Первым ощущением был холод — липкий, сырой, забирающийся под тонкую хлопковую футболку и заставляющий кожу покрываться гусиной кожей от затылка до пяток. Вторым был звук: тяжелый, монотонный шорох свинцовой морской волны, которая с ленивым шипением накатывала на мелкую мокрую гальку и тут же отступала назад, утягивая за собой ракушки и обрывки бурых водорослей.
Я открыл глаза и судорожно втянул носом воздух, пахнущий йодом, гниющим плавником, ржавым железом и каким-то странным, мертвым запустением.
Надо мной висело низкое, беспросветное осеннее небо цвета грязной оцинкованной жести. Позади плескалось холодное Зеленое море, уходящее в белесую туманную хмарь, а впереди, за полосой мокрого песка и примятого ветром прибрежного тростника, чернела разбитая двухполосная асфальтовая дорога, за которой поднимались пологие холмы, поросшие угрюмым смешанным лесом — рыжими буками, темными елями и голыми березами.
Кто я? Как меня сюда вынесло?
В голове стоял густой ватный звон, словно после близкого разрыва гранаты или долгой горячки. Память была вычищена добела, как отформатированный диск, но тело помнило базовые инстинкты с пугающей четкостью: как держать равновесие на скользких камнях, как сжимать кулаки и как быстро пригибаться к земле при виде чужого движения на горизонте.
Я сел на гальке, морщась от того, как ледяная вода тут же промочила насквозь мои дешевые, стертые на пятках тряпичные кеды и тонкие спортивные штаны с тремя выцветшими полосками по бокам. Быстро ощупал карманы.
В левом кармане штанов пальцы наткнулись на твердый картонный цилиндрик — красный сигнальный фальшфейер с ребристым колпачком запала. В правом лежал маленький, туго скатанный рулончик стерильного марлевого бинта в надорванной бумажной обертке и… надкусанная, слегка примятая и пахнущая карманом мелкая зеленая слива.
Один бинт на два перевязочных хода, одна слива и сигнальная шашка, которая ночью сделает тебя идеальной мишенью для каждого стрелка на три километра вокруг. Идеальный стартовый капитал для конца света.
В желудке тут же протяжно и требовательно заурчало, а во рту стояла такая вязкая, соленая сушь, будто я трое суток жевал морской песок. Если верить внутренним ощущениям, без пресной воды и нормальной калорийной еды на таком пронизывающем ветру я протяну от силы часа три-четыре, после чего начнется гипотермия, упадет давление, а там и сознание помашет ручкой.
Я встал, отряхнул мокрый песок с колен, с хрустом съел кислую сливу в три укуса — вместе с черенком, лишь выплюнув косточку в прибой, — и, стараясь держаться пониже к кустам шиповника, выбрался на обочину прибрежного шоссе.
Справа, метрах в двухстах вдоль берега, из тумана выступали ржавые портальные краны заброшенного причала и виднелся белый дорожный указатель с облупившимися синими буквами на кириллице: «КАМЫШОВО».
Название почему-то отозвалось под ложечкой коротким, тревожным холодком, словно кто-то невидимый шепнул на ухо старую поговорку бывалых бродяг: в Камышово люди приходят голыми, а остаются мертвыми. Но выбора не было — уходить в голые сопки и густую тайгу в мокрой футболке, без ножа, без спичек и без единого глотка чистой воды в животе означало гарантированную смерть под первой же елкой еще до полудня.
Пригнувшись и бесшумно переступая мягкими резиновыми подошвами кед по растрескавшемуся асфальту, я двинулся к крайним деревянным заборам поселка.
Глава первая: Первая кровь и синяя колонка
Поселок встретил меня мертвой тишиной, нарушаемой лишь скрипом сорванной с одной петли жестяной калитки да карканьем ворон на провисших телефонных проводах.
Вдоль улицы стояли покосившиеся одноэтажные деревянные срубы с резными наличниками, выкрашенными когда-то в веселую голубую и зеленую краску, а теперь почерневшими от дождей и времени. У обочины ржавел остов старой синей «Волги» без колес и капота, в открытом багажнике которой сиротливо валялся пустой ржавый домкрат.
Я нырнул в первый же двор, перемахнув через низкий штакетник, и прижался спиной к бревенчатой стене дома у крыльца, вслушиваясь в звуки улицы.
И тут же услышал это.
