволяя двустволке с глухим стуком сползти с его колен на пол, и поднял пустые ладони на уровень плеч.

— Так это вы двое были у ангаров в Балоте, — тихо, без всякого удивления произнес он.

— Это был мой брат! — мой голос сорвался на хрип, палец дрожал на спусковом крючке. — Ты стрелял в него из кустов, как крыса! Мы даже оружия на тебя не поднимали! Ему девятнадцать лет, тварь! Он сейчас в подвале в Дубках кровью исходит и горит от заражения, пока ты тут греешься и пьешь из его термоса!

Я шагнул вперед, сокращая расстояние до двух метров. Огонь за моей спиной плясал, бросая на стены наши огромные, уродливые тени. Еще миллиметр нажима — и всё кончится. Справедливо. Просто. По законам Чернаруси.

— Стреляй, если станет легче, — глухо сказал Глеб, не отводя взгляда от черного зрачка ствола. — Я не буду врать тебе и просить пощады. Да, это был я. Я сидел в кустах у взлетки с утра. Видел, как двое в камуфляже идут к ангарам, где я прятал свой мешок. После Электрозаводска у меня в голове всё переклинило — я решил, что это те же ублюдки пришли по мою душу. Выстрелил первым, как все здесь делают.

— И потом спокойно обобрал его рюкзак!

— Мне нужны были бинты, — так же ровно ответил Глеб.

Он очень медленно, предупреждая меня взглядом, опустил левую руку и распахнул полы своей потертой зеленой брезентовой куртки.

Я замер. Ствол «Макарова» в моей руке на секунду дрогнул.

Под расстегнутой курткой, поверх грязного свитера, вся правая сторона его живота и ребер была туго обмотана старой, насквозь пропитанной темной, почти черной кровью и сукровицей тряпкой. Даже на расстоянии двух шагов я вдруг уловил тот самый сладковатый, тяжелый, невыносимый запах начинающегося сепсиса — точно такой же, какой стоял в сыром подвале в Дубках.

— Твой брат хорошо стреляет вслепую, Виктор, — с горькой, слабой усмешкой прошептал Глеб, снова запахивая куртку, чтобы не мерзнуть. Его плечи вдруг крупно задрожали от приступа лихорадки, который он всё это время сдерживал из последних сил. — Один из тех трех патронов достал меня прямо сквозь ветки. Прошел низко, зацепил кишки или край печени, не знаю. Я дополз до вашего брошенного рюкзака, когда вы ушли в туман, надеялся найти там антибиотики или хоть чистые перевязки… а там были только сухие спички, пара банок да этот термос.

В комнате стало страшно тихо. Слышно было только, как трещит сухая сосна в печке и как снаружи, понемногу стихая, шуршит по крыше осенний дождь.

— Я пошел в Черно за лекарствами, — продолжал Глеб, и голос его стал совсем тихим, прерывистым. — Думал, дотяну до больницы. Но на полпути понял, что ноги уже не держат. Огонь развел, потому что замерзать с пулей в животе слишком погано. Ты сказал, что больница пуста. Ну значит… круг замкнулся, парень. Твой брат отомстил мне еще там, в Балоте.

Я стоял перед ним с пистолетом в вытянутой руке, и вся моя слепая, горячая ярость вдруг схлынула, оставив после себя холодную, звенящую, невыносимую пустоту.

Я смотрел на этого человека — седого, измотанного, умирающего от той же самой грязной пули и того же самого страха, который заставлял нас с Сашкой каждый вечер спать по очереди, не выпуская из рук ружья. Он не был чудовищем из страшных баек. Он не был садистом с побережья. Он был просто еще одним сломанным человеком, которого Чернарусь пережевала и выплюнула в грязь, заставив стрелять в тень раньше, чем она успеет заговорить.

А в моем внутреннем кармане лежали четыре желтые таблетки тетрациклина.

