Бункер в глубине Ливонии: Дверь, которая закрылась навсегда

Бункер в глубине Ливонии: Дверь, которая закрылась навсегда

К югу от Поляны Ливония перестает притворяться местом, где когда-то жили люди.

На севере, вдоль широкой, мутной ленты реки, еще можно встретить иллюзию прежнего мира: покосившиеся красные тракторы во дворах, выцветшие дорожные указатели, пустые церкви с выбитыми витражами и тихие деревушки, где в сараях до сих пор пахнет старым сеном. Но стоит перевалить через гряду холмов за Надбором и спуститься в сплошное зеленое море хвойных лесов, как цивилизация обрывается. Здесь нет больших дорог, нет огородов и почти нет надежды найти в заброшенном доме банку консервов. Зато здесь хватает волчьих стай, одичавших медведей, внезапных облаков зеленого газа, которые ветер приносит с разрушенных армейских складов, и людей, у которых палец лежит на спусковом крючке раньше, чем они успевают рассмотреть твое лицо в оптику.

В тот ноябрьский вечер дождь лил четвертые сутки подряд.

Он был не проливным, а мелким, колючим и бесконечным — таким, от которого через два часа промокает даже прорезиненный армейский плащ, а тяжелые берцы начинают хлюпать при каждом шаге. Мы шли гуськом вдоль заросшей просеки в трех километрах от старой радарной базы Сварог, стараясь держаться под густыми лапами елей, чтобы не оставлять четких силуэтов на фоне серого, набрякшего туманом неба.

Впереди шел Игорь. Ему было под сорок пять, и выглядел он так, словно этот мир рухнул не пару лет назад, а еще в день его рождения. Сухой, жилистый, в выцветшем камуфляже с потертой бронеразгрузкой и укороченным автоматом на трехточечном ремне, он двигался почти беззвучно, постоянно сканируя подлесок из-под козырька промокшей кепки. Мы с Томашем подобрали его две недели назад у сгоревшей колонны под Надбором — он тогда прикрыл нас огнем, когда на нас выскочила стая волков, а потом молча согласился идти с нами, едва услышал одно-единственное слово: Дамбог.

Замыкал наш крошечный отряд Томаш. Ему едва перевалило за двадцать два. Местный парень, еще помнивший, как до всей этой дряни ездил с отцом на рыбалку под Тополин. Он единственный из нас троих еще не разучился улыбаться, хотя в последние дни на юге его улыбка стала нервной и дерганой. Зато именно у Томаша в нагрудном кармане, завернутая в два слоя полиэтилена, чтобы не размокла под дождем, лежала главная причина, по которой мы тащились в самую гнилую глушь Ливонии.

Перфокарта.

Обычный прямоугольник плотного, засаленного картона с рядами пробитых отверстий и выцветшим синим штампом старого военного объекта. Мы сняли ее с тела мертвого офицера в разбитом броневике на дороге к Сварогу. Края карточки были обтрепаны, один угол надорван — я сразу сказал, что считыватель в лучшем случае примет ее один, максимум два раза, прежде чем механизм просто зажует размякшую бумагу.

— Пятьсот метров до оврага, — тихо бросил Игорь, не оборачиваясь и поднимая левую руку, чтобы мы остановились. Он опустился на одно колено в мокрый папоротник и поднял потертый бинокль. — Держите дистанцию. С восточного склона часто сидят охотники. Ждут таких вот умников с билетиком в кармане.

— Да кто станет сидеть под таким ливнем на открытом хребте? — прошептал Томаш, прижимая к груди старенький карабин. Его зубы едва слышно стучали от холода. — В такую погоду даже зараженные по сараям прячутся.

— Те, кому не хочется тратить неделю на поиски карты по всей Ливонии, — ровно ответил я, опускаясь рядом с Игорем и вглядываясь в серую муть между мокрыми стволами сосен. — Зачем бегать по конвоям, если можно двое суток пролежать под елкой с теплой флягой и снять троих идиотов прямо на бетонном спуске?

Игорь коротко, без всякой веселости хмыкнул, опуская бинокль.

— Макс дело говорит. В Дамбоге главная опасность не темнота и не твари внутри. Главная опасность — звук, когда открывается вход. Слышно за километр. Если на хребте кто-то есть, у нас будет секунд пятнадцать, чтобы нырнуть внутрь, прежде чем по бетону начнет клацать свинец.