С соседнего огорода, из-за зарослей перезрелого сухого укропа и поваленной теплицы, донесся странный, ни на что не похожий звук. Это не было человеческой речью, но и на рычание лесного зверя не походило: прерывистое, булькающее, хриплое сопение, какое издает человек с пробитой трахеей или залитыми водой легкими, за которым последовал короткий, надрывный гортанный вскрик.
Я осторожно выглянул из-за угла сруба.
Метрах в пятнадцати от меня, посреди раскисшей капустной грядки, стоял человек в грязной, оборванной по подолу клетчатой рубахе и резиновых сапогах. Он стоял странно, неестественно скособочившись на правый бок, уронив голову на плечо, и мелко, конвульсивно дергал руками, словно невидимый кукловод путался в нитках. Лицо его было серо-землистым, с провалившимися щеками, а вокруг рта и на подбородке чернела давно засохшая корка старой крови.
Зараженный.
Я знал, что они почти слепы на расстоянии, если сидеть на корточках и не делать резких движений, но слух у этих тварей был острым, как у голодной волчицы.
Не сводя взгляда с дергающегося силуэта в огороде, я на полусогнутых ногах тихо скользнул на деревянное крыльцо дома, осторожно нажал на железную скобу двери и просочился внутрь темных сеней.
В доме пахло мышиным пометом, старой пылью и отсыревшими обоями. Я быстро, но без суеты обыскал обе крошечные комнатки. На кухонном столе и в буфете было шаром покати — до меня здесь явно побывали не один десяток таких же бедолаг с берега. Но в маленькой спальне за печкой, на спинке железной панцирной кровати, мне улыбнулась первая настоящая удача!
Там висела добротная, почти целая, лишь слегка потертая на локтях стеганая синяя телогрейка-ватник, а на полу под кроватью, среди пыльных пустых бутылок, тускло блеснула круглая жестяная банка консервированных персиков с выцветшей этикеткой и пара толстых шерстяных рабочих перчаток!
Я мгновенно натянул ватник поверх промерзшей футболки. Старая, пахнущая махоркой и сухим сеном ватная одежка обняла плечи и поясницу таким блаженным, спасительным теплом, что я едва не застонал от удовольствия. Дрожь в руках сразу начала утихать. Перчатки легли на ладони как влитые, а тяжелую четырехсотграммовую банку персиков я бережно спрятал в глубокий боковой карман телогрейки.
Правда, открывать ее было абсолютно нечем: ни консервного ключа, ни ножа, ни отвертки в доме не нашлось, а бить жесть о камень означало пролить в грязь половину драгоценного сладкого сиропа и поднять такой грохот, что сбегутся все зараженные с трех соседних улиц.
Нужен был нож. И самое главное — нужна была колонка с водой.
Выглянув в затянутое грязным стеклом окно, выходившее на центральную площадь поселка у небольшого кирпичного здания полициейского участка, я увидел заветную цель. Прямо на перекрестке, у бетонного колодезного кольца, стояла старая чугунная водоразборная колонка, выкрашенная облупившейся синей краской!
Но вокруг перекрестка бродили трое: бывший милиционер в серой форменной куртке и фуражке, шаркая подошвами прямо перед крыльцом участка; худая женщина в грязном розовом халате у забора и какой-то парень в спортивном костюме возле автобусной остановки.
Я прикинул маршрут. Если перелезть через заднее окно дома в палисадник, проползти на корточках вдоль густых кустов сирени и зайти к колонке со стороны глухой трансформаторной будки, милиционер и женщина у забора меня не увидят, а парень у остановки сейчас повернулся спиной и бредет в сторону железнодорожного переезда.
Глубокий вдох. Выдох.
Я бесшумно перевалился через подоконник в высокую мокрую траву палисадника и, пригнувшись к самой земле, гуськом двинулся вдоль забора. Шерсть и вата телогрейки не шуршали при ходьбе — в отличие от болоньевых курток, — а мокрый асфальт гасил звук мягких кед.
Десять метров… пять… два.
Я оказался прямо за чугунным столбиком колонки. Огляделся по сторонам: милиционер у участка стоял ко мне вполоборота в тридцати метрах и хрипло ворчал себе под нос, глядя в пустую стену.
Опустившись на оба колена у бетонного слива, я правой рукой осторожно, стараясь не стукнуть металлом о металл, нажал на тяжелый чугунный рычаг колонки.
Скри-и-ип… буль-буль-ш-ш-ш!
Из изогнутого носика ударила тугая, прозрачная как слеза, ледяная струя грунтовой воды!
