Когда над Электрозаводском садится осеннее солнце, город не засыпает — он затаивается, как старый, облезлый зверь с перебитым хребтом.
Я лежал на мокрой хвое под низкими ветвями елей, чуть ниже голого гребня холма Доброе, и смотрел в старый, поцарапанный армейский бинокль. Отсюда, с высоты, весь город лежал как на ладони, зажатый между черной полосой мертвого моря и серыми отрогами лесистых холмов. Внизу, у самого берега, темнели ржавые скелеты портовых кранов и длинные крыши складов. Чуть правее, ближе к въезду со стороны Черногорска, возвышались две исполинские красно-белые трубы старой ТЭЦ, упирающиеся в низкие, набрякшие дождем тучи. Еще левее угадывался острый шпиль церкви, разбитая коробка школы и две приземистые пожарные части, где еще полгода назад каждый день гремели перестрелки за лишнюю коробку патронов или целый топор.
В обычную октябрьскую ночь Электрозаводск должен был быть черным, как дно колодца.
Но сегодня город горел огнями.
Не пожаром — огни были ровными, спокойными и оттого до озноба неестественными. Прямо посреди площади перед главной пожарной частью, заливая мокрый асфальт и разбитые остовы машин ядовитым, пульсирующим багровым светом, шипели сразу два дорожных фальшфейера. В окнах двухэтажного административного здания напротив церкви плясал теплый, живой желтый отблеск — там, внутри, в старой печи или просто на полу в железной бочке, жгли сухие доски, не заботясь о том, что дым и свет видны за два километра с любой сопки. Еще один красный огонек, похожий на налитый кровью глаз, тускло мерцал у железнодорожного вокзала.
Я опустил бинокль и потер замерзшие глаза грязным рукавом потертой горки.
— Совсем страх потеряли, — пробормотал я в темноту.
За три года после того, как побережье Чернаруси сгнило изнутри, я усвоил простую истину: огонь ночью в большом прибрежном городе зажигают только в двух случаях. Либо это толпа вооруженных до зубов головорезов в тяжелых бронежилетах, которым стало скучно на севере, и они спустились к морю поохотиться на живые мишени, выманивая их на свет. Либо кто-то решил уйти на тот свет красиво, собрав вокруг себя всех зараженных в радиусе километра.
В любом случае умному человеку туда соваться не стоило. Умный человек должен был сейчас подняться обратно на хребет, обойти Электрозаводск по дуге через лес, минуя Пусту и Могилевку, и к утру выйти к тихим хуторам в глубине материка.
Проблема заключалась в том, что умный человек не ходит по осеннему лесу с пустым желудком и в ботинках, у которых подошва держится на трех витках размокшей синей изоленты.
Я пошевелил пальцами ног. Внутри левого ботинка противно, холодно хлюпнуло. Старая кожа лопнула по шву еще позавчера, когда я убегал от волчьей стаи под Пригородками, и с тех пор каждый километр превращался в медленную пытку. В моем рваном рюкзаке болтались пустая пластиковая бутылка с двумя глотками мутной воды, грязный бинт, старый консервный нож и единственное, что еще делало меня хозяином собственной жизни — потертая винтовка Мосина с облезлым деревянным ложем и четырьмя патронами калибра 7.62. Четыре патрона. Три в магазине, один в стволе. И ни единого крошечного сухаря со вчерашнего утра.
В глубине живота снова скрутило голодной судорогой — резкой, тошнотворной, от которой на лбу выступила холодная испарина. До Старого Собора или даже до Камышово я в таком состоянии не дотяну. Мне нужна была хотя бы банка фасоли, сухие носки и пара любых, пусть даже старых рабочих ботинок.
Я снова прильнул к биноклю, внимательно разглядывая окраину города.
Огни горели в самом центре — у площади, церкви и вокзала. А вот на самом краю, вдоль товарной железнодорожной ветки, за кирпичным забором ТЭЦ и среди старых деревянных домиков у восточного выезда, стояла глухая, спокойная тьма. Ни силуэтов, ни света, ни лишнего движения. Если спуститься по поросшему кустарником склону, перемахнуть через забор промзоны, быстро прошерстить пару крайних сараев и два-три дома у порта, можно успеть уйти обратно в зеленку раньше, чем эти психи у пожарной части решат сменить позицию.