Всего четыре. Ровно на один полный курс, чтобы вытащить Сашку. Если я разделю их пополам — двух таблеток может не хватить никому, и умрут оба. Я не мог отдать ему антибиотики. Даже если бы захотел — между жизнью моего брата и жизнью чужого человека, который сам нажал на спуск в Балоте, не было никакого выбора.

Я медленно опустил пистолет и поставил его на предохранитель.

Глеб удивленно моргнул, глядя на меня мутными от жара глазами.

— Что? Не будешь стрелять?

— Патроны жалко, — глухо ответил я, сам не веря, что мой голос звучит так спокойно. — Да и ты сам сказал — в Черногорске на выстрел сбежится вся улица.

Я подошел, наклонился и поднял с бетонного пола Сашкин мятый зеленый термос. Забрал из расстегнутого рюкзака Глеба коробок сухих спичек, завернутый в вощеную бумагу, — наш коробок, который он забрал у ангаров, — и сунул в карман.

Потом я на мгновение замер у огня. Рука сама скользнула во внутренний карман куртки.

Пальцы нащупали блистер с тетрациклином — и прошли мимо. Вместо него я вытащил тонкую стеклянную ампулу морфина и запечатанный одноразовый шприц, которые подобрал в той темной кладовке на втором этаже больницы.

Я осторожно положил стекло и шприц на теплый край кирпичной печи, прямо рядом с его черной жестяной кружкой.

Глеб опустил взгляд на ампулу. На его сером, измученном лице вдруг дрогнул мускул. Он долго молчал, глядя на маленький прозрачный цилиндр, в котором не было спасения, но было единственное милосердие, оставшееся в этом мертвом мире — возможность уйти без боли.

— Значит, в больнице все-таки не всё вынесли, — очень тихо произнес он.

— Там хватило только на одного, — честно ответил я, закидывая ремень СКС на плечо. — Ты и сам понимаешь, кому они нужнее.

Глеб медленно кивнул. Никакого упрека. Никакой злости.

— Вытащи его, Виктор, — хрипло попросил он, снова глядя в догорающие угли. — Уходите от побережья. Идите далеко на север, за Североград, к самым лесам. Здесь, у моря, уже не осталось живых. Одни призраки.

Я ничего не ответил. Просто подкинул в печку два последних сухих обломка доски из угла — чтобы огня ему хватило до самого рассвета, — толкнул тяжелую железную дверь и снова шагнул в черную ночь Черногорска.

Гроза уходила в море.

Дождь почти стих, превратившись в редкую, холодную морось, а на самом краю восточного неба, за далекими трубами Электрозаводска, сквозь рваные свинцовые тучи уже едва угадывалась мутная, бледная полоска будущего рассвета.

Я шел быстро, огибая окраину промышленного района и поднимаясь вверх по мокрому, поросшему кустарником склону в сторону Дубков. Одежда снова намокла, но внутри больше не колотило — тепло того чужого костра и стакана горячей воды дало мне ровно столько сил, сколько было нужно для последнего рывка. В одном кармане надежно, сухо лежала фольга с четырьмя таблетками, в другом тяжело бился о бедро Сашкин помятый зеленый термос.

На самом гребне холма, прежде чем нырнуть в серый туман между разрушенными панельками, я невольно остановился и обернулся назад.

Далеко внизу, у черной воды залива, лежал мертвый Черногорск — мокрые крыши, покосившиеся краны, темный силуэт больницы и бесконечные пустые улицы. Ни одного огонька. Ни одного дымка над старой кирпичной диспетчерской у железнодорожного депо — дождь и рассветная дымка стерли всё без остатка. Ни одного выстрела не нарушило утреннюю тишину.

Я поправил ремень карабина, глубже вдохнул ледяной, чистый предрассветный воздух и быстро зашагал к знакомому бетонному подвалу, где меня ждал брат. В Чернаруси легко привыкнуть к темноте, легко научиться убивать зараженных и считать последние патроны. Гораздо труднее — уйти от чужого костра и не оставить там остатки самого себя.

Комментарии: 0