Я подставил под струю сложенные лодочкой ладони в перчатках, тут же спохватившись, сдернул перчатки зубами и принялся жадно, захлебываясь, глотать обжигающе-холодную, отдающую старыми железными трубами и известняком живую влагу. Один глоток, второй, пятый, десятый… Казалось, эта вода впитывается прямо через стенки пищевода в пересохшую кровь, проясняя зрение и возвращая силу в мышцы.
Я уже утолил первую смертельную жажду и собирался сделать последние три глотка про запас, как вдруг за моей спиной, со стороны крыльца дома напротив, который я считал пустым, раздался такой дикий, пронзительный, режущий уши визг, что у меня сердце подпрыгнуло к самому горлу:
— АР-Р-Р-ХГХ!
Я резко развернулся на пятках, даже не успев встать с колен.
Из распахнутой двери сарая в десяти шагах от меня прямо на колонку неслась зараженная старуха в черном платке, размахивая перед собой скрюченными, похожими на птичьи когти руками! И на ее истошный вопль со стороны полицейского участка и автобусной остановки тут же, синхронно развернув головы, с ревом сорвались с места и милиционер, и парень в спортивке!
Бежать по открытой улице от троих сразу с пустыми руками было верным самоубийством — у них дыхалка не кончается никогда, догонят на первом же подъеме и зажмут в угол.
Решение пришло за долю секунды: узкое крыльцо ближайшей избы и одна дверь!
Я вскочил на ноги, увернулся влево от первого размашистого удара старухи, но ее когтистая ладонь все-таки достала меня вскользь по правому предплечью. Поверх плотного рукава телогрейки раздался сухой треск рвущейся ткани, кожу обожгло острой, режущей болью, и по кисти тут же побежала теплая, липкая струйка крови.
Порез! Кровотечение открыто!
Не оглядываясь, я в два прыжка взлетел на крыльцо соседнего зеленого домика, рванул на себя входную дверь и хотел было захлопнуть ее прямо перед носом летящей по пятам старухи, но споткнулся о высокий деревянный порог и упал на спину посреди тесных сеней.
Старуха влетела в узкий дверной проем следом за мной, перекрыв своим телом вход для подбежавших сзади милиционера и спортсмена, которые теперь бесновались на крыльце, колотя кулаками в косяки и пытаясь протиснуться внутрь.
Я вскочил, вскинул оба кулака в шерстяных перчатках к подбородку и отступил на шаг назад, удерживая тварь на линии узкого дверного прохода.
Удар с шага правой прямой точно в челюсть — голова зараженной с глухим хрустом откинулась назад! Короткий блок предплечьями от ее встречного взмаха и тут же двойка — левый боковой в висок и тяжелый правый апперкот снизу вверх! Раз, еще раз, еще!
Сбитая с ритма старуха попятилась в дверях, споткнулась о ноги напиравшего сзади милиционера и мешком рухнула поперек порога. В это мгновение я со всей силы ударил подошвой кеда в филенку двери, захлопывая ее прямо по пальцам рвущегося внутрь второго мертвеца, и всем весом навалился плечом на доски, пока железная щеколда не вошла в паз!
Снаружи в дверь тут же обрушился град глухих, яростных ударов, вой и скрежет ногтей по дереву.
Тяжело, со свистом дыша и пригибаясь ниже уровня окон, чтобы твари снаружи не увидели меня через стекло и не полезли вокруг дома, я отполз в дальний угол темной кухни за печкой.
Первым делом — кровь. По правому рукаву уже натекло прилично, в висках начинало глухо стучать, а краски вокруг слегка поблекли. Я выхватил из кармана штанов свой единственный стартовый бинт, зубами сорвал бумажную обертку и быстро, тугими перекрестными витками стянул глубокую рваную царапину на предплечье выше запястья.
Кровь остановилась. Бинт был чистым, стерильным — значит, заражения крови и сепсиса бояться не стоит. Но запас перевязки теперь был равен нулю: следующий же случайный порез без бинта или прокипяченных в спирту тряпок станет последним.
Снаружи у крыльца оба зараженных еще минуты три бестолково толкались и рычали в закрытую дверь, а затем, потеряв меня из виду и не слыша изнутри ни единого шороха, постепенно успокоились и с глухим ворчанием побрели обратно в сторону площади.
Только тогда я позволил себе выдохнуть, вытер рукавом холодный пот со лба и осмотрел комнату, в которой оказался заперт.
И замер, не веря своему счастью.