— А потом? — тихо спросил Томаш. — Когда мы выйдем обратно с полными рюкзаками?

— Сначала доберись до этих рюкзаков, парень, — отрезал Игорь, проверяя магазин автомата и снимая предохранитель. — И запомни: внутри работает только свет налобников и химия. Никаких костров, никаких лишних выстрелов. Бетон там старый, эхо бьет по ушам так, что оглохнешь. Пошли.

Мы спустились в глубокую, заросшую крапивой и молодым ольшаником лощину, где среди ржавых мотков колючей проволоки и покосившихся бетонных столбов чернел широкий наклонный въезд, уходящий прямо в брюхо поросшего лесом холма.

Дамбог не был похож на обычные армейские склады, разбросанные по северу. Это был гигантский советский подземный комплекс, вырубленный глубоко в скальной породе еще в годы холодной войны, а потом заброшенный и наспех законсервированный, когда мир начал катиться в тартарары. Два массивных бетонных крыла, покрытых бурыми потеками ржавчины и влажного мха, сжимали колоссальную стальную гермодверь, способную выдержать прямой удар артиллерии. Рядом с ней, в неглубокой нише, тускло мерцала крошечная красная лампочка считывающего терминала — единственное живое пятно в этом мертвом, мокром ущелье, запитанное от каких-то древних, чудом уцелевших подземных аккумуляторов.

Тишина на спуске была неестественной. Даже дождь здесь, за высокими бетонными стенами пандуса, казался глуше.

— Чисто, — выдохнул Игорь, прикрывая наш тыл и целясь вверх, на темную кромку леса над оврагом. — Томаш, давай карту. Быстро!

Томаш подбежал к ржавому металлическому коробу терминала, дрожащими от холода пальцами развернул полиэтилен и осторожно вставил истрепанную перфокарту в узкую прорезь.

На секунду ничего не произошло. Я уже подумал, что надорванный угол подвел нас, и вся эта недельная дорога через мокрые леса оказалась пустой тратой сил.

Но потом внутри стального короба что-то сухо, злобно щелкнуло. Красная лампочка моргнула и сменилась мутно-зеленой. Карта с тихим хрустом застряла внутри — считыватель проглотил ее наполовину, зажевав размокший картон, но контакт уже замкнулся.

И в ту же секунду тишину южной Ливонии разорвал страшный, утробный, вибрирующий вой.

Заработали гидравлические приводы. Многотонная стальная гермодверь со скрежетом, от которого заныли зубы, дрогнула и начала невыносимо медленно, сантиметр за сантиметром, ползти в сторону, обнажая черную, пахнущую сырым железом и затхлым машинным маслом пустоту. Над входом, словно насмешка, замигал тусклый оранжевый маячок.

— Проклятье, она орет на всю округу! — крикнул Томаш, пытаясь выдернуть карту из слота, но картон лишь надорвался еще сильнее.

— Брось ее! — рявкнул я. — Щели уже хватит, лезь внутрь!

И в этот самый миг сверху, с восточной гряды, ударил сухой, хлесткий, раскатистый хлопок винтовочного выстрела.

Не пистолет. Тяжелый винтовочный калибр.

Пуля со звонким визгом врезалась в бетонную стену в полуметре от головы Томаша, осыпав его лицо ледяной каменной крошкой. Через долю секунды раздался второй выстрел — с другого фланга, с запада. Охотники действительно сидели в засаде. И их было минимум двое.

— Внутрь! Живо! — проревел Игорь, давая короткую, злую очередь поверх елей, чтобы заставить снайперов пригнуть головы.

Мы с Томашем буквально ввалились боком в полуметровую щель открывающейся двери. Игорь прыгнул следом в последнюю секунду, когда третья пуля со страшным звоном срикошетила от самой кромки стальной створки.

Внутри нас мгновенно проглотила кромешная, абсолютная тьма.

Позади нас автоматика отсчитала положенные секунды, реле снова щелкнуло, и огромная гермодверь, вздрогнув, с тем же тяжелым гидравлическим ревом поползла обратно, отрезая серый свет дождливого дня и выстрелы на поверхности. Сталь мягко, но неотвратимо сомкнулась с рамой. Глухо лязгнули внутренние ригели.