План был дрянным. Но голодная смерть в мокром ельнике была еще хуже.
Я проверил затвор трехлинейки, поправил на поясе тяжелый кухонный нож с обмотанной тряпкой рукоятью и, пригибаясь к земле, начал спускаться с холма Доброе в сырую, пахнущую морем и гарью темноту Электрозаводска.
Внизу город звучал совсем иначе, чем казалось с высоты.
С холма он выглядел застывшей картинкой, но стоило переступить через ржавый рельс на окраине и шагнуть в тень бетонного забора, как мертвые улицы ожили десятками мелких, нервных шорохов. Со стороны моря тянул резкий, соленый ветер, раскачивая на портовых кранах оборванные тросы, которые с унылым, тоскливым звоном бились о стальные балки. Где-то на улице за площадью глухо, прерывисто выли зараженные — их явно раздражал шипящий красный свет фальшфейеров, но они не решались подойти слишком близко к горящему магнию. В воздухе стоял едкий, горький привкус дыма и сырого угля.
Я двигался от укрытия к укрытию, ступая на носки, чтобы проклятая рваная подошва не шаркала по битому стеклу.
Промзона у ТЭЦ оказалась вычищена до блеска — ни консервов, ни обуви, только пустые ржавые бочки, прогнившие спецовки и пара сломанных гаечных ключей. В маленьком кирпичном сарае за железной дорогой я нашел лишь мятую банку из-под персиков, пустую, вылизанную кем-то досуха, да старую мокрую тряпку. Злость и отчаяние начали подступать к горлу. Придется лезть ближе к жилым кварталам — к ряду двухэтажных домиков за старым универмагом, в трех сотнях метров от багрового зарева центральной площади.
Я как раз перебегал узкий, заваленный обломками ящиков проулок между двумя облупленными домами, когда совсем рядом — буквально за соседним забором — тишину разорвали три сухих, неровных пистолетных хлопка.
Я мгновенно рухнул на одно колено за ржавым остовом сгоревшего «УАЗа», вскинув тяжелый ствол трехлинейки на темный угол дома. Сердце ударило в ребра тяжелым молотом.
Сразу за выстрелами в соседнем дворе взревели зараженные — двое, может, трое, судя по хриплому, захлебывающемуся вою. Загрохотал опрокинутый мусорный бак, зазвенело разбитое стекло, а потом по мокрому асфальту прямо в сторону моего проулка застучали торопливые, сбивчивые шаги бегущего человека.
Я вдавился в ржавое крыло машины, поймав на мушку пустой проем между домами. Палец лег на холодный металл спускового крючка.
Через секунду из-за угла, тяжело дыша и едва не падая на скользких камнях, вылетел парень. Он резко затормозил, увидев в тусклом отблеске далеких фальшфейеров мой силуэт и черный зрачок винтовочного ствола, глядящий ему точно в грудь.
Парень замер как вкопанный, мгновенно вскинув обе пустые руки над головой.
— Не стреляй! Стой, не стреляй, мужик! Я друг! — выдохнул он сорванным, захлебывающимся шепотом, почти переходящим в крик. — Слышишь, я друг! Пустой, вообще без ствола! Свои, брат, не жми!
Я не опустил винтовку ни на миллиметр.
«Я друг». Два самых лживых, самых проклятых слова на всем побережье от Каменки до Березино. Их кричат те, кто прячет за пазухой обрез. Их шепчут те, кто ждет, пока ты наклонишься за банкой бобов, чтобы проломить тебе череп лопатой. Их орут на каждом перекрестке в Электрозаводске ровно за три секунды до того, как в твой затылок прилетит пуля.
— Тихо, сука! — процедил я сквозь зубы, когда из-за угла, откуда прибежал парень, выскочила сутулая, хрипящая тень зараженного в рваной куртке.