Прямо передо мной, глубоко воткнутый лезвием в деревянную столешницу обеденного стола рядом с забытой разделочной доской, торчал огромный, тяжелый охотничий нож в потертых кожаных ножнах, лежавших рядом! А на гвозде у дверного косяка висела большая холщовая сумка-курьерка через плечо и старый, но совершенно целый брезентовый плащ-дождевик болотного цвета!
Я бережно, двумя пальцами вытянул нож из дерева. Широкий шестидюймовый клинок из хорошей инструментальной стали был слегка затуплен на острие, но заточен на совесть.
В этом странном, жестоком мире наличие хорошего ножа в руке мгновенно переводило тебя из разряда беспомощной дичи в разряд человека, который способен бороться за свою жизнь. Теперь у меня был консервный ключ для моих персиков, инструмент для резки тряпок на бинты, средство для добычи древесной коры и колышков для треноги, и самое главное — бесшумная смерть для любого одиночного зараженного, если подойти к нему со спины.
Я кончиком ножа аккуратно, по кругу вскрыл жестяную крышку банки с персиками и прямо с лезвия, жмурясь от непередаваемого блаженства, одного за другим съел упругие, сладкие, плавающие в густом сахарном сиропе желтые половинки фруктов, а затем до последней капли выпил сам сироп. В животе сразу разлилось густое, сытное тепло, силы вернулись, а голова стала ясной и трезвой.
Надев поверх ватника непромокаемый болотный дождевик, закинув на плечо холщовую сумку и закрепив ножны с охотничьим ножом на поясе, я нарезал из висевшей на окне чистой ситцевой занавески шесть плотных перевязочных тряпиц.
На побережье делать больше было нечего. Здесь было слишком тесно, слишком голодно и слишком близко к тем, кто мог появиться из тумана сзади. Пора было уходить на север — через сопки, в глубь материка, туда, где на старых картах значились охотничьи лагеря и заброшенные военные блокпосты.
Глава вторая: Дождь, белый петух и дым в сосновом логу
Едва я перевалил через первый лесистый гребень над Камышово, ориентируясь по линии высоковольтных передач и старой проселочной грунтовке, ведущей на северо-запад к селу Мста, как низкое свинцовое небо наконец не выдержало и прорвалось настоящим чернорусским ливнем.
Вода обрушилась с высоты сплошной ледяной стеной, мгновенно превратив лесную тропу в скользкое глиняное месиво. Если бы не найденный в последнем доме брезентовый плащ-дождевик с глубоким капюшоном, я бы вымок до нитки за три минуты. Но даже под брезентом сырость быстро находила лазейки: насквозь промокли тряпичные кеды, ледяная вода хлюпала между пальцами ног, а от холодного ветра на открытых вырубках меня снова начало неприятно потряхивать.
Шел уже третий час моего пути по этому миру. Сладкие персики давно сгорели на крутых подъемах, и голод снова начал скрестись под ребрами — уже не легким урчанием, а злой, сосущей пустотой. По пути под старыми яблонями у заброшенного хутора я нашел три сморщенных полугнилых яблока: одно оказалось совсем черным внутри, я его выбросил, а два других, обрезав ножом бурые пятна, сжевал на ходу, но от кислой мякоти аппетит разыгрался только сильнее.
На входе в небольшую деревушку из десяти дворов, притулившуюся в лощине между двумя лесистыми сопками, дождь слегка поутих, сменившись густым, молочно-белым туманом, который клубился над мокрыми огородами.
Я присел за поваленным телеграфным столбом у околицы, прислушиваясь к тишине.
И вдруг из тумана, со стороны крайнего покосившегося курятника у плетня, раздалось совершенно мирное, звонкое и невероятно живое:
— Ко-ко-ко… Ку-ка-ре-ку!
У меня от этого звука перехватило дыхание, а во рту мгновенно собралась слюна. Живая курица. Настоящее горячее мясо, запеченное на углях в лесу, и две косточки, из которых можно выточить рыболовные крючки!
Я пригнулся к самой траве, вытянул из ножен охотничий нож и бесшумной тенью скользнул вдоль плетня к курятнику.
Посреди раскисшего двора, важно переступая желтыми чешуйчатыми лапами по луже и выискивая в грязи дождевых червей, расхаживал крупный белый петух с ярко-красным гребнем. Поблизости не было видно ни одного зараженного — только за три дома отсюда в саду маячила чья-то сгорбленная фигура в зеленом дождевике.
Два коротких бесшумных прыжка из-за угла сарая — и лезвие ножа опустилось точно и быстро. Петух даже не успел вскрикнуть, лишь раз хлопнул крылом по мокрой траве и затих.
