В Черноруси у любой вещи есть две цены. Первая — та, которую ты платишь в первые два часа после того, как тебя выбросило на холодную прибрежную гальку в мокрых кедах и рваной футболке: тогда за коробок отсыревших спичек, тупой кухонный нож или горсть сухого молока ты готов зубами перегрызть глотку любому встречному. Вторая цена открывается позже, когда за твоей спиной уже висит потертый «Винторез» или «Мосинка», карманы разгрузочного жилета оттягивают полные магазины, а в котелке булькает горячий олений жир. В такие дни ты понимаешь, что патроны не греют спину по ночам, а самая дорогая валюта на этом проклятом берегу — не армейский тушняк и не прицел ночного видения, а чье-то живое, преданное дыхание у твоих сапог, которое не даст тебе получить пулю в затылок во сне.
Мне мой напарник стоил ровно одной банки консервированных персиков. И если бы в тот сырой октябрьский полдень в Солнечном я пожадничал и сожрал эти четыреста граммов сладкого сиропа сам, мои кости уже давно обглодали бы лисы где-нибудь в овраге под Долиной.
В то утро Солнечный умирал от сырости.
Я спустился с лесистого гребня сопки к крайним домам прибрежного поселка около десяти утра, но солнца не было и в помине. Со стороны Зеленого моря полз такой плотный, вязкий, пахнущий гнилыми водорослями и мазутом туман, что крыши соседней фабрики на юге растворялись в белесой мгле уже в ста шагах.
Шел мой второй день на этом берегу. Я был еще полуголым по меркам севера, но уже не безнадежным: поверх водолазки на мне сидела промасленная синяя штормовка дорожного рабочего, на ногах — поношенные, но крепкие кожаные берцы, снятые вчера с какого-то мертвого бедолаги у железнодорожного переезда, а за плечом на брезентовом ремне висела старая двустволка БК-43 с четырьмя патронами свинцовой картечи в кармане.
Но главная беда скреблась изнутри, под самыми ребрами.
Со вчерашнего вечера у меня во рту не было ни крошки, кроме двух горстей мелкого лесного шиповника и глотка мутной воды из лесного ручья, которую пришлось обеззараживать последней таблеткой хлора. Желудок сводило тупой, выкручивающей судорогой; перед глазами при каждом резком подъеме с корточек начинали плавать серые мушки, а пальцы на шейке ложа двустволки мелко дрожали от падения сахара в крови. Значок голода в моем внутреннем чутье давно мигал тревожным багровым светом: еще час-полтора такой прогулки под ледяной моросью — и я начну терять сознание прямо на ходу.
Обыскивать прибрежные деревни днем — занятие неблагодарное: все дома вдоль главного шоссе обычно вычищены до последней нитки еще на рассвете. Но у меня оставалась надежда на крайний северный проулок у лодочных сараев, куда редко заглядывали спешащие на север вглубь карты бродяги.
Пригнувшись к мокрому, почерневшему от времени штакетнику и держа палец на спусковой скобе двустволки, я перемахнул через калитку крайнего деревянного дома с зелеными ставнями.
В огороде на грядках не осталось даже гнилых кабачков. В сенях валялась пустая картонная коробка из-под хлопьев и рваная тряпка. Но когда я толкнул скрипучую дверь в маленькую темную спальню и заглянул на верхнюю полку платяного шкафа, куда поленились залезть предыдущие гости, сердце мое радостно екнуло.
В глубине полки, за пустой стеклянной банкой, стояла высокая, совершенно целая жестяная банка консервированных персиков в густом сахарном сиропе. На желтой этикетке сбоку румянились два пухлых оранжевых плода, а сама банка весила добрый фунт — чистые углеводы, глюкоза и вода в одном флаконе!
Я сгреб находку обеими руками, прижал к груди, как родную, и тут же вытащил из ножен на ремне свой верный разделочный нож, чтобы немедленно, прямо здесь, у шкафа, вспороть крышку и выпить этот божественный сироп залпом.
Острие ножа уже пробило жесть с тихим, аппетитным шипением вышедшего воздуха, и в сырую, пахнущую плесенью комнату брызнул такой густой, невозможный в этом мертвом мире аромат южного лета, меда и спелых фруктов, что у меня потемнело в глазах от голодного спазма.
И в эту самую секунду снаружи, из-под дощатого пола пристроенного к дому дровяного сарая, раздалось тихое, прерывистое, судорожное сопение.
Я мгновенно замер, зажав ладонью пробитую крышку банки, чтобы не булькнул сироп, и бесшумно переложил нож в левую руку, а правой снял с плеча двустволку.
