Выжигатель мозгов

В баре пахло картонами и маслом, будто все стены промазали соляром на счастье. Люди за стальными столами сидели тихо, каждый со своими задачами. У одних в глазах стояла жадность, у других усталость. У третьих — то и другое вперемешку. Я пил чай, как будто это был коньяк, и слушал треск старого радиоприемника под потолком. На столе лежал плотный конверт, синий от влажных пальцев. Я не любил такие конверты. Они приходят будто сами, а потом человек идет туда, где ему быть не следовало.

Бармен пододвинулся, заглянул мне через плечо лишь краешком взгляда. Он никогда не смотрел прямо. Словно знал, что в Зоне прямые линии опасны. Он сказал тихо: «Север. Радар. Ты ж искал идти дальше?» Я кивнул. Север — это всегда то, что нельзя отложить. Север пахнет ржавчиной и хвойной гарью, стоит только подумать о нем. Он протянул мне рацию с облезлой кнопкой вызова, нацарапал на коробке спичек короткую тропу через лощины: «До Янтаря я тебе помогу, дальше сам». И словно в насмешку, в динамике под потолком зашипело, и женский голос, сдавленный и далекий, прочел сводку погоды, которой никто не верил.

Все последние месяцы я тянулся к одному слову, которое медленно взрывает мозг еще до того, как ты туда дошел. Там, высоко, за болотами, за серыми гребнями горнолыжных подъемников, стоит гудеть тот самый передатчик, из-за которого всех тянет назад, как в омут. Его в сталкерских разговорах называли просто: Выжигатель мозгов. Слышать это имя впервые — как шагнуть в темную воду с мостка. Потом привыкаешь, но кожа долго помнит первый холод.

Команда

Я не хожу один, если путь дальше Кордона. Мы встретились у железного забора, где стянутая колючка жестко свистит на ветру. Рябой пришел первым. Он и получил позывной за шрам на щеке, как нарез на патроннике. Рябой таскал на плече аппарат, похожий на самодельный радиопередатчик. Он его называл заглушкой и уверял, что может на минуту гасить любой психопросвет. Я не верил, но спорить не стал. Глина подошел, как всегда, неуверенно, хотя сам был размером с дверцу сейфа. Бывший контрактник, вечно думающий глазами. За ним проскользнул Лис, долговязый, легкий, у которого глаза постоянно щурились, будто он прицеливается. Последним притянулся паренек со стриженой затылочной полоской, совсем городской. Звали Сом.

Мы присели в тени бетонных плит. Я выложил карту, обвел пальцем путь через лощину, к старому карьеру, где шли узкоколейки. Затем вдоль болот до Янтаря. Там ученые, там люди в белых халатах с пистолетами. Там можно взять пси-защиту, если повезет. Дальше мы идем на северо-запад, выше, в зону, где на каждом шагу марево и зеркальные лужи, в которые нельзя смотреть. Там, за несколькими выпуклыми холмами, уже слышно металлическое пчелиное гудение. Это место, где многие лежат лицом вниз и молчат, потому что оттуда больше нет мыслей.

— Зачем тебе это? — спросил Лис не так, будто сомневается, а чтобы услышать хоть что-то, кроме ветра.

— Дальше некуда, — сказал я. Простая правда. В Зоне нет лестниц наверх. Есть только север.

Мы пошли. С неба сыпалась беззвучная пыль, как будто небосвод кто-то счищал тонкой щеткой. Комарье цеплялось к шее, но не кусало, каждую весну здесь что-то случалось с насекомыми. Под ногами трещала галька, в траве звякали болты. Мы кидали сточенные гайки вперед. Воздух в таких местах тоже любит ловить.

Лощина

Лощина шла наискось. Слева тянулась линия старых плит, справа туманы. Летом было сухо, но земля все равно пружинила, словно подрумяненная на солнце корка под которой болото. Я шел первым, за мной Лис, дальше остальные. Болты заканчивались быстрее, чем сигареты. Впереди на тропе левый куст дрожал, а правый был недвижим. По этому признаку я обошел, не глядя в ту сторону, где воздух чуть скользит, как стекло.

Первую «карусель» мы услышали. Она пела тонко, как детская дудка. Бросил гайку — звук поймал ее, вытянул, и гайка растаяла в полусфере дрожащего тепла. Мы обошли лезвием, почти по самой кромке, глядя друг другу на пятки. Только Глина не выдержал и хмыкнул, когда перешагивал через корягу, и звук, казалось, сорвал нам по тонкой пленке со лба. Я поймал себя на том, что держу автомат, как лопату, чтобы копать, если что.