Стрелять было нельзя — звук трехлинейки поднимет на уши весь город и всех, кто сидит у тех огней на площади. Я отступил на шаг, перехватил винтовку в левую руку, правой выдернул с пояса нож и, когда тварь пролетела мимо капота «УАЗа», одним коротким, выверенным движением ушел с линии броска и всадил лезвие ей под основание черепа. Зараженный глухо булькнул и мешком осел в грязную лужу.
Я тут же выдернул нож и снова навел винтовку на парня.
Он даже не попытался убежать или ударить меня в спину, пока я возился с тварью. Он так и стоял, прижавшись спиной к кирпичной стене с поднятыми руками, мелко дрожа и прикрывая глаза, словно ждал выстрела.
— На колени, — коротко бросил я. — Руки за голову. Резкое движение — и мозги останутся на этой стене.
Он послушно, почти поспешно опустился в грязь на колени, сплел пальцы на затылке и шумно сглотнул.
Теперь, в слабом багровом отсвете, который дотягивался сюда поверх крыш со стороны площади, я смог рассмотреть его получше. Парню было от силы лет двадцать-двадцать два. Худощавый, с испуганным, перемазанным сажей лицом и свежей, кровоточащей царапиной поперек левой скулы. На нем была старая, прорванная на плече синяя туристическая ветровка, вытертые джинсы, стоптанные кеды и ярко-желтая вязаная шапка — типичная «кепка», бродяга с берега, который чудом дотянул до вечера. Ни рюкзака, ни разгрузки, ни кобуры на поясе.
— Кто стрелял в том дворе? — тихо спросил я, держа дистанцию в четыре шага.
— Не я, клянусь! — торопливо затараторил он, косясь на угол, за которым всё еще было тихо. — У меня даже ножа нет, можешь проверить! Это те уроды, что в центре огни зажгли! Я Костя… мы с другом, с Пашкой, шли с Камышово по берегу, хотели воды набрать у колонки. А там у пожарки человек пять в полном обвесе, с калашами, в касках. Они фальшфейеров накидали, музыку какую-то с мегафона включали, как больные… Мы хотели мимо проскочить, а они нас заметили у универмага. Пашку прямо на ступеньках положили, даже слова сказать не дали! А я дворами рванул, они мне вслед из пистолета садили, пока зараженные на выстрелы не сбежались…
Голос его сорвался, он судорожно всхлипнул, вытирая нос плечом, не опуская рук с затылка.
Я молчал, глядя на него сверху вниз и пытаясь найти в этой картине фальшь.
С виду всё сходилось. Типичная бойня на берегу: группа заскучавших головорезов в тяжелом снаряжении устроила сафари в Электрозаводске, а двое бедолаг попались им под руку. Я подошел чуть ближе, заставил его медленно расстегнуть синюю ветровку, показать карманы и поясницу. Внутри была только грязная растянутая футболка, пара смятых бинтов, пустой коробок спичек и старая жестяная ложка. Ни пистолета, ни обреза, ни даже складного ножика.
— Вставай, — сухо сказал я, отступая на два шага назад. — И вали отсюда на восток, пока эти ребята не пошли прочесывать дворы. Мне с тобой не по пути.
Костя медленно поднялся на ноги, но не побежал. Он вдруг посмотрел вниз, на мои ноги — туда, где в тусклом красном свете поблескивали размокшие лохмотья синей изоленты на рваном ботинке, — а затем перевел взгляд на мой ввалившийся, худой профиль.
— Погоди, мужик… — негромко сказал он, и паника в его голосе сменилась осторожной, отчаянной надеждой. — Ты ведь сам сюда не от хорошей жизни залез, да? У тебя ж ботинки в хлам, и винтовка старая… Слушай, не гони меня, а? Мне одному через зараженных и мимо этих психов не выбраться. А я могу отблагодарить.
Я прищурился.
— Чем ты меня отблагодаришь, «кепка»? Жестяной ложкой?