Звук повторился:
Хр-р-ф… скул-скул… уф-ф…
Это был не зараженный. Зараженные не скулят так тонко, с такой обреченной, почти детской тоской в голосе, и никогда не прячутся под полом сараев.
Держа стволы наготове, я вышел через заднюю дверь сеней во внутренний дворик, заросший высокой мокрой крапивой, и подошел к покосившемуся дровянику. Внизу, у самого фундамента, две нижние сосновые доски обшивки были выломаны, открывая узкий черный лаз под сарай. На раскисшей глине перед лазом виднелись свежие, размытые дождем отпечатки крупных собачьих лап и бурые, почти черные капли запекшейся крови.
Я опустился на одно колено в мокрую траву в трех шагах от дыры и заглянул в темноту подполья.
Из черноты, пахнущей старой прелой соломой, крысами и мокрой псиной, на меня уставились два глаза.
Янтарно-карие, огромные на исхудавшей, заострившейся морде, они светились в полумраке лихорадочным, затравленным блеском. Под полом сарая, забившись в самый дальний угол между кирпичными столбиками фундамента и положив голову на вытянутые передние лапы, лежал крупный, годовалый кобель восточноевропейской овчарки чепрачного окраса.
Лежал он страшно: его некогда мощные, широкие бока провалились так глубоко, что под свалявшейся от грязи и репьев черно-серой шерстью можно было пересчитать каждое ребро, как на стиральной доске. Левое ухо стояло прямо, а правое было рассечено старым, уже зарубцевавшимся шрамом и чуть клонилось набок. Но хуже всего была его правая задняя лапа: выше скакательного сустава бедро пса было туго, в три витка перетянуто обрывком ржавой колючей проволоки — видимо, он день или два назад на полном ходу влетел в старое заграждение у фабрики, вырвался с мясом, но кусок проволоки намертво затянулся узлом вокруг ноги, впившись шипами в кожу и лишив его возможности охотиться.
Увидев в проеме человека с оружием в руках, пес не попытался отползти — дальше отползать было некуда, за спиной была каменная кладка. Он лишь слабо, из последних сил приподнял голову, глухо, хрипло зарычал из самой глубины пустой груди и чуть обнажил белые клыки, показывая, что даже умирающим даром свою шкуру не отдаст.
Но тут ветер качнул воздух от моих рук в сторону лаза.
Запах открытой банки сладких персиков долетел до его сухих, потрескавшихся черных ноздрей.
И вся грозная, отчаянная ярость овчарки рассыпалась в одно мгновение. Клыки спрятались, рычание оборвалось на жалком, судорожном вздохе; пес шумно, прерывисто потянул носом воздух, сглотнул вязкую голодную слюну, и его уцелевшее левое ухо виновато, по-щенячьи прижалось к черепу. Он смотрел не на мое лицо и не на стволы ружья — он смотрел только на желтую жестяную банку в моей левой руке.
В голове у меня за секунду пронеслись два совершенно противоположных расчета.
Первый был голосом холодного, прагматичного выживальщика Черноруси: «Закрой банку пальцем, развернись и уходи. Или добей его ножом, чтобы не мучился, — это два куска мяса и шкура. Ты сам еле стоишь на ногах от голода, у тебя мигает красным энергия, до ближайшей деревни в глубине карты четыре километра в гору. Если ты сейчас отдашь ему единственную еду, ты сам свалишься в обморок на перевале, а раненая собака в этом мире — только лишний шум, демаскировка и вечный нахлебник».
Но я смотрел в эти янтарные глаза в темноте подполья. В них не было подлости людей, которые кричат тебе на берегу «Дружелюбный, не стреляй!», а через секунду бьют кастетом в висок, пока ты пьешь из колонки. В них была только честная, прямая до конца собачья душа, которую бросили умирать в этом сошедшем с ума мире.
— Да чтоб тебя черти взяли, серый… — тихо выдохнул я, и внутри меня что-то окончательно оттаяло.
Я повесил двустволку обратно за плечо, сел прямо в мокрую глину перед лазом, дорезал ножом крышку банки до конца и отогнул острый жестяной край внутрь, чтобы пес не порезал язык.
Позволив себе сделать лишь один-единственный маленький глоток густого сладкого сиропа через край — просто чтобы унять дрожь в пальцах и смочить пересохшее горло, — я достал кончиком ножа одну золотистую половинку персика и положил ее на чистый плоский камень у самого входа в подполье.