Мы стояли в полной темноте, тяжело дыша, прислушиваясь к собственному пульсу.

— Фух… — выдохнул Томаш, и в его голосе слышалась истерическая попытка рассмеяться. — Едва успели. Черт, они прямо на нас ждали… Спасибо, Игорь, если бы не твоя очередь…

— Тихо, — резко перебил его Игорь. — Слушайте.

Я прижал ухо к ледяному металлу гермодвери. Снаружи, сквозь полметра стали, доносился приглушенный топот нескольких пар тяжелых сапог, сбегающих вниз по бетонному пандусу. Охотники не стали отсиживаться на холме. Они спустились ко входу. Они поняли, что мы внутри без запасного выхода, и, судя по торопливому, резкому скрежету металла снаружи, они не собирались ждать, пока мы сами откроем им дверь.

— Они пытаются подцепить панель или заложить заряд! — тихо сказал я, отшатываясь от створок. — Назад! За бетонный угол, живо!

Мы успели отбежать на пятнадцать шагов вглубь входного шлюза и упасть за старые бетонные блоки, когда вся гора над нами содрогнулась от чудовищного, глухого, сотрясающего кости взрыва.

Ударная волна не пробила дверь — советский бетон и сталь строили на века. Но снаружи, над самым въездом, что-то с пушечным грохотом обрушилось. С потолка шлюза посыпалась густая туча вековой пыли, куски отслоившейся штукатурки и ржавой окалины. Огромная гермодверь вздрогнула, ее верхний край неестественно перекосило на пару дюймов внутрь, а стальные рельсы, по которым она ходила, со страшным визгом согнулись под чудовищным весом рухнувшего снаружи бетонного козырька и земли.

Оранжевый маячок над проходом коротко мигнул, зашипел искрами и умер навсегда.

Наступила гробовая, звенящая тишина.

Я первым чиркнул зажигалкой, а затем переломил пластиковую трубку зеленого химического источника света. ХИС тихо хрустнул, и мертвенно-зеленое, дрожащее сияние медленно выхватило из черноты наши перемазанные пылью лица.

Игорь уже стоял возле внутреннего рычага аварийного открытия двери. Он нажал на массивную красную кнопку — ничего. Потом ухватился обеими руками за длинный стальной рычаг ручного привода, налег на него всем весом, напружинив шею до вздувшихся вен. Металл даже не шелохнулся. Лишь глухо скрипнул заклиненный редуктор.

— Идиоты, — глухо, с ледяным презрением процедил Игорь, отпуская рычаг. — Хотели взорвать терминал или выбить замок пластидом, а вместо этого обрушили верхнюю плиту въезда прямо на рельсы. Посмотри на стык.

Я посветил налобным фонариком на верхний угол двери. Толстенная стальная направляющая была согнута дугой, а сквозь узкую щель сверху, куда не пролезла бы даже детская ладонь, сыпалась мокрая глина и обломки щебня.

— Ты хочешь сказать… — голос Томаша сорвался на тонкий, перепуганный шепот. — Что мы ее не откроем? Совсем?

— Даже если бы у нас было десять перфокарт и полный бак солярки, — спокойно ответил Игорь. — Там снаружи тонн сорок мокрого бетона и земли прижали створку намертво. Эта дверь закрылась навсегда.

Слова повисли в сыром, ледяном воздухе, тяжелые, как надгробная плита.

Томаш резко шагнул к двери, ударил по холодной стали ладонью, потом еще раз, сильнее, словно надеялся, что она поддастся.

— Нет, нет, подождите! А те, снаружи?! Может, они разберут завал? Им же нужен наш лут!

— Никто не будет раскапывать сорок тонн бетона руками под дождем в южной Ливонии, парень, — тихо сказал я, кладя руку ему на дрожащее плечо. — Они решили, что взрывом нас похоронило внутри или мы тут сдохнем от голода. Они уже ушли.

Томаш медленно сполз по стене, уткнувшись лицом в колени. В свете зеленого ХИСа его лицо казалось восковым.

А у меня внутри, вопреки накатывающей волне клаустрофобии, вдруг стало странно тихо и ясно. За два года выживания я усвоил одно: паника убивает быстрее пуль и голода. Если за спиной стена — значит, дорога есть только вперед.