— У нас с Пашкой тайник здесь, — быстро прошептал Костя, кивая в сторону темного квартала ближе к железной дороге и старым портовым складам. — Мы позавчера в Старом порту пару ящиков вскрыли, унести всё не смогли, боялись перегруза. Спрятали в двухэтажном зеленом доме прямо за товарной станцией, на втором этаже, за шкафом. Там две банки свиной тушенки, пачка галет, фляга с чистой водой и… и почти новые берцы, сорок третьего размера, Пашка их себе брал, но они ему велики оказались. Мне одному туда не дойти, там у путей тварей полно, а я пустой. Дойдем вместе, я тебе половину еды и берцы отдам — всё равно Пашке они уже не понадобятся… а ты меня до леса за ТЭЦ проведешь. Ну пожалуйста, брат. Я не кину, мне просто до утра дожить надо.
Я замер.
В голове, словно тревожный колокол, звенел старый, въевшийся в подкорку инстинкт: уходи. Брось его прямо здесь, в этом темном переулке. Никакие берцы не стоят твоей шкуры. Если человек в Чернаруси предлагает тебе бесплатную еду и сухую обувь посреди ночи — значит, ты сам и есть ужин.
Но в ту же секунду живот снова свело тупой, выворачивающей болью, а левая ступня, промерзшая до кости, онемела окончательно. Почти новые берцы. Две банки тушенки. И всего триста метров отсюда, в стороне от проклятых огней площади. Я держал в руках заряженную винтовку, а перед мной стоял безоружный, перепуганный пацан, которого я только что обыскал сам.
— Идешь впереди меня, в трех метрах, — жестко отрезал я, передергивая затвор для убедительности, хотя патрон уже был в патроннике. — Руки всегда на виду. Резко повернешься, крикнешь или шаг в сторону сделаешь — стреляю без предупреждения. Плевать на шум. Понял?
— Понял, понял! — с искренним, горячим облегчением выдохнул Костя. — Спасибо тебе, мужик! Я не подведу, увидишь!
Я кивнул на темный просвет между домами, уходящий к товарной станции.
— Шагай.
Путь к зеленому дому занял не больше десяти минут, но каждая из этих минут тянулась, как час.
Город вокруг жил своей страшной, ночной жизнью. Чем дальше мы отходили от площади, тем тусклее становились красные отблески фальшфейеров на мокрых крышах, но тем гуще сгущалась черная, обманчивая тишина переулков. Пару раз вдалеке, со стороны церкви, доносились короткие автоматные очереди — кто-то там, в центре, действительно развлекался, отстреливая зараженных или загоняя случайных прохожих.
Как ни странно, Костя вел себя безупречно.
Он шел ровно в трех шагах впереди, чуть сутулясь от холода, не оглядывался без спроса и держал руки чуть разведенными, чтобы я видел его ладони. Когда мы вышли к узкому проходу вдоль кирпичного забора у старой водокачки, из-за угла прямо на дорогу вывалился крупный зараженный в оборванной форме железнодорожника. Я уже потянулся к ножу, чтобы не шуметь, но Костя едва заметно поднял ладонь, показывая мне замереть, нагнулся, подобрал с земли тяжелый кусок щебня и мягко, точно перекинул его через забор на пустую стоянку за тридцать метров от нас. Камень с гулким стуком ударил по ржавому крылу старого грузовика. Тварь мгновенно дернулась, зарычала и рванула на звук, освобождая нам дорогу.
Когда мы перебежали через железнодорожные пути и прижались к стене деревянного сарая, чтобы перевести дух, Костя тихо, чуть нервно усмехнулся в темноте:
— Мы с Пашкой в Поляне еще до всего этого автослесарями работали. Думали, пересидим в гаражах пару недель, пока армия порядок наведет… А потом как полыхнуло, так и бежим уже второй год. Я иногда думаю, мужик, неужели нормальных людей совсем не осталось? Вчера в Камышово видели одного — сидит на крыльце, машет, мол, подходите, чаем напою. Пашка тогда сказал: «Не ходи, Кость, видишь, у него занавеска на втором этаже шевельнулась». Мы обошли стороной — и точно, через пять минут там очередь грохнула, какого-то другого бедолагу срезали. После такого никому верить не хочется.