— На, ешь, бедолага, — негромко, самым спокойным голосом, на какой только был способен, сказал я и отодвинулся на полметра назад, положив руки ладонями вверх на колени. — Я не трону. Ешь давай.
Пес долго не верил. Он переводил взгляд с оранжевого кусочка на камне на мои открытые ладони, ожидая удара или подвоха. Потом голод пересилил: скуля от острой боли в стянутой проволокой задней лапе, он медленно, на брюхе пополз вперед из темноты лаза, высунул голову наружу, осторожно взял губами персик с камня и проглотил его целиком, даже не жуя.
Я не шевелился. Тогда я достал из банки второй кусок и положил его уже ближе — на носок своего кожаного берца.
Овчарка выползла из-под сарая наполовину, шумно выдохнула мне в колено горячим воздухом и аккуратно, стараясь не задеть зубами кожу ботинка, слизнула вторую дольку. А после этого я просто поставил открытую банку с оставшимися четырьмя персиками и полустаканом густого сахарного сиропа на землю прямо между своих ступней.
Пес вылез из дыры полностью, припадая на искалеченную заднюю ногу, уткнулся мордой в банку и за минуту вылизал ее с таким жадным, счастливым звоном жести о камни, что внутри не осталось ни единой сладкой капли — металл блестел, будто его отполировали пастой.
Закончив, он поднял голову, облизнул черный, сразу ставший влажным и живым нос, посмотрел мне прямо в глаза и вдруг тяжело, доверчиво положил свою большую лобастую голову мне прямо на колено, тихонько вздохнув всей грудью.
— Ну вот и познакомились, — усмехнулся я, осторожно почесав его за левым, целым ухом, отчего пес блаженно прикрыл глаза. — Будешь Бек. Коротко и ясно, чтобы в лесу лишнего шума не поднимать. А теперь терпи, брат: будем твою ногу чинить, иначе мы с тобой отсюда далеко не уйдем.
Я боялся, что когда начну разматывать впившуюся в воспаленное мясо колючую проволоку, он от боли полоснет меня клыками по руке. На всякий случай я снял с шеи свой старый трикотажный шарф-бафф и хотел было нетуго перехватить ему морду, но Бек будто понял всё без слов: он только сильнее уткнулся носом мне под мышку, в промасленный рукав штормовки, и замер, мелко дрожа всем телом.
Подцепив узел проволоки обухом своего тяжелого разделочного ножа и уперев острие в деревянную чурку, я с силой провернул клинок как рычаг. Ржавая стальная нить с сухим треском лопнула!
Пес коротко, глухо вскрикнул мне в куртку, его челюсти судорожно сжались на ткани моей рукава, но кожу моей руки он не прикусил даже на миллиметр.
Я быстро размотал и вытащил шипы из неглубоких, но сильно натертых ранок на его бедре, промыл порезы остатками чистой воды из своей фляги и плотно, в четыре тугих оборота перевязал лапу половиной своего последнего стерильного бинта, закрепив конец узлом так, чтобы повязка не сползала при ходьбе.
Едва давление железной петли исчезло и в лапу вернулась нормальная кровь, Бек осторожно поднялся на ноги, попробовал наступить на перевязанную заднюю лапу — раз, другой, — встряхнулся всем своим крупным, жилистым телом от носа до кончика хвоста и коротко, благодарно лизнул меня шершавым языком в запястье.
Персики сработали: глюкоза дала ему первый толчок сил, но нам обоим теперь позарез нужно было настоящее мясо и укрытие от начинающегося дождя.
Глава вторая: Облава в тумане и тихая охота
Мы выходили из Солнечного по верхней улице вдоль опушки леса, и уже через десять минут я понял, какое невероятное сокровище приобрел за одну жестяную банку консервов.
В одиночку в густом тумане человек слеп и глух: ты идешь от забора к забору в постоянном напряжении, прислушиваясь к каждому скрипу ветки и рискуя нос к носу столкнуться за углом сарая с зараженным.
Бек шел в трех шагах впереди меня по левую руку, чуть прихрамывая на перевязанную лапу, но совершенно бесшумно ступая мягкими подушечками по мокрой траве. Ему не нужно было видеть врага глазами — его чуткий нос и высокое ухо сканировали туман на сто метров вперед лучше любого армейского тепловизора.
У крайнего двухэтажного кирпичного дома с красной крышей я собирался перелезть через палисадник, чтобы проверить кухню, но Бек вдруг резко остановился у калитки.