— Налобники экономим, — скомандовал я, выключая свой фонарь и оставляя гореть лишь тусклый зеленый свет химической палочки. — У меня две запасные батарейки. Воды — полторы фляги, три банки тушенки. Игорь, у тебя есть прибор ночного видения. Сколько проживет батарея?

— Часов шесть, если не гонять без толку, — Игорь медленно стянул с головы шлем с закрепленным ПНВ и посмотрел в уходящую вниз черную кишку главного коридора. — Но мы не будем сидеть здесь и ждать, пока кончится воздух. Я не просто так пошел с вами в Дамбог.

Мы с Томашем подняли на него глаза.

— Два месяца назад я нашел в развалинах штаба в Радунине старую синьку этого объекта, — негромко сказал Игорь, доставая из внутреннего водонепроницаемого кармана сложенный вчетверо, потертый на сгибах лист плотной кальки. — Этот бункер строили не просто как склад. У него три подземных яруса и центральная затопленная шахта с системой регулировки уровня воды. Когда комплекс консервировали, главный въезд был не единственным выходом. На самом верху третьего уровня, над затопленным резервуаром, есть старый аварийный вентиляционный коллектор. Шахта с железной лестницей, которая выходит на поверхность в полукилометре южнее, прямо посреди ельника.

В глазах Томаша мгновенно вспыхнула отчаянная надежда.

— Так чего мы ждем?! Пошли туда!

— Не так быстро, — Игорь жестко остановил его, ткнув грязным пальцем в схему. — Чтобы попасть на третий уровень и дотянуться до люка под потолком, нам придется пройти через весь нижний коридор, добраться до зала управления насосами и поднять уровень воды в центральной шахте. Сама шахта сейчас полупустая, высота до верхнего настила — метров семь по гладкой бетонной стене. Без воды мы туда не заберемся. А внизу, в казармах и коридорах… там не пусто. Люди, которые работали здесь, когда начался крах, тоже пытались спрятаться за этой дверью. И многие из них до сих пор ходят в темноте.

Мы переглянулись.

Спускаться глубже в каменный мешок, не имея дороги назад, было против всех инстинктов. Но оставаться у заваленной гермодвери означало гарантированную, медленную смерть от жажды и удушья.

Я пристегнул зеленый ХИС к лямке рюкзака, проверил глушитель на своем девятимиллиметровом пистолете и кивнул Игорю.

— Веди.

Бункер Дамбог внутри оказался живым — но это была страшная, больная, гниющая жизнь подземелья.

Чем ниже мы спускались по пологим бетонным пандусам, тем гуще становился воздух. Пахло стоячей ржавой водой, плесенью, старой проводкой и тем сладковатым, душным запахом разложения, который любой выживший в Ливонии узнает с закрытыми глазами. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она казалась плотной, вязкой материей, которая обволакивала глаза и давила на виски. Даже зеленое сияние ХИСа и редкие вспышки наших фонарей с трудом пробивали эту черноту больше чем на десять шагов.

На первом ярусе под ногами захлюпала черная, ледяная вода. По облезлым стенам, с которых лохмотьями свисала старая зеленая краска, тянулись пучки толстых кабелей и ржавые трубы. Мы миновали длинный ряд открытых оружейных и казарменных помещений. В одном из них в свете моего фонаря блеснули нетронутые армейские ящики, пара тактических шлемов и чистый, нераспечатанный рюкзак — то самое богатство, ради которого игроки и бродяги со всей Ливонии убивали друг друга на подступах к Дамбогу.

Томаш невольно потянулся к приоткрытому ящику с патронами, но я жестко перехватил его за локоть.

— Не трать вес и время, — шепнул я. — Мертвым бронежилеты не нужны. Бери только батарейки и воду, если увидишь.

В дальнем конце коридора, за грудой обрушенных металлических стеллажей, раздался звук, от которого у меня мгновенно пересохло в горле.

Мокрый, шаркающий шаг по воде. А за ним — короткий, сиплый, булькающий вздох.