В его голосе звучала такая простая, живая, человеческая усталость, что мой стальной панцирь недоверия, сам того не замечая, чуть-чуть дрогнул. Крошечная трещина. Мысль, которая в Чернаруси опаснее любого заражения крови: а ведь, может, и правда обычный парень. Не все же здесь звери.
— Меньше болтай, — буркнул я, хотя тон мой стал мягче. — Где дом?
— Вон он, за теми кустами сирени, — шепнул Костя, указывая на приземистый, облупленный двухэтажный домик из старого крашеного бруса, стоявший чуть на отшибе, на самой границе между жилой улицей и темной полосой портовых складов. Напротив него, через пустой заросший двор, высился мрачный бетонный остов старого цеха с выбитыми окнами и высокая металлическая вышка освещения.
Я внимательно осмотрел окна зеленого дома. Темные, мертвые, стекла наполовину выбиты. Дыма из трубы нет. Дверь прикрыта, но не заперта.
Мы перебежали двор, скользнули в темные, пахнущие сырой штукатуркой сени и замерли на минуту, прислушиваясь. Тишина. Только ветер тихо свистел в пустых рамах наверху.
— На втором этаже, дальняя комната, — шепотом сказал Костя и первым начал подниматься по узкой, скрипящей деревянной лестнице.
Я шел следом, держа трехлинейку наготове. Наверху, на тесной площадке, было темно — лишь сквозь выбитое окно, выходящее в сторону центра города, пробивался слабый, мутный розовый отблеск далеких огней, позволяя различать очертания старых стен и распахнутых дверей.
Костя уверенно прошел в дальнюю угловую комнату. Внутри было пусто — ободранные обои, куча битого кирпича у холодной печки, проломленный диван и высокий, покосившийся советский платяной шкаф, придвинутый вплотную к дальней стене.
— Вот здесь! — с облегченным выдохом сказал Костя, подходя к шкафу и упираясь в его бок ладонями. — Мы доску в стене за ним оторвали и туда мешок сунули, чтобы мародеры сразу не нашли. Помоги сдвинуть, мужик, он тяжелый, зараза, я один в прошлый раз чуть спину не сорвал. Поставь винтовку к стене на секунду, подсоби с того края.
Я сделал шаг вперед. Протянул левую руку, чтобы прислонить винтовку к косяку — и замер на полдвижении.
Меня остановило не предчувствие и не шестое чувство. Меня остановили три мелочи, которые в темноте, в двух шагах от Кости, вдруг сложились в один ослепительный, леденящий удар правды.
Первая — запах. Пока мы бежали по ветру, я его не чувствовал. Но здесь, в тесной, закрытой комнате, от парня, который якобы два дня бежал голодным по побережью и прятался от бандитов в грязи, пахло вовсе не холодным потом и голодом. От его прорванной синей ветровки шел тонкий, едва уловимый, но безошибочный запах теплого ружейного масла и свежего жареного сала — такого, какое жарят на костре в закрытой комнате, когда никуда не спешат.
Вторая — пол под моими ногами. Возле шкафа, прямо поверх вековой пыли, четко темнели свежие, еще не успевшие высохнуть следы тяжелых рифленых армейских подошв. Не кед. И вели они не к шкафу, а от окна, смотрящего на пустой двор, к выходу на лестницу.
А третьей мелочью стал звук. Едва слышный, сухой, приглушенный тканью электронный щелчок — такой, какой издает маленькая портативная рация, спрятанная во внутреннем кармане подкладкой к телу, когда кто-то на той стороне нажимает кнопку вызова на бесшумном режиме.
В ту же долю секунды вся картина ночного Электрозаводска перевернулась у меня в голове с пугающей, кристальной ясностью.