Он не залаял — уличные собаки Черноруси, выжившие после катастрофы, давно отучились лаять впустую, зная, что на громкий звук со всей округи сбегается смерть. Пес просто замер в низкой стойке, шерсть на его загривке поднялась жестким гребнем, а нос указал точно на заколоченную веранду дома и густые кусты бузины за углом. Из груди Бека донеслось едва слышное, вибрирующее на самом нижнем пределе слуха предупреждение: р-р-р…
Я тут же присел за бетонным столбиком и присмотрелся сквозь молочную мглу.
Там, за кустами бузины во дворе, в одной куче стояли сразу четверо зараженных, включая двух бывших грузчиков с порта в касках! Если бы я сейчас сходу перепрыгнул через забор в этот дворик, они бы зажали меня у глухой стены веранды в три секунды, и моих двух стволов не хватило бы даже на то, чтобы расчистить обратный путь.
Я легко коснулся пальцами холки пса и шепнул:
— Молодец, Бек. Тихо. Обходим лесом.
Пес скосил на меня умный янтарный глаз, коротко качнул хвостом и бесшумно скользнул за мной вдоль кромки ельника, обходя засаду по безопасной дуге.
Через полчаса подъема по глухому заросшему распадку в сторону старых карьеров над Долиной голод дожал меня окончательно. В глазах начало двоиться, ноги в тяжелых берцах заплетались о корни буков, а дыхание со свистом рвалось из горла. Мне нужно было сесть и поесть прямо сейчас, иначе на следующем крутом подъеме я просто рухну лицом в мох.
Мы вышли к небольшой лесной поляне, на краю которой стояла старая деревянная охотничья засидка и раскидистая дикая яблоня. Под яблоней в траве не было ничего — ветер давно сдул падалицу в овраг. Но в дальнем углу поляны, у гнилого березового пня, я заметил семейку крепких осенних боровиков и подберезовиков!
Три крупных гриба оказались совершенно чистыми, не червивыми. Сырыми есть их на пустой желудок было рискованно, но они давали шанс дотянуть до вечера, если развести маленький костер в ельнике. Я уже срезал грибы ножом и убирал их в карман штормовки, как вдруг Бек, шедший рядом, резко поднял голову кверху и втянул ноздрями влажный лесной воздух, тянувший из соседней березовой рощицы за ручьем.
Все тело пса мгновенно превратилось в натянутую тетиву. Забыв про больную лапу, он припал грудью к папоротникам и посмотрел на меня с таким горячим, нетерпеливым охотничьим азартом, что сомнений не оставалось: за ручьем была крупная живая дичь!
Я осторожно раздвинул мокрые ветки орешника и заглянул через ложбинку.
В сорока метрах от нас, на маленькой прогалине среди молодых березок, мирно щипала пожухлую осеннюю траву взрослая рыже-бурая косуля.
Сорок метров для моей двустволки БК-43, заряженной картечью без пулевых патронов, были слишком большой дистанцией: на таком расстоянии картечь только ранит зверя, косуля в один прыжок уйдет в густой подлесок, и мы с моим голодным обмороком и хромым псом никогда ее по следам не догоним. Подойти ближе по открытому склону, усыпанному сухой шуршащей листвой и хрустящими ветками, человеку в тяжелых ботинках было невозможно — чуткие уши косули уловят первый же хруст сучка за тридцать шагов.
И тут я посмотрел на Бека.
Овчарка стояла у моего колена, не сводя взгляда с косули и мелко переступая передними лапами.
Я опустился к самому его уху, указал рукой вправо — вверх по склону, в обход прогалины по густому мху, с подветренной от зверя стороны, — и совсем тихо, одними губами скомандовал:
— Бек… Обойди. Гони на меня. Вперед!
Понял ли он мои слова буквально или в нем проснулась древняя, заложенная в крови старая пастушья и охотничья наука, которой его когда-то учил прежний хозяин до катастрофы, — я не знаю. Но пес бесшумно, словно серая лесная тень, растворился в густом папоротнике справа от меня и пошел по широкой дуге вверх по склону.
Я прижался плечом к толстому стволу бука у самого края узкой звериной тропы, ведущей через ручей, плавно взвел оба курка двустволки и затаил дыхание.
Прошла минута. Вторая.
Косуля на прогалине спокойно ощипывала куст брусники, изредка вскидывая тонкую голову с черным влажным носом.
И вдруг сверху, из густого ельника за ее спиной, с коротким, грозным рыком и треском ломаемых кустов вылетела серо-черная молния! Бек не стал гнаться за косулей напрямую на своей раненой лапе — он просто выскочил точно позади нее, отрезав ей путь наверх в сопки, и одним мощным прыжком толкнул испуганного зверя вниз по склону — прямо на мою тропу, ровно на стволы моего ружья!