Руки у меня слегка дрожали от охотничьего азарта, но медлить на открытом месте было нельзя. Я присел за дровяником и в пять точных, быстрых движений ножа ощипал и разделал добычу.
И в ту же секунду посмотрел на свои ладони в ужасе.
Я совсем забыл снять свои шерстяные перчатки, да они и так были прорезаны на пальцах после утренней драки, и теперь обе мои голые кисти до самых запястий были густо перемазаны свежей куриной кровью и сукровицей!
А главное железное правило выживания на этих землях гласило: никогда, ни при каких обстоятельствах не прикасайся ко рту и не бери в руки еду окровавленными руками без перчаток! Сальмонеллез и холера косили здесь новичков быстрее пули: достаточно одного глотка воды с грязных пальцев, чтобы через полчаса начались неудержимая рвота, обезвоживание и медленная, мучительная смерть без таблеток тетрациклина и древесного угля.
Я осторожно, двумя чистыми пальцами левой руки, которыми держал перья, переложил два увесистых, розовых куска куриного филе и мелкие трубчатые косточки в свою холщовую сумку, а затем бросил окровавленный нож на траву и ринулся к стоявшей у угла избы деревянной бочке с дождевой водой.
Пять минут я с остервенением отмывал руки и лезвие ножа ледяной дождевой водой, оттирая кожу пучками мокрого песка и подорожника до тех пор, пока на пальцах не осталось ни малейшего розового следа, после чего натянул обратно выполосканные и отжатые шерстяные перчатки.
В соседнем сарае за избой нашлась еще одна бесценная находка: старое, одноствольное охотничье ружье ИЖ-18 двенадцатого калибра с переломным стволом и три красных пластиковых патрона с крупной картечью в кармане висевшей на стене телогрейки!
Я переломил ствол, проверил канал на свет — чисто, зеркало без раковин, — вложил внутрь один тяжелый красный патрон и с сухим, ласкающим слух металлическим щелчком закрыл затвор, оставив курок на предохранительном взводе. Теперь за моей спиной на ремне висело настоящее огнестрельное оружие. Пусть однозарядное, пусть без права на промах, но на дистанции в двадцать метров заряд девятимиллиметровой картечи валил наповал любого зверя или человека.
Нужно было срочно уходить в лес, разводить костер в глухом распадке, сушить насквозь промокшие кеды и жарить добытое мясо, пока холод окончательно не выпил остатки тепла.
Я свернул от деревни в густой ельник, поднимавшийся по склону высокой сопки. Здесь, под смыкающимися мохнатыми лапами вековых елей, ветер совсем не чувствовался, а земля была устлана толстым пружинящим ковром из старой рыжей хвои и зеленого мха.
В глубокой сухой ложбине между корнями двух огромных поваленных бурей сосен, где огонь и дым не было бы видно со стороны дороги даже в двадцати шагах, я остановился.
Спичек у меня не было. Зажигалки тоже. Но у меня был нож и старые знания.
Я подошел к высокой березе на краю ельника, кончиком ножа аккуратно поддел и снял две широкие ленты верхней белой, сухой как порох и пропитанной дегтем бересты, а с нижних сухих веток ели наломал целую охапку тонкого, звонкого, как стекло, мелкого хвороста-паутинки. Одну полоску бересты я распушил лезвием на мелкую кудель и сложил из нее с хворостом маленький шалашик под корнями вывороченной сосны.
А из второй куска твердой коры и прямой сухой ветки орешника за две минуты смастерил простейший ручной набор для разведения огня трением — деревянную плашку с лункой и веретено.
Опустившись на колени во мху и прижав плашку подошвой кеда, я зажал деревянное веретено между ладонями и принялся быстро, с сильным нажимом вниз вращать его в лунке, окруженной берестяной трухой.
Дерево нагрелось за десять секунд. Пошел первый тонкий, горьковатый дымок, запахло жженым орешником. Еще двадцать секунд яростного вращения ладонями до боли в плечах — и в черной древесной пыли лунки вспыхнула крошечная, живая алая звездочка тлеющего уголька!
Я осторожно перенес уголек на лист сухой бересты, прикрыл сверху пучком сухого мха и начал плавно, бережно раздувать его: ф-ф-ф… ф-ф-ф…
Сизый дым вдруг стал густым и белым, а через секунду из середины мохового комочка с веселым треском вырвался чистый, ярко-оранжевый язычок пламени! Береста мгновенно занялась жарким, смолистым огнем, подхватывая сухой еловый хворост и разложенные сверху толстые березовые сучья.