Огни у пожарной части и у церкви не были лагерем пьяных идиотов. Это был загон. Яркий, шумный барьер в центре города, созданный специально для того, чтобы отпугнуть таких осторожных одиночек, как я, и заставить их жаться к темным окраинам — вдоль ТЭЦ и железной дороги. Туда, где их уже ждала безоружная, перепуганная «кепка» в желтой шапке, кричащая «я друг!» и приводящая дичь прямо в пристрелянный дом, в комнату, чьи окна как на ладони просматриваются с бетонного цеха напротив.
— Ну чего встал, брат? — нетерпеливо бросил Костя, чуть поворачивая ко мне голову. — Тяни с того угла, пока не…
Он осекся, встретив мой взгляд.
И я увидел, как за долю секунды с его молодого, испуганного лица, словно грязная маска, слетело всё — страх, мольба, жалость к себе, дрожь в плечах. Его глаза стали абсолютно пустыми, холодными и скучающими. Уголок губ дрогнул в кривой, злой усмешке.
— Поздно дошло, дядя, — спокойно, совершенно без прежней заикающейся паники произнес Костя.
В тот же миг внизу, на темной лестничной площадке, раздался сухой металлический звон, а через секунду проем двери взорвался ослепительным, шипящим багровым сиянием — снизу по лестнице в коридор забросили зажженный фальшфейер, мгновенно отрезая выход и заливая этаж едким красным дымом.
Костя не стал убегать. Его работа была держать меня на месте ровно три секунды, пока его друзья поднимаются по ступеням. Он рванулся вперед, как пружина, обеими руками перехватывая длинный ствол моей трехлинейки и пытаясь задрать его в потолок, а правой ногой со всей силы ударил меня в колено.
— Второй этаж, дальняя! Он дергается! Валите его! — заорал он уже в полный голос, больше не таясь.
Снизу, по скрипящим ступеням, с тяжелым, частым топотом уже неслись вверх минимум двое.
Я не стал пытаться вырвать винтовку на себя — против молодого, сильного парня в тесноте это была бы потеря драгоценных секунд. Вместо этого я шагнул прямо на него, всем весом наваливаясь вперед, резко провернул ложе и с коротким, злым выдохом впечатал тяжелый, окованный сталью затыльник приклада Косте прямо в переносицу.
Раздался сочный, влажный хруст. Костя захлебнулся коротким вскриком, разжал пальцы и тяжело, мешком повалился спиной на гнилой диван, заливая кровью свою желтую шапку.
В ту же секунду в багровом дыму за дверью мелькнули два темных, громоздких силуэта в шлемах и разгрузках.
— Костя, в сторону! — рявкнул грубый, хриплый голос из коридора, и в проеме блеснул ствол укороченного автомата.
Я не стал ждать, пока он шагнет в комнату. У меня было четыре патрона, и я знал, на что способен старый винтовочный калибр 7.62 на дистанции пяти метров. Я припал на колено за край старого косяка, вскинул трехлинейку от бедра — почти не целясь, по темной тени за тонкой, рассохшейся дощатой перегородкой слева от двери — и нажал спуск.
Грохот выстрела в тесной комнате ударил по ушам, как взрыв гранаты. Яркая оранжевая вспышка разорвала красный дым. Пуля прошила гнилое дерево стены, как картон. По ту сторону раздался страшный, захлебывающийся, перешедший в бульканье крик, автомат со звоном покатился по ступеням, и тяжелое тело с глухим грохотом загремело вниз по лестнице.
Три патрона.
Второй боец мгновенно отпрянул назад за угол площадки и вслепую выпустил длинную, яростную автоматную очередь сквозь стену. Доски над моей головой взорвались градом белых щепок, штукатурка посыпалась за шиворот. В тот же миг с противоположной стороны, через двор, со стороны темного бетонного цеха, грохнул глухой, далекий выстрел крупнокалиберной винтовки — пуля со свистом прошла сквозь пустую оконную раму и вырвала огромный кусок кирпича из печки прямо за моей спиной.
Снайпер напротив видел мой силуэт на фоне багрового света из коридора.
Я скатился с линии огня на пол, передернул затвор — горячая латунная гильза со звоном отскочила в угол. Уходить через лестницу было самоубийством: там, внизу, уже затаился второй налетчик, перекрывая узкий пролет, а снаружи снайпер держал на прицеле переднее крыльцо и окна фасада.