Косуля сорвалась с места и в три огромных, стелющихся над травой прыжка понеслась мимо моего бука. Двенадцать метров. Десять. Восемь!
Я вывел стволы чуть вперед ее груди и нажал на передний спуск.
БАХ!
Грохот выстрела эхом прокатился по сырому распадку. Девять тяжелых картечин на восьми метрах сработали как удар молота — косуля на полном скаку кувыркнулась через голову в мягкий мох прямо у моих ног и затихла.
Через три секунды из кустов выскочил тяжело дышащий Бек. Его янтарные глаза горели торжеством, язык свесился набок, а хвост ходил ходуном. Он подбежал к добыче, ткнулся носом в теплый рыжий бок косули, но — к моему полному изумлению — не стал рвать мясо зубами без спроса, а сел рядом в траву и преданно уставился на меня, ожидая, пока хозяин достанет нож!
— Ну ты, брат, даешь… — потрясенно прошептал я, опускаясь на колени и обнимая пса за мокрую, горячую шею. — Да тебе цены нет во всей Черноруси, серый!
Разделывать тушу прямо на месте выстрела мы не стали — слишком громко хлопнула двустволка. За три минуты я быстро вырезал самые ценные куски — четыре толстых пласта нежной косулячьей вырезки, два куска белого нутряного жира, которые в этом мире дают больше энергии, чем любая армейская тушенка, и печень, — сложил всё в вывернутый наизнанку чистый полиэтиленовый мешок в рюкзаке, закинул Беку в пасть отличный сахарный мосол с остатками мяса, и мы быстрым шагом ушли на два километра на запад, в непроходимые хвойные дебри за Высоким камнем.
Там, в глубокой каменной расщелине между двумя отвесными скалами, куда не проникал ветер и откуда дым рассеивался сквозь густые лапы вековых пихт, мы устроили настоящий царский привал.
Я развел жаркий костер из сухого березового валежника при помощи самодельной древесной сверлилки из коры и палочки, настрогал длинных ореховых шампуров и зажарил над золотистыми углями сразу всю косулячью вырезку, жир и собранные по дороге боровики.
Боже мой, какой это был пир!
Первые два огромных, сочащихся горячим розовым соком и пахнущих дымком стейка вместе с теплой печенью я отдал Беку, предварительно остудив их на холодном камне. Пес ел жадно, с глухим, счастливым урчанием, жмурясь от удовольствия, и буквально на глазах его впалые бока начали расправляться, шерсть заблестела в отсветах костра, а взгляд стал спокойным и сытым.
Сам я съел два куска горячего мяса с печеным жиром и грибами, запивая их нагретой на краю костра водой из найденной утром кастрюльки. Голод и слабость исчезли без следа, сменившись такой могучей, плотной волной тепла и бодрости, что теперь мне не были страшны ни ночные заморозки, ни десятикилометровые марш-броски.
Наступившие сумерки мы встретили под каменным навесом скалы. Я высушил у огня ботинки, перевязал Беку лапу свежей, прокипяченной в кастрюльке чистой тряпицей — ранки от проволоки уже стянулись сухой корочкой и совсем не гноились, — а когда костер прогорел до тлеющих углей, устроился спать на толстой подушке из нарубленного елового лапника.
В прошлую ночь на этом берегу я спал в холодном сарае, сворачиваясь калачиком и просыпаясь каждые двадцать минут от собственной дрожи. Сегодня ночью Бек плотно, всем своим большим, горячим, как печка, мохнатым боком прижался к моей спине и груди, положив тяжелую голову мне на бедро. Под это живое, мерное собачье тепло и тихое сопение я провалился в самый крепкий и спокойный сон с того самого момента, как открыл глаза на гальке.
Глава третья: Волки у Черного леса и выстрел с водонапорной башни
Утро третьего дня встретило нас хрустящим белым инеем на папоротниках и высокой, звонкой тишиной.
Лапа Бека за ночь зажила настолько, что он почти перестал прихрамывать и теперь легко бежал рысцой впереди меня по старой лесовозной просеке, ведущей на северо-запад — к заброшенному охотничьему лагерю у Черного леса и дальше, к складам Нового Собора.
К полудню в охотничьих домиках на опушке мне удалось собрать отличный комплект снаряжения: теплую зеленую куртку «Горка», армейские штаны с наколенниками, пачку патронов калибра 7,62х39 и — на деревянной стойке в сторожке егеря — надежный самозарядный карабин СКС с несъемным магазином на десять патронов и примкнутым граненым штыком!