Игорь мгновенно присел, откидывая на глаза очки ночного видения, и поднял руку, приказывая замереть. Я погасил налобник и медленно поднял пистолет с глушителем. Сквозь темноту, на грани видимости зеленого ХИСа, заколыхались три сутулые, дерганые тени. На них все еще болтались истлевшие остатки армейских бушлатов, а у одного на голове нелепо, набекрень сидел старый стальной шлем с треснувшим ремешком. Они были заперты в этих бетонных стенах с первых дней эпидемии — слепые от вечной тьмы, иссохшие, но все еще быстрые и зверино-яростные.

Один из них резко вскинул голову, уловив наш запах или слабый скрип ремня Томаша, и издал оглушительный, раздирающий уши визг, многократно усиленный бетонным эхом.

Они рванули на нас одновременно, поднимая фонтаны черных брызг.

— По ногам и в голову! Без шума! — крикнул Игорь, не решаясь стрелять из автомата без глушителя, чтобы не оглохнуть и не созвать весь нижний ярус. Он перехватил тяжелый армейский нож и шагнул навстречу первому.

Мой пистолет глухо, сухо хлопнул дважды. Первая тварь рухнула в воду лицом вниз. Вторая пролетела мимо меня, сбивая с ног Томаша — я услышал его отчаянный вскрик и глухой удар карабина о бетон. Я развернулся, выстрелил в упор в затылок зараженному, не дав его зубам сомкнуться на шее парня, но в ту же секунду третий — самый крупный, в тяжелом прогнившем бронежилете, — врезался в Игоря сбоку.

В зеленом полумраке сцепились две тени. Они покатились по мокрому бетону, врезавшись в острый угол перевернутого металлического стеллажа. Игорь с глухим рыком вогнал нож твари под челюсть, прикончив ее на месте, но, когда он попытался встать, из его груди вырвался сдавленный, сиплый стон.

Я подбежал к нему, посветив фонарем.

— Игорь! Что с тобой?!

Он сидел, привалившись спиной к сырой стене, и крепко зажимал левый бок чуть ниже края бронеразгрузки. Сквозь его пальцы густо, тяжело сочилась темная кровь. Не укус — когда зараженный швырнул его на стеллаж, длинный, ржавый, загнутый крюком штырь от сломанной полки глубоко вошел ему под ребра, распоров куртку и мышцу.

— Черт… — Томаш, бледный и перепуганный, подбежал с аптечкой, срывая молнию. — Дай сюда, у меня есть жгут и бинты! Сейчас перетянем!

— Не трать жгут, туда его не наложишь, — сквозь стиснутые зубы процедил Игорь, но лицо его уже покрылось липкой, серой испариной. — Просто затампонируй рану и замотай потуже. На пару часов хватит. Вставайте. Вода ниже по коридору.

Он отказался от моей помощи, сам поднялся на ноги, чуть пошатываясь, и пошел вперед, оставляя за собой редкие, быстро растворяющиеся в лужах темные капли. Я знал этот взгляд. Я видел его у раненых под Надбором. Внутреннее кровотечение в таком сыром, грязном подземелье без хирургии и антибиотиков оставляло человеку не больше нескольких часов — и Игорь прекрасно знал это лучше нас обоих.

Через двадцать минут тоннель вывел нас в сердце бункера — колоссальный, уходящий вверх и вниз трехуровневый бетонный зал, напоминавший внутренность гигантского сухого дока.

Здесь стоял гулкий, бесконечный шум падающей воды. Где-то в темноте, из проржавевших труб, в глубокий центральный бассейн стекали тонкие струи грунтовых вод. Сейчас уровень черной, неподвижной воды стоял на самой нижней отметке — примерно на уровне первого яруса. На противоположной стороне этого мрачного колодца, прямо напротив нас, но на шесть-семь метров выше, чернела узкая бетонная галерея третьего уровня. А над ней, в самом углу сырого потолка, когда я направил туда луч фонаря, тускло блеснула массивная круглая крышка того самого аварийного вентиляционного люка с ржавым штурвалом.

— Вот он! — выдохнул Томаш, указывая лучом вверх. — Вон там, под самым потолком!

— А теперь смотри сюда, — глухо произнес Игорь, ведя нас в боковую техническую комнату, отделенную от главного зала массивной стальной переборкой и толстым, мутным от вековой грязи смотровым стеклом.