Я откинулся спиной на ствол поваленной сосны, стянул с посиневших, сморщенных от воды ступней мокрые кеды с носками, развесил их на колышках у самого края огня и протянул ладони к спасительному жару.
Затем срезал длинный, очищенный от коры зеленый прут лещины, заострил его на конце, насадил на него оба куска куриного филе и подставил над прогорающими золотистыми углями.
Жир на мясе тут же зашипел и закапал в костер с упоительным треском; по сырому сосновому логу поплыл такой божественный, сводящий с ума аромат печеного на дыму мяса, что у меня закружилась голова. Я переворачивал прут медленно, следя за тем, чтобы куски пропеклись до самой косточки и покрылись румяной, хрустящей золотисто-коричневой корочкой.
Один кусок горячего, сочного, пахнущего березовым дымком мяса я съел тут же, обжигая пальцы и губы, а второй, завернув в широкий чистый лист лопуха, убрал за пазуху в карман ватника — он не только даст мне запас еды до самого вечера, но и будет работать как живая грелка прямо у сердца.
Жизнь налаживалась. Обувь высохла, одежда перестала парить, значок температуры в голове вернулся в норму, а в руках появилась уверенная твердость.
Я уже засыпал догорающие угли мокрой землей и хвоей, чтобы не оставлять за собой дымного следа, как вдруг далеко на севере, за гребнем сопки, где по моим расчетам лежало большое село Старый Собор и соседний военный лагерь, глухо и раскатисто рявкнул воздух:
Бах-бах! Та-та-та-та!
Сначала два тяжелых, хлестких винтовочных выстрела — судя по низкому, мощному раскату эха по распадкам, работала старая добрая трехлинейка Мосина или охотничий карабин под винтовочный патрон, — а в ответ тут же зазахлебывалась короткая, злая очередь армейского автомата.
Там были живые люди. И судя по тому, как быстро стихла стрельба после одиночного контрольного выстрела винтовки, на севере шел серьезный разговор без лишних приветствий.
Глава третья: Палатки у Старого Собора и человек в желтом дождевике
К окраинам Старого Собора я вышел около четырех часов дня, когда туман над полями снова начал густеть, предвещая ранние осенние сумерки.
За эти два часа лесного перехода через хребет я заметно окреп и приоделся. В заброшенной деревянной охотничьей вышке на просеке под горой мне повезло наткнуться на старый зеленый охотничий рюкзак из плотного брезента, пачку спичек (в которой оставалось еще двенадцать сухих головок!), флягу с водой, пачку таблеток для обеззараживания воды хлором и — настоящую мечту любого бродяги — темно-зеленую куртку-штормовку горного егеря с глубокими карманами и плотные суконные брюки, которые я с радостью надел вместо своих рваных спортивных штанов. А на ферме у подножия холма я сменил окончательно развалившиеся кеды на крепкие, разношенные кожаные рабочие ботинки на толстой рифленой подошве.
Теперь я больше не выглядел только что выброшенным на берег «кепкой» — так здесь пренебрежительно называли безоружных новичков с побережья. За правым плечом висел заряженный картечью ИЖ-18 с восемью патронами в кармане, на поясе в ножнах сидел отточенный на найденном бруске охотничий нож, а в зеленой одежде на фоне осеннего подлеска меня невозможно было заметить уже с тридцати шагов.
Я лежал в густых зарослях дикого терновника на пологом холме, откуда как на ладони просматривалась широкая котловина Старого Собора.
Внизу белела высокая разрушенная колокольня старинной церкви, темнели крыши большого супермаркета и двухэтажных каменных домов, а чуть правее села, на открытом лугу у перекрестка грунтовых дорог, виднелся старый эвакуационный военный лагерь — десяток длинных брезентовых армейских палаток цвета хаки, окруженных мешками с песком, ржавыми остовами армейских грузовиков «Урал» и сетчатым забором.
Именно оттуда три часа назад доносились выстрелы.
Сейчас вокруг палаток стояла подозрительная, неестественная тишина.
Я не спешил спускаться вниз. Десять минут я неподвижно лежал в мокрой траве под кустом терновника, медленно, метр за метром осматривая подходы к лагерю, окна крайних домов села и лесополосу на противоположном склоне.
Первая странность бросилась в глаза сразу: вокруг военных палаток не было ни одного живого зараженного в камуфляже и касках. Все они — штук шесть или семь — валялись неподвижными кучами тряпья в проходах между мешками с песком и у входа в центральный бункер. А трупы зараженных в этом мире исчезают сами собой примерно через десять-пятнадцать минут после того, как тот, кто их уложил, покидает район на триста метров.