Я тщательно вычистил карабин найденным набором для чистки оружия, зарядил магазин до отказа десятью боевыми патронами со стальным сердечником и повесил двустволку на второе плечо для ближнего боя.
Мы как раз пересекали широкую, поросшую седым ковылем и редким можжевельником седловину между двумя сопками у края Черного леса, когда далекое эхо за правым хребтом вдруг принесло звук, от которого у любого путника в Черноруси мгновенно леденеет спина.
Протяжный, высокий, переходящий в захлебывающийся многоголосый плач вой:
— У-у-у-о-о-у-у! Ау-у-у!
Волчья стая.
И судя по тому, как близко и азартно ответили вожаку сразу четыре или пять голосов с разных концов ельника, стая уже взяла наш след по ветру и шла на перехват полным махом!
На открытой седловине укрыться было негде: ни камней, ни будки, ни даже высокого пня, на который можно было бы заскочить ногами. До ближайшего разрушенного каменного овина на краю поля оставалось метров четыреста по вязкой пашне — мы бы не добежали и до середины, как серые хищники окружили бы нас кольцом на чистом месте и порвали в клочья за минуту.
Единственным шансом была старая, раскидистая дикая груша с толстым кривым стволом и низкой развилкой ветвей, стоявшая посреди поляны в пятидесяти метрах от нас.
— Бек, ко мне! Бегом к дереву! — крикнул я, срываясь на спринт.
Но когда мы добежали до старой груши, я с ужасом понял одно: я сам могу легко закинуть руки на нижний сук и подтянуться на развилку в двух метрах над землей, куда волки не допрыгнут, но собаку весом в сорок килограммов я на узкую ветку поднять не смогу! А оставить Бека внизу одного против пяти голодных лесных волков…
В это мгновение из кромки темного ельника в ста метрах от нас на рыжую траву поляны вылетели пять крупных серых теней. Они шли молча, без лая, рассыпавшись широким полумесяцем, с прижатыми ушами и оскаленными пастями, стремительно сокращая дистанцию.
Я посмотрел на развилку дерева над головой, потом на Бека, который не пытался бежать прочь, а встал ровно на полшага впереди моих колен, прикрывая меня своей грудью, низко опустил голову с вздыбившейся холкой и оскалил клыки навстречу приближающейся стае.
— Черта с два я тебя брошу, брат, — процедил я сквозь зубы и вместо того, чтобы лезть на дерево, плотно прижался спиной к широкому стволу груши, защищая наш тыл, и вскинул к плечу заряженный СКС. — Держи левый фланг, серый! Принимаем вместе!
Вожак стаи — огромный, почти белый матерый волк со шрамом на морде — шел по центру первым. Тридцать метров. Двадцать. Пятнадцать!
Я поймал его широкую грудь на мушку поверх открытого прицела и дважды быстро нажал на спуск:
Бах! Бах!
Семь-шестьдесят-два на пятнадцати метрах прошил вожака насквозь — белый волк перевернулся в воздухе через голову и покатился по траве к моим ботинкам. В ту же секунду я перевел ствол вправо и тремя быстрыми одиночными выстрелами — бах-бах-бах! — уложил второго хищника, пытавшегося зайти нам за спину из-за ствола дерева.
Но двое других волков с левого фланга успели проскочить мертвую зону прицела и синхронно прыгнули вперед, целясь прямо в мое горло и ноги!
Я не успел развернуть длинный ствол карабина влево — и тут навстречу летящему в воздухе серому зверю с грозным, трубным ревом прыгнул Бек!
Овчарка сшибла первого волка в воздухе грудью в грудь, вцепившись мертвой хваткой клыков прямо в его загривок за ухом и подмяв под себя в высокой траве, а второго волка, который уже клацнул зубами в сантиметре от моего бедра, я встретил коротким, сокрушительным выпадом примкнутого к карабину граненого штыка и добил выстрелом в упор!
Я резко развернулся к Беку, сбрасывая с плеча заряженную картечью двустволку на случай, если в магазине СКС кончатся патроны, но стрелять больше не потребовалось: мой пес одним мощным рывком мощной шеи перехватил хрипящего под ним волка поперек горла, закончил схватку и вскочил на лапы.
Последний, пятый волк из стаи, увидев гибель вожака и троих собратьев за десять секунд, резко затормозил в траве, поджал хвост и с тонким скулежом бросился наутек обратно в спасительную тень Черного леса.