Внутри аппаратной стояли мертвые шкафы управления с разбитыми циферблатами, а прямо вдоль стены, соединяясь с огромной трубой водозабора, возвышались два гигантских чугунных маховика ручных задвижек, выкрашенных в облупленный красный цвет.

— Электронасосы сдохли сто лет назад, — Игорь тяжело оперся здоровой рукой о пульт, переводя сбившееся дыхание. Он снял свой ПНВ и протянул его мне. — Но гравитационный перепускной канал всё еще работает. Из верхнего горного водохранилища сюда идет самотеком огромная труба. Если провернуть эти два колеса до упора, вода за десять минут заполнит центральный зал почти до самого третьего уровня. Вы двое сможете переплыть колодец прямо к верхней галерее, встать на край бетонного парапета и открыть тот люк.

— Отлично! — обрадовался Томаш, уже шагая к красным маховикам. — Тогда открываем сейчас и плывем вместе!

Игорь медленно покачал головой. Он кивнул сначала на ржавую храповую собачку у основания главного колеса, отломанную под самый корень, а затем — на тяжелую стальную дверь самой аппаратной.

— Во-первых, стопор сломан, — тихо сказал он. — Под напором из верхней трубы задвижку сразу начнет закручивать обратно, если не держать колесо руками или не заклинить его ломом. А во-вторых… посмотри на схему давления, Макс.

Я наклонился к потертой кальке, разложенной на пульте. И в ту же секунду внутри меня все оборвалось в ледяную, тошнотворную пустоту.

Аппаратная находилась ниже уровня третьего яруса. Если открыть перепускные задвижки, пока тяжелая стальная дверь аппаратной распахнута настежь, хлынувшая вода просто уйдет обратно через коридоры первого яруса, и ее уровень в центральном зале никогда не поднимется выше груди. Чтобы вода поднялась до третьего уровня и достала до вентиляционного люка, дверь аппаратной должна быть намертво задраена на все засовы изнутри, пока человек внутри держит открытой задвижку.

Вода поднимется по ту сторону толстого стекла. Давление намертво прижмет дверь снаружи. А старые прогнившие сальники на самой трубе внутри аппаратной при полном напоре лопнут за пару минут, затапливая комнату управления изнутри.

— Нет, — выдохнул я, резко вскидывая глаза на Игоря. — Так не пойдет. Мы найдем другой способ. Свяжем ремни, веревки, закинем крюк наверх…

— Там семь метров гладкого мокрого бетона, Макс, — спокойно, без малейшего надрыва перебил Игорь. — Ни одного выступа, ни одной трубы до самого козырька. У нас нет ни крюков, ни веревок, и даже если бы были — я с этим боком не поднимусь и на метр. Посмотри на меня.

Он чуть приоткрыл полу своей пропитанной кровью куртки. Повязка Томаша уже насквозь потемнела, кровь сочилась по поясу вниз, в сапог. Лицо Игоря стало совсем серым, губы побледнели.

— Я всё равно не дойду до Надбора, — ровно произнес он. — Я умру здесь через три часа от потери крови или заражения. Либо я сдохну в пустой темноте вместе с вами двумя, либо вы вылезете наверх, под дождь.

— Я не оставлю тебя здесь! — голос Томаша дрогнул, в глазах блеснули злые, беспомощные слезы. — Мы пришли втроем! Мы выйдем втроем!

— Заткнись, пацан, — впервые за две недели в жестком голосе Игоря прозвучало что-то похожее на грубую, мужскую нежность. Он снял с шеи тонкую цепочку с обгоревшим металлическим жетоном и вложил ее в мою ладонь. — Слушай меня внимательно, Макс. Три года назад, когда в Надборе начался этот ад и по городу ударили газом, мы с младшим братом бежали к южному мосту. Его зацепило обломком, он не мог идти. А я… я испугался. Я сказал ему, что сбегаю за машиной за поворот, и не вернулся. Просто бежал на юг, пока не кончились силы. С тех пор я шатаюсь по этим лесам и жду, когда какая-нибудь пуля наконец закроет этот счет.

Он посмотрел на меня прямо, ясно, без страха и без жалости к себе.

— Не отнимай у меня последний шанс сделать хоть что-то правильно, Макс. Забирай мальчишку. Иди на парапет у колодца, снимите лишние рюкзаки, оставьте только легкое и монтировку, чтобы сорвать люк наверху. Как только будете готовы — мигни мне фонарем два раза через стекло.