На обратном склоне тропу завалило наскоро, в ветвях засело что-то синее. Я полез, достал маленькую искривленную нержавейку, вроде куска кастрюли. Артефакт, редкий, прозрачный на просвет. Рябой крутанул прибор, его бесцветные светодиоды когда-то имели смысл, но сейчас мигали как им вздумается. На спуске мы наткнулись на гнилые шпалы. На одной сидела крыса и грызла дырку в шпале, будто внутри была сгущенка. Я пнул шпалу, а крыс там оказалось три. Они исчезли, беззвучно, как фотографии, которые быстро спрятали в карман.

На вечер мы выбрались к насыпи. По ней шли распухшие от дождей рельсы. Ржавчина отдиралась лохмотьями, как бумага с клеем. Мы спрятались в старой вагонетке, Лис накрыл вход брезентом. Фонарями нельзя было. Снаружи ходили шаги. Не то люди, не то то, что раньше было людьми. Мы молчали, и Сом молчал с нами, хотя я был уверен, что у него из всех нас молчать получается хуже всего.

Янтарь

Утром мы встали в камышах и протиснулись к воде. Озеро на Янтаре всегда мутное, как чай, в котором разломали кирпич сахара, но не размешали. На берегу стояли два автоматчика в желтых плащах, у одного даже на колене светился аккуратно пришитый значок, будто он гордился тем, что служит ученым. Мы сдали автоматы на время разговора, заполнили бумажки на одной ноге, написали, что согласны, понимаем и не обязуем их ничем. Ученый, молодой, воткнул в ноутбук кабель так усердно, словно мог уколоть тем кабелем Зону и спустить с нее весь воздух. Он был вежлив, спасибо ему и за это. Выслушал, кивая, спросил про цель, не возражал. Предложил комплект старых наушников с серыми подушками, от которых пахло лекарствами. Мы стояли, кто-то морщился, кто-то криво улыбался.

— Снимете только в крайнем случае. Пси-защита тут не игра, — сказал ученый, поправив очки. — И не подходите к периметру установки на север. Там зона нестабильная, мы туда не ходим.

Я кивнул. Если ученые не ходят куда-то, значит, нельзя дважды туда заходить. Один раз еще спросит голова, во второй она будет странной. Мы ушли в сторону холмов, где разбросаны обрубленные деревья и корни торчат наружу, как перчатки с вывернутыми пальцами. Ветер там другой, густой, как бульон. И от него кости в ногах кажутся тяжелее, чем они есть.

Зеркальную лужу лучше разбудить палкой

В один из таких дней, когда кажется, что ты уже поел родной пыли и можно больше не дышать, мы нашли поле, усыпанное вывернутым железом. Опоры, арматура, срезанные трухи канализации. Посреди всего этого лежала вода. Я знал, как держится там бетон, но не знал, как держится там вода. Она словно чуть подрагивала, будто слышала наши шаги.

Лис молча протянул мне карманную метлу, по факту просто вязанку из старых проводов. Я окунул их в жидкую, на вид, поверхность. Вода не расплескалась. Волны пошли внутрь. В зеркале показались мы трое, но отражение было не наше. Оно стояло неподвижно, моргало не в такт. Я медленно поднял руку, мы подняли четыре. Рябой отстранил меня и сунул к самой кромке игрушку, которую спаял на коленке. Секунда, другая. Сухой шлепок, словно в кляксу на полу бросили мокрую тряпку. Вода съела его без остатка.

— Это «зеркальная». Здесь потом ноги не чувствуются, если заденешь, — сказал Глина. До этого он молчал час, и его голос прозвучал как будто новый.

Мы обошли, тщательно. На кочке я заметил блеск. Как ученик, который не сдал зачет по осторожности, полез рукой. Артефакт в форме плоской призмы. Он был прохладный, гладкий. Пока я сворачивал, Лис тихо шепнул: «Хватит. Подарками долго не живут». Для Лиса весь мир был набором ловушек, каждая из которых вставала в голове в строку.

Люди с черными повязками

Нас взяли уже ближе к вырубке, где сломанные сосны лежат ровными штабелями, как на складе. Три человека без опознавательных знаков, в подтянутых разгрузках, с черными повязками на предплечьях. Не бандиты, но и не армия. Один поднял руку, второй обошел фланг коряво, будто этот трюк он отрабатывал у себя дома с кошкой. Мы остановились. Рябой очень медленно взялся двумя пальцами за кобуру и дополз до ногой сброшенного на землю пистолета — показал, что не дергается.