Бек хотел было рвануться за ним вдогонку, но по одному моему короткому свисту тут же остановился, вернулся к дереву и сел у моей ноги, тяжело дыша и слизывая капли чужой крови с собственной скулы. На самом Беке была лишь одна неглубокая царапина на плече, которую его густая зимняя шерсть и плотный подшерсток почти полностью приняли на себя.
— Четыре туши за минуту, напарник, — выдохнул я, перезаряжая карабин свежей обоймой и обрабатывая плечо пса спиртом из фляги. — С тобой хоть на медведя теперь выходи.
Но настоящее испытание того дня ждало нас через два часа, на подступах к маленькой деревне Кабанино, прямо перед военными базами Выбора и Северо-Западного аэродрома.
День клонился к закату. Низкое багровое солнце наконец пробило осенние тучи на западе, заливая крыши сараев, старую водонапорную башню на околице и желтые поля вокруг деревни косым, слепящим медным светом.
Нам нужно было только набрать чистой воды из деревенской колонки у перекрестка и уйти ночевать в лесной массив за каналом. Осмотрев деревню с холма в бинокль и не заметив ни единого движения — ни живых людей, ни зараженных у дороги, — я решил быстро, перебежками вдоль заборов спуститься к воде.
Мы уже дошли до середины тихой улочки у старого кирпичного магазина, оставив позади поворот к водонапорной башне, как вдруг Бек, шедший на полкорпуса впереди меня, резко, со всей силы прыгнул мне прямо под колени поперек дороги, буквально сбивая меня с ног в глубокую придорожную канаву, заросшую лопухами!
В ту самую долю секунды, когда я с ругательством падал боком в мокрую глину кювета, воздух ровно на том месте, где мгновение назад находилась моя голова, с сухим сверхзвуковым щелчком — щ-щ-щелк! — вспорола тяжелая винтовочная пуля, выбив фонтан белой каменной крошки из кирпичного угла магазина, а лишь через секунду сзади, с верхней площадки ржавой водонапорной башни за спиной, донесся глухой хлопок выстрела с глушителем:
Т-тыщ!
Снайпер на башне!
Он сидел наверху за железным бортиком резервуара в камуфляжной накидке «гилли», совершенно невидимый против закатного солнца, и спокойно ждал, пока я выйду на середину открытого перекрестка у колонки, чтобы уложить меня одним выстрелом в затылок!
Если бы Бек за секунду до выстрела не учуял ветром запах чужого оружейного масла с башни или не услышал своим собачьим слухом тонкий металлический щелчок снимаемого предохранителя на высоте двадцати метров и не толкнул меня в канаву — я бы даже не услышал звука той пули, которая оборвала бы мою жизнь.
Вторая пуля снайпера с визгом чиркнула по гребню канавы, срезав стебли сухой полыни над моей каской.
Стрелок наверху находился в идеальной позиции: с высоты башни он контролировал все выходы из канавы к лесу, а единственная железная лестница наверх простреливалась через люк насквозь. Стоило мне поднять голову над краем рва, чтобы прицелиться из СКС против слепящего солнца, как он бы тут же всадил мне пулю между глаз через оптику.
Но снайпер не учел одного: нас было двое.
— Бек! — шепнул я, перекатываясь по дну канавы к бетонной водопропускной трубе под дорогой и показывая псу на густые кусты сирени у подножия водонапорной башни. — Под башню! Голос! Шуми внизу, не выходи на чистое! Вперед!
Пес понял задачу мгновенно. Низко пригибаясь к земле, используя складки канавы и поваленный забор, Бек пулей проскочил мертвую зону обзора стрелка, ворвался в кусты сирени прямо под железными опорами водонапорной башни и вдруг разразился оттуда таким громовым, яростным, захлебывающимся басовитым лаем и воем, словно внизу под лестницей собралась целая стая бешеных псов, готовых загрызть любого, кто спустится на землю!
И на этот оглушительный собачий лай со всех дворов и переулков Кабанино — из амбаров, из садов, из-за сараев — с диким ревом сорвались полтора десятка зараженных и помчались прямо к подножию башни!
Снайпер наверху запаниковал. Услышав прямо под собой, в слепой зоне за железным дном бака, яростный собачий лай и грохот бегущей толпы мертвецов, и решив, что я вместе с собакой уже подбежал к самой лестнице и сейчас полезу наверх или заброшу ему на площадку гранату, стрелок в «гилли» допустил единственную роковую ошибку: он оторвался от прицела в мою сторону, встал в полный рост и перегнулся через железные перила башни вниз, чтобы прострелить лестницу и кусты сирени под собой!
Его голова в мохнатом капюшоне и плечи четко, как на стрельбище, нарисовались темным силуэтом на фоне багрового закатного неба.