Я стоял, сжав кулаки до хруста, глядя на этого угрюмого, чужого еще две недели назад человека, и не находил ни одного слова, которое не звучало бы жалкой фальшью. Я просто шагнул вперед, крепко сжал его холодное плечо, а потом схватил упирающегося Томаша за воротник и потащил его наружу, в гулкий зал центрального колодца.

— Игорь! — крикнул Томаш, оборачиваясь в дверях. — Не смей!

Но Игорь уже шагнул к тяжелой стальной створке переборки. На секунду он задержал взгляд на нас, едва заметно кивнул — и с силой захлопнул дверь.

В тишине зала с пугающей, окончательной четкостью прозвучал тяжелый металлический скрежет проворачиваемого изнутри штурвала запора.

Вторая дверь за этот день. И она тоже закрылась навсегда.

Мы сбросили тяжелые мокрые рюкзаки на бетонную кромку колодца. Я оставил себе только пистолет в герметичной кобуре, ПНВ Игоря, флягу и короткую стальную монтировку, которую мы подобрали в первой казарме. Томаш привязал к поясу последний неиспользованный зеленый ХИС.

Я подошел к толстому, мутному, поцарапанному смотровому стеклу аппаратной.

По ту сторону, в слабом зеленоватом отсвете химической палочки, которую Игорь положил на стальной пульт, я видел его силуэт. Он уже стоял, вцепившись обеими руками в обод огромного красного маховика. Его плечи дрожали от напряжения и боли, но спина оставалась прямой. В зубах у него белела незажженная, последняя помятая сигарета, которую он берег со времен Надбора.

Я поднял налобник и мигнул два раза.

Игорь усмехнулся — устало, почти спокойно — и всем весом навалился на колесо.

В недрах бетонной горы проснулся страшный, ревущий зверь.

Толстые трубы под ногами задрожали так сильно, что посыпалась ржавчина. Из огромного черного зева водовода в дальней стене колодца с оглушительным, громовым ревом хлынул колоссальный вал ледяной, пенящейся черной воды. Она ударила в дно бассейна, взметнув тучу холодных брызг, и мгновенно начала стремительно подниматься вверх.

Вода поглотила нижние ступеньки за тридцать секунд. Мы с Томашем шагнули на бетонную платформу у самой стены и, когда ледяная гладь дошла до груди, поплыли к противоположной стороне шахты, под самый козырек третьего яруса.

Холод был таким пронзительным, что перехватывало дыхание, будто грудную клетку сжали стальным обручем. Мокрая одежда тянула вниз, как гири, но вода поднималась пугающе быстро — метр за метром, вынося нас все выше, мимо темных балконов второго этажа, туда, где над нами чернел край спасительной галереи.

Я на мгновение оглянулся через плечо, барахтаясь в темной, бурлящей воде.

Смотровое окно аппаратной уже наполовину скрылось под водой с нашей стороны. Но сквозь толщу мутного стекла я видел, как внутри комнаты из лопнувшего фланца трубы хлещет мощная, белая струя воды, мгновенно заливая пульт по пояс. Зеленый ХИС поплыл, освещая комнату снизу неровным, пляшущим изумрудным светом. А Игорь всё так же стоял там, по грудь в ледяной воде, вцепившись побелевшими пальцами в красный маховик и не давая напору закрыть задвижку. Увидев, что я смотрю на него, он оторвал одну руку на долю секунды и дважды коротко стукнул костяшками пальцев по стеклу. Плывите.

А потом черная вода окончательно накрыла смотровое окно, скрыв зеленый огонек в глубине.

— Макс! Я достаю! — заорал Томаш, перекрывая рев воды.

Я развернулся вперед. Вода подняла нас ровно на уровень третьего яруса. Томаш уже вцепился онемевшими пальцами в мокрый край бетонного парапета и с трудом, царапая колени, перевалился на узкую сухую площадку. Он тут же протянул мне руку и рывком вытащил меня из ледяного плена.

Мы не могли медлить ни секунды: вода продолжала прибывать, перехлестывая через край галереи, а до самого потолка и круглого вентиляционного люка оставалось меньше полутора метров.