Оставался только один выход.
За проломленным диваном, на котором сейчас корчился, зажимая разбитое лицо руками, Костя, темнела узкая, полуприкрытая дверь в крошечную старую кладовку-уборную, выходящую на глухую заднюю стену дома — точно туда, куда не доставал взгляд снайпера с цеха напротив.
Я рванулся туда, на ходу переступая через Костю. Едва я коснулся его плеча, парень дернулся, в ужасе вскидывая на меня залитые кровью глаза — и в этом взгляде снова, по жалкой привычке, мелькнула его главная, единственная песня:
— Не добивай! Брат, я ж… они меня заставили, я свой…
Я не потратил на него даже слова. Только дернул из внутреннего кармана его синей ветровки маленькую черную рацию, которая в этот миг зашипела хриплым, злым голосом: «Серый, ты живой?! Вали его, я держу окна!» — и со всей силы раздавил пластиковый корпус каблуком своего рваного ботинка.
Через секунду я уже был в тесной кладовке, с силой вышиб прикладом маленькое, прогнившее деревянное окошко на задней стене и, сдирая кожу на локтях, протиснулся наружу — прямо на покатую, скользкую от росы шиферную крышу пристроенного сзади дровяного сарая.
Сверху, из комнаты, которую я только что покинул, донесся топот сапог и яростный мат второго бандита, ворвавшегося внутрь сквозь красный дым:
— Где он?! Куда он делся, тварь?! Костя, вставай! Ушел через заднее!
Я скатился по шиферу вниз, спрыгнул в густые, мокрые кусты крапивы и бурьяна за сараем, приземлившись жестко, с тихим стоном — обожженная холодом ступня отозвалась острой болью. По всему кварталу уже поднимался страшный, многоголосый вой: гром трехлинейки и автоматная очередь сработали лучше любого набата. Из-за железнодорожных путей, со стороны порта, из темных переулков сюда, на запах пороха и красного света, уже бежали десятки зараженных.
Я не побежал сразу в лес. Если я сейчас выскочу на открытый пустырь за путями, второй бандит выйдет за мной через заднюю дверь, а снайпер перенесет огонь с цеха на северный край двора и снимет меня на бегу, как зайца.
Я прижался к темному, сырому углу деревянного сарая, прямо за старой ржавой бочкой для дождевой воды, и замер, перестав дышать.
Через десять секунд задняя калитка во дворе резко, со скрипом распахнулась. Из-за угла дома, пригибаясь и водя из стороны в сторону стволом автомата с прикрученным тусклым подствольным фонарем, выскочил второй бандит. Широкоплечий, в темной балаклаве, в тяжелом зеленом бронежилете и отличных высоких кожаных берцах. Он был зол, торопился и смотрел вперед, в сторону железнодорожной насыпи, уверенный, что безоружная жертва уже бежит со всех ног к лесу.
Он прошел всего в четырех шагах от моей бочки.
Я не стал целиться в грудь — стальная пластина в его разгрузке могла выдержать выстрел или дать ему секунду, чтобы нажать на спуск в ответ. Я бесшумно шагнул из-за угла, поднял длинный ствол трехлинейки точно в затылок под край его шлема и тихо, ровно произнес:
— Привет от «друга».
Он не успел даже развернуться полностью — лишь дернул плечом, и в ту же долю секунды грохнул мой второй выстрел.
Автомат вывалился из его рук в мокрую траву, а сам он тяжело, без единого звука рухнул лицом в грязь.
Два патрона.
Времени оставалось секунд пятнадцать — не больше. Со стороны переднего двора уже доносились первые звериные хрипы и частый топот ног: толпа зараженных, притянутая выстрелами и догорающим красным фальшфейером, хлынула прямо к распахнутому крыльцу зеленого дома.