Значит, тот, кто зачистил лагерь, все еще находился внутри периметра или наблюдал за ним со стороны.
Вторая деталь заставила мои пальцы крепче сжать деревянное цевье ружья: у входа в крайнюю палатку с красным крестом на боку в грязи лежало тело игрока. Судя по синему спортивному рюкзаку и валявшемуся рядом обрезанному двуствольному ружью, это был какой-то неосторожный путник, решивший на бегу проверить медицину. Все его вещи были аккуратно сняты и разложены рядом на траве — верный признак того, что мародер работал не больше пяти минут назад.
И тут из дальней зеленой палатки в центре лагеря выскользнула фигура.
Человек двигался полуприсядью, быстро и нервно оглядываясь по сторонам. На нем был надет ярко-желтый прорезиненный пожарный плащ, который светился в серых сумерках как маяк, черная вязаная балаклава с прорезями для глаз и армейский стальной шлем СШ-68. В руках он сжимал укороченный автомат Калашникова — знаменитую «ксюху» АКС-74У с рожком, замотанным синей изолентой, а за спиной у него торчал длинный ствол снайперской винтовки Мосина с прицелом ПУ.
Он быстро перебежал от палатки к пролому в сетчатом заборе и, пригибаясь к высокой рыжей траве, побежал вверх по склону — прямо на мой холм, ровно к тому кусту терновника, под которым лежал я!
Очевидно, он решил уйти с открытого места в эту самую лесополосу, чтобы в безопасности разобрать награбленный в лагере хабар и перезарядить магазины.
Бежать назад по склону было поздно — он бы услышал хруст веток и срезал меня очередью из автомата в спину на чистом месте. Оставалось только одно: вжаться лицом и грудью в холодный мох между корнями терновника, навести ствол своего однозарядного ИЖа на узкий просвет в кустах, через который вела кабанья тропа, и бесшумно, придерживая большим пальцем стальную спицу, взвести курок до упора.
У меня в стволе был всего один патрон двенадцатого калибра с крупной картечью. А на нем — стальная каска и, возможно, бронежилет под желтым плащом. Если я выстрелю издалека, с двадцати метров, осыпь картечи разлетится в стороны, он отделается синяком и за секунду нашпигует мой куст свинцом из тридцатизарядного магазина.
Стрелять нужно было в упор. С трех шагов. И только наверняка.
Секунды тянулись как густая смола. Я слышал его тяжелое, прерывистое дыхание на подъеме, слышал, как звякает о пряжку ремня антабка винтовки за его спиной и как шуршит по высокой полыни прорезиненная ткань его желтого плаща: шурх-топ, шурх-топ, шурх-топ.
Пять метров. Четыре.
В просвете между колючими ветками терновника показались его мокрые армейские берцы, затем желтые полы плаща и опущенный к земле ствол укороченного автомата. Он остановился буквально в трех метрах от моего лица, прямо перед кустом, повернувшись ко мне правым боком, опустил автомат на ремень и полез обеими руками в боковой карман рюкзака за флягой.
Я не стал целиться в прикрытую каской голову или грудь. Я повел мушку чуть ниже пояса — в неприкрытую броней область таза и бедренной артерии, где на дистанции трех метров заряд картечи не оставляет шансов никому, — и плавно нажал на спуск.
ГРОХ!
Выстрел двенадцатого калибра из кустов в сумерках ударил как гром среди ясного неба.
Отдача больно толкнула приклад мне в плечо, из ствола вылетело облако сизого дыма, и человека в желтом плаще буквально снесло с ног боковым ударом невидимого кувалды! Он даже не успел схватиться за рукоятку автомата — мешком рухнул на бок в мокрую траву, выронив флягу, но из его горла вырвался короткий хриплый стон: он был еще жив, просто в глубоком нокауте от болевого шока, и через двадцать секунд мог очнуться и нажать на спуск лежа!
Перезаряжать одностволку я не стал — руки на адреналине могли уронить патрон. Я бросил дымящееся ружье в траву, выхватил из ножен на поясе охотничий нож, в один прыжок выскочил из кустов на тропу и поставил точку в этом коротком бою прежде, чем он открыл глаза.
В лесу снова воцарилась тишина. Только пороховой дым медленно тянулся сквозь колючие ветки терновника да внизу в Старом Соборе встревоженно завыл на звук выстрела одинокий зараженный.