Я подставил Томашу спину, он забрался мне на плечи, вцепился обеими руками в проржавевшее колесо крышки люка, пытаясь провернуть его.

— Заклинило! — закричал он, задыхаясь. — Прикипело намертво, Макс!

Я сунул ему вверх стальную монтировку.

— Вставь в спицы! Как рычаг! Дави всем весом!

Вода уже заливала галерею по колено. Где-то внизу, глубоко под толщей воды, раздался глухой, тяжелый удар — будто в глубине шахты наконец сорвало задвижку или лопнула старая переборка. Напор начал слабеть, а значит, через минуту вода могла так же стремительно хлынуть обратно в прорванные нижние этажи, утягивая нас в воронку.

Над моей головой сталь жалобно заскрежетала. Раздался сухой, пушечный треск лопнувшего ржавого болта.

— Пошла! Пошла, твою мать! — взревел Томаш.

Круглая крышка с глухим стоном поддалась и откинулась вверх. В лицо нам мгновенно ударил непередаваемо сладкий, обжигающе холодный, живой запах мокрой хвои, озона и настоящего ливонского дождя.

Томаш подтянулся на руках, исчез в узком темном колодце и тут же свесился обратно, протягивая мне обе ладони. Я подпрыгнул, ухватился за край люка, чувствуя, как снизу вода уже начинает с глухим водоворотом отступать назад, в темноту, и из последних сил вытянул себя наверх, на первую скользкую ступеньку вертикальной железной лестницы.

Мы лезли вверх, не считая ступенек, обдирая замерзшие пальцы о ржавый металл. Двадцать метров бесконечной, узкой трубы, пахнущей сырой землей и плесенью. Наверху, сквозь толстые, переплетенные корни старых сосен и прогнившую стальную решетку, сочился тусклый, серый свет уходящего ноябрьского дня.

Уперевшись плечами, мы вдвоем выбили прогнившую решетку наружу, вывалились в густой, мокрый папоротник, перемазанные грязью, дрожащие, без рюкзаков, без оружия, которое мы пришли сюда искать, — и несколько долгих минут просто лежали на спинах в ледяных лужах, жадно, со слезами глотая чистый, пахнущий дождем воздух.

Сумерки уже опускались на южную Ливонию, когда мы наконец заставили себя подняться на ноги.

Вокруг стоял всё тот же бесконечный, молчаливый хвойный лес, затянутый белыми космами тумана. Ни криков, ни выстрелов. В полукилометре к северу, за сплошной стеной елей, темнел знакомый поросший мхом холм, под которым спал Дамбог. Охотники с хребта давно ушли, решив, что завалили нас заживо на бетонном спуске. Для всего остального мира тот бункер теперь был просто безымянной, наглухо запечатанной бетонной могилой.

Томаш сидел на мокром пне, обхватив себя руками, пытаясь унять крупную дрожь. Его взгляд был пустым и вдруг стал на десять лет старше.

— Мы даже не достали его тело, Макс, — тихо, хрипло прошептал он. — Он остался там, в темноте… один. А мы даже не узнали, как звали его брата.

Я разжал закоченевшую левую ладонь. Там, на мокрой коже, тускло поблескивал обгоревший стальной жетон на тонкой цепочке — единственная добыча, которую мы вынесли из самой богатой сокровищницы Ливонии.

— Он не один, Томаш, — негромко ответил я, пряча жетон во внутренний карман куртки, ближе к сердцу. — Он закрыл свой долг. Там, внизу, ему наконец стало спокойно.

Где-то глубоко под слоем мокрого мха, корней и камня, едва слышно сквозь шум дождя, земля на мгновение глухо вздохнула — это окончательно осела вода в затопленных коридорах под Дамбогом. Потом всё стихло.

Я помог Томашу подняться, проверил старый компас и кивнул на север, в сторону далеких холмов за Поляной, где еще теплились чужие костры и оставался шанс дожить до завтра.

— Пошли, парень. До темноты нужно найти сухой сарай и развести огонь.

Мы развернулись и ушли в серый туман, не оглядываясь. Позади нас, под тысячами тонн мокрой земли, ржавого бетона и черной воды, спал человек, который в последний раз не стал бежать — за тяжелой стальной дверью, которая закрылась навсегда.

Комментарии: 0