Я опустился на колени рядом с мертвым бандитом, не тратя секунд на его тяжелый автомат — в нем могло не быть патронов, да и тащить лишнее железо не было смысла. Ножом одним резким движением рассек шнурки на его отличных, сухих армейских берцах, сдернул их, сбросил свои развалившиеся обмотки с изолентой и за пять секунд натянул чужие теплые ботинки прямо на мокрые носки. Великоваты на полразмера — зато сухие, с целой толстой подошвой. Сорвал с его пояса флягу, выгреб из нагрудного подсумка две тяжелые жестяные банки консервов, моток сухого бинта и маленькую картонную пачку патронов.
Уже поднимаясь, чтобы нырнуть в спасительную темноту за железнодорожной насыпью, я на секунду задержал взгляд на боковом проходе, откуда был виден край переднего крыльца зеленого дома.
Из дымящихся дверей, шатаясь и прижимая грязную ладонь к сломанному, залитому кровью носу, на крыльцо вывалился Костя. Он остановился в багровом свете догорающего фальшфейера, глядя на черную, рычащую волну из шести или семи зараженных, которые уже перелезали через низкий штакетник прямо перед ним. Его собственный снайпер с крыши цеха даже не выстрелил, чтобы прикрыть его — видимо, понял, что засада провалилась, и уже тихо сматывался с позиции, бросая «живца» на съедение.
Костя в ужасе обернулся к темному двору, туда, где я стоял за углом сарая. Он не мог видеть меня в тени, но чувствовал, что я еще здесь.
— Эй! Мужик! — его голос, тонкий, срывающийся на визг, разорвал ночь, перекрывая вой тварей. — Не бросай меня! Помоги, у тебя ж винтовка! Я друг!! Слышишь, я друг!!
Я не шевельнулся. Не поднял ствола. Просто смотрел, как алый, шипящий свет фальшфейера медленно тускнеет, а тени с улицы смыкаются на деревянных ступенях крыльца, обрывая его крик на полуслове.
Развернувшись, я бесшумно скользнул через заросли репейника за пути, перемахнул через канаву и растворился в черном, пахнущем мокрой хвоей ельнике, уходя вверх по склону, прочь от берега.
На лесной гребень в двух километрах к северу от Электрозаводска я выбрался уже далеко за полночь.
Здесь, среди вековых сосен, ветер был холодным, но чистым — без едкой вони жженого магния, дыма и гниющего железа. Я забился в густую, сухую чащу под поваленным стволом, привалился спиной к шершавой коре и наконец позволил себе выдохнуть. Руки все еще мелко подрагивали от уходящего адреналина, но ноги в сухих, крепких кожаных берцах впервые за трое суток перестало сводить от ледяной сырости.
Я вскрыл ножом одну из добытых банок — внутри оказалась обычная, застывшая на холоде тушеная фасоль в томатном соусе. Ел я ее медленно, прямо с лезвия, запивая чистой, чуть отдающей пластиком водой из трофейной фляги. Каждый глоток возвращал телу жизнь и тяжелое, спокойное тепло. В кармане приятно оттягивали ткань пятнадцать свежих патронов — теперь у меня было чем встретить рассвет на пути к Старому Собору.
Закончив с едой, я осторожно приподнялся, раздвинул мокрые ветки ели и в последний раз взглянул вниз, в сторону моря.
Далеко под холмом, в черной впадине между горами и водой, все еще лежал мертвый Электрозаводск. Красные фальшфейеры у пожарной части и у того проклятого зеленого дома уже почти прогорели, превратившись в крошечные, умирающие угольки. А вот теплый желтый свет в окнах здания у церкви все еще горел — ровный, уютный, манящий сквозь осеннюю тьму каждого замерзшего, голодного дурака, который спускается с холмов в надежде найти там еду или живое человеческое тепло.
Завтра они найдут нового Костю. Или просто сменят дом у железной дороги и снова будут ждать, пока кто-нибудь поверит дрожащему голосу в темном переулке.
Я отпустил ветку, закинул старую трехлинейку за плечо и повернулся спиной к побережью. Впереди лежали бесконечные темные леса Чернаруси, волки, холод и одиночество — но там, по крайней мере, никто не кричит тебе в спину «я друг», прежде чем загнать тебя под прицел.