Большего мне было не нужно.
Я высунулся из бетонной трубы на одно колено, жестко упер локоть левой руки в край насыпи, поймал перегнувшийся через перила силуэт на мушку своего СКС на дистанции восьмидесяти метров, затаил дыхание и трижды — четко, с короткой паузой на возврат ствола — нажал на спусковой крючок:
Бах! Бах! Бах!
Первая пуля ударила стрелка в плечо, развернув его вокруг оси, вторая выбила из его рук снайперскую винтовку «Тундра» с глушителем, которая со звоном полетела с двадцатиметровой высоты вниз в бурьян, а третья отбросила его самого назад на железный настил башни.
Он больше не поднимался.
Я коротко, условным двойным свистом отозвал Бека из кустов сирени прежде, чем сбежавшиеся на шум зараженные успели окружить подножие башни. Пес черной молнией выскочил через задний огород на полевую тропу, я подхватил в бурьяне упавшую сверху винтовку снайпера с целым оптическим прицелом «Хантер» (лезть на саму башню через толпу разъяренных мертвецов за его рюкзаком не имело смысла — лучшая награда уже была у меня в руках), и мы с Беком бодрой рысью ушли в темнеющий сосновый бор на севере.
Эпилог: Две доли поровну
Ночь мы встречали на старой лесной поляне в двух километрах от взлетной полосы аэродрома, в глубоком блиндаже заброшенного партизанского схрона, где в земляную стену была врыта маленькая железная печурка.
Снаружи по верхушкам вековых сосен гулял холодный ночной ветер и начинал срываться первый сухой октябрьский снег, но внутри нашего подземного убежища было жарко, сухо и пахло березовым дымом, ружейным маслом и сосновой смолой.
В углу у входа, поблескивая вороненой сталью и мощной двенадцатикратной оптикой, стояла трофейная «Винчестер Тундра» калибра .308 и верный СКС. На печурке в котелке закипала чистая родниковая вода с сушеным шиповником, а рядом на плоском камне остывали два больших куска запеченного косулячьего мяса.
Но перед тем как взяться за мясо, я достал из бокового кармана своего рюкзака последнюю сегодняшнюю находку, которую обнаружил вечером в багажнике разбитой легковушки у лесного перекрестка, — точно такую же высокую жестяную банку консервированных персиков с двумя румяными плодами на желтой этикетке.
Я поставил банку на ящик перед собой, достал охотничий нож и посмотрел на Бека.
Пес сидел напротив меня на сухой плащ-палатке, совершенно оправившийся от прежней худобы, мощный, широкогрудый, с чисто вылизанной черно-чепрачной шерстью и тугой белой повязкой на задней лапе, которая уже почти не мешала ему ходить. Его левое ухо стояло торчком, правое со старым шрамом чуть клонилось набок, а умные янтарные глаза внимательно и спокойно следили за каждым движением моих рук.
Я со звонким хрустом вскрыл ножом жестяную крышку.
По тесному теплому блиндажу снова, как и тогда утром в сыром, умирающем Солнечном, поплыл густой, сладкий, кружащий голову аромат южного солнца и спелых фруктов.
На этот раз я не стал есть отдельно и не стал отдавать ему всё до дна — мы больше не были случайным спасителем и умирающим бродягой. Мы были напарниками, прошедшими через один огонь.
Я достал из банки ровно половину золотистых долек на чистую крышку котелка, отлил туда половину густого сиропа и поставил перед лапами Бека. А вторую половину в банке оставил себе.
— Ешь, брат, — тихо сказал я, протягивая свободную руку и трепля его по теплому, густому загривку. — Честная половина. Ты ее сегодня отработал сполна.
Бек аккуратно, с каким-то удивительным собачьим достоинством съел свою долю персиков, вылизал крышку котелка до зеркального блеска, потом подошел ко мне, ткнулся мокрым, холодным носом мне в щеку и улегся вдоль моего бока у самой двери блиндажа — головой к выходу, чутко настроив уши на ночной лес.
Я допил свой сладкий сироп из банки, привалился спиной к теплой земляной стене и прикрыл глаза, слушая ровное, глубокое дыхание пса у своих ног.
Пусть завтра на севере нас ждут туманные казармы, снайперские засады в елках у Тисы, стаи волков и ледяные ноябрьские ливни. В этом мире можно потерять любой автомат, любой рюкзак и любую броню. Но пока рядом с твоим коленом в темноте светит пара преданных янтарных глаз, которые не продадут тебя ни за какие консервы мира, — ты обязательно вернешься к костру живым.