Глава четвертая: Ночной костер на горе Зеленой и вкус настоящего выживания
Обыскивать трофеи прямо на месте выстрела было бы верхом глупости — звук двенадцатого калибра в вечернем воздухе разносится на два километра, и любой другой охотник в окрестностях Собора уже смотрел в бинокль на эту лесополосу.
Действуя со скоростью заведенного механизма, я за тридцать секунд снял с поверженного противника его тяжелый тактический рюкзак, перекинул через плечо ремень винтовки Мосина и автомат АКС-74У, снял с его пояса армейский ремень с кобурой и флягой, подхватил свое верное ружье и, низко пригибаясь под кронами елей, бегом ушел по лесному распадку строго на юго-запад — прочь от Старого Собора, в сторону глухих хвойных массивов Зеленой горы.
Только через сорок минут быстрого хода по компасу, который обнаружился на ремешке часов моего невольного спонсора, когда позади остались три глубоких оврага и две лесные дороги, а на землю опустилась настоящая, непроглядная чернорусская ночь, я остановился.
На вершине поросшего густым молодым пихтачом холма я нашел старую, полуразрушенную каменную сторожку лесника с уцелевшей крышей и маленькой чугунной печкой-буржуйкой в углу. Окна сторожки я плотно завесил изнутри старыми мешками и своим прежним брезентовым плащом, чтобы ни одна искра света не пробилась в ночной лес, сложил в печке сухой хворост и чиркнул настоящей спичкой о коробок.
Когда за чугунной дверцей загудело жаркое пламя, бросая багровые отсветы на каменные стены, я наконец разложил перед собой на деревянном топчане все свое новое богатство.
Руки невольно погладили воронёную сталь оружия.
Укороченный автомат АКС-74У оказался в идеальном состоянии, с двумя полными рожками бронебойных патронов калибра 5,45 миллиметра и еще двумя пачками россыпью в подсумке. Снайперская винтовка Мосина образца тридцать восьмого года с потертым березовым прикладом и чистой оптикой ПУ трехкратного увеличения хранила в магазине пять тяжелых винтовочных патронов 7,62х54R и еще двадцать штук в брезентовом кошеле.
Но главным сокровищем внутри тактического рюкзака оказались не патроны.
Там лежали две целые пачки таблеток тетрациклина, три упаковки стерильных армейских бинтов, фляга спирта для дезинфекции ран, точильный камень для ножей, котелок с портативной газовой горелкой и целая банка знаменитого армейского бекона с кольцом на крышке!
Я снял с себя мокрую одежду, повесил ее сушиться над горячей трубой буржуйки, поставил на верхнюю конфорку печи котелок с родниковой водой из фляги, вскрыл банку бекона и положил толстые, пахнущие копченым дымком и специями ломти мяса разогреваться прямо на крышку котелка.
Сидя на деревянном топчане у горячей печи и медленно, с наслаждением жуя горячий бекон с сухарями, я смотрел на язычки пламени в щели поддувала и вспоминал сегодняшний день от первой до последней минуты.
Двенадцать часов назад я очнулся на мокрой ледяной гальке у Камышово — дрожащий от холода, голодный, в рваных кедах и тонкой футболке, с одним-единственным коротким бинтом и кислой сливой в кармане. У меня не было ни имени, ни прошлого, ни малейшего шанса пережить этот сырой октябрьский полдень, если бы я поддался панике или жалости к себе.
Теперь на топчане рядом со мной лежала снайперская винтовка и армейский автомат, на столе дымился горячий котелок, рана на правом предплечье под чистой повязкой уже почти не болела, а за стеной сторожки шумел огромный, суровый, не прощающий ошибок мир Черноруси.
В этом мире никто не давал вторых попыток бесплатно. Здесь каждый глоток воды у колонки мог стать последним, за каждым кустом терновника мог ждать чужой ствол, а любая найденная банка персиков или пачка спичек ценилась дороже слитка золота.
Но именно здесь, на грани между ледяным дождем и теплом ночного костра, ты впервые по-настоящему понимал цену каждому своему вдоху, каждому сухому носку на ногах и каждому патрону в патроннике.
Я допил горячую воду из котелка, проверил предохранитель на автомате, положил его под правую руку вдоль края топчана, укрылся теплым охотничьим плащом и закрыл глаза под мерный треск березовых углей в печке.
Мой первый день закончился. Я выжил. А завтра на рассвете меня ждала дорога дальше на север — туда, где в утреннем тумане лежали взлетные полосы Северо-Западного аэродрома и начиналась совсем другая охота.