— Куда путь? — спросил старший, морщинками вокруг глаз выдав жизнь на солнце. Голос у него был сухой и усталый, словно он нас уже видел вчера и позавчера.

— Север, — сказал я и почувствовал, как зубами встретил что-то твердое. Слово, которое нельзя называть просто так.

— На север все хотят. Туда, где голова становится пустой или чужой. Ты знаешь, что грядет? Тут срок. Сегодня ночью накроет низины, — сказал он. И мигнул странно мальчишке у себя за спиной, тот мигнул в ответ. Словно морзянку обсуждались судьбы.

Мы разошлись миром, потому что все здесь ценят время. Перестрелки лишний жир. И мы уже чувствовали на коже, как местность перестает держаться на месте. Поля начали уходить волнами. Дальше было не до разговоров.

Когда ветер становится видимым

Под вечер склоны дрогнули, и шапки на березах зашевелились так быстро, что стало дурно. Впереди звук шел валом. Воздух дрожал и тяжелел, как каштан на ладони. Мы забежали в литую железобетонную коробку, что когда-то была частью старой насосной. Там пахло старыми тряпками и железом, серым на вкус. Лис закрыл люк обычным гвоздем. Все. Мы пережидаем здесь, и пусть земля катается под нами, как лодка.

Найти укрытие до выброса — как вовремя вспомнить имя того, кто тебя когда-то спас. Сердце укладывается на место, но накатывает дрожь волнами. Кто переживал, тот поймет. Звук катился через коробку, как раскатанный на катке снег. Сом серьезно смотрел в пол. Я заранее знал, что он потеряет себя в первой волне. Так и вышло. Как только волна рванула крышу, он начал говорить скороговоркой, про то, как он еще дома обещал не идти, а потом все равно пошел. Его слова были резкими, как моторчик в детской машинке. Вторая волна пришла горячей и лизнула нам ступни, хотя мы сидели в сапогах. Рябой включил заглушку. В ухе запиликало. Мне хотелось вырвать провод и откусить его, чтобы звук прекратился.

В промежутке между третьей и четвертой волной я услышал свой голос. Только он говорил то, чего я не мог сказать. Он звал по имени того, кто под Ростком пропал с нашего каравана. Я уже год не говорил его имени. Тут же оно прозвучало. Тихо, не моим тембром, словно кто-то примерялся к моим связкам. Я понял — фильтр держит не все. Эта штука ловит часть сигнала, может, даже большую, но что-то пройдет. Всегда пройдет. Тепло накатывает, а потом ты глядишь в пустое место и видишь не пустоту.

К исходу седьмой волны коробка была мокрой, как простыня. Я не помню, как мы лежали, кто кого держал за плечи. Но помню запах. Он был какой-то слишком правильный, как в кабине нового авто. И от этого меня выворачивало. Пахнуть должно не идеально, а жизненно. Голова была тяжелой, как после литра дешевого вина. Снаружи дрожь стихала. Все было кончено так быстро, как началось, но в нас не стихло еще долго.

Только далеко

После выброса все вокруг будто перемешали и вернули в другом порядке. Низины посерели, тропы ушли влево. Мы вышли и долго стояли, потому что свои глаза нам пока не доверялись. Я кидал болт и смотрел, как болт, как обычно, исчезает, но разговаривать об этом не хотелось. Мы шли медленнее, чем до этого, и каждый шаг считывал мелкие знаки: ветка повернулась на десять градусов, грязь не схватывается на сапогах так же, как вчера. Пси-защита на голове глухо стучала, будто там внутри кто-то обручем водит по стенкам.

Холм рос, как из теста. Ветер становился грубее. Время от времени на горизонте простреливали потолки. Я назвал их потолками по своей глупой привычке: это воды, поднятые в жесткое небо, пласты холодной влаги, которые искривлялись и падали потом обратно, но не дождем, а как будто стеклянной крошкой. Мы в таких местах держались ближе, потому что даже звук там становился чужим. Слова, сказанные вполголоса, ускользали в сторону.

Слева в трех шагах возник силуэт, высокий и более темный, чем шоссе на дожде. Я не поднял ствол. Лис уже держал прицел на нем. Силуэт исчез, как сигаретный дым в мороз. Никто ничего не сказал. Человеческое видится там, где его хочется видеть, это нормально. Куда хуже, когда ты начинаешь не видеть человека, который рядом.

Контролер

Первым почуял Сом. Эти ребята, городские, иногда быстро улавливают невидимое, как дети. Он замолчал резко. Я посмотрел на него. Он тоже смотрел уже не на нас. Мимо нас прошел кто-то. Я почувствовал затылком, как воздух стал густым, словно мы вагоном встали на тормоз. Впереди стояли бетонные ступени, и за ними открывался полумрак. А там, в этом полумраке, кто-то смотрел. Ты это знаешь телом, не глазами. Глаза еще не успевают.

Я шагнул вперед и медленно опустил голову. Наушники завыли. Кто-то дотронулся изнутри до того места, где подключен слух. Рябой крутанул колесо заглушки. В ухо вошла чистая линия шума, как если бы пляжная волна доползла до перепонки и остановилась там. Глина выдвинулся и лег, выставив перед собой голову, как таран. Автомат у него был с длинной ложей, он стрелял из него по воскресеньям, как по расписанию церкви.

Внизу на бетонной площадке, прямо у баррикады из перевернутых столов, стоял кто-то на двух ногах, сутулый, с головой, словно у него несколько подбородков сразу. Контролер. Плохие пальцы. Руки не к своим костям. Он не торопился. Ему нечего торопиться. Он и есть движение. Он подошел так, что воздух вывернулся изнутри, как перчатка. У меня в левом глазу всколыхнулось черное, как масляный след на воде. Ноги стали полными. Пальцы дрожали, но не от страха, а как будто мне подсунули чужую клавиатуру и сказали: играй.

Лис выстрелил первым. Три очереди, короткие, теперь и навсегда запомнившиеся как куски фанеры в коридоре. Пули заломали воздух. Контролер качнулся, как человек, которого толкнули в метро, а он еще не выбрался из шеренги. Я вдавил спуск, несмотря на то, что пальцы тянуло к штанам. Сом вдруг вздохнул, как в первый раз в жизни. Контролер шагнул вперед, и я понял, что мы не успеем. Рябой с матом ударил по аппарату кулаком, будто он знал, что его детище работает лучше после побоев.

Оно внезапно заработало. Шум не столько усилился, сколько стал вязким. И я — не совру — услышал, как кто-то переговаривается на краю моего сознания. Слова были как гудки поездов в тумане, но на них была одежда. Я не понял, что они говорили, я понял, что они мешали ему. У контролера будто отняли вторую руку, он опустил взгляд. Это была секунда, но секунда, когда у больших людей бьются сердца. Глина вскочил, как будто его подбросили, и всадил в него всю ленту. Глаза, если они там и были, потемнели.

Тишина вернулась, как пыль. Мы сидели там еще полчаса. Сом молчал. С виду он не пострадал. Потом поднял голову и хрипло сказал: «Он как будто просил…». Лис отрезал коротко: «Не слушай. Здесь все просят. Здесь даже камни что-то хотят».

Лагерь на скате

Лагерь, где мы заночевали на скате, стоял под обрывыми деревьями. Там были люди, которые называли себя свободой, и люди, которые называли себя долгом. И тех и других я видел не впервые, и каждый из них был прав настойчиво, как школьный учитель. Они спорили до хрипоты, но у костра сидели вперемешку. Я сидел с теми, у кого на лопатке нашивка с кругом. Они помогли нам найти тропу, которая проходит под старой линией электропередач, чтобы уйти от прямого гудежа сверху.

Там, у костра, я снова услышал это название. Кто-то сказал его шепотом, неохотно, как будто оно было неприличным словом. Выжигатель мозгов. Разведчик с короткой шеей рассказывал: когда ты туда идешь, сначала кажется, что ты забыл выключить дома газ. Потом вспоминаешь, что у тебя нет дома. Потом тебе начинает казаться, что тебя кто-то ждет. Дальше забирает слух. Оказывается, он может быть не нужен. Тело становится самодостаточным. Мышцы работают как узлы, и у тебя остается чувство, что кто-то уже принял за тебя решение, куда идти.

Я слушал и думал о другом. Мне хотелось дожить до того места, где самое громкое — мой вдох в наушниках. И понять, есть ли за этой тишиной хоть что-то.

Ближе к пчелиным домам

На рассвете туман стоял полосами. Каждая полоса была холоднее предыдущей. Мы перешагивали их, как через веревки. На проводах повисли щеки инея. Электрическая дорога сдавала позиции. Столбы, некогда железные, покрылись серой шкурой. Где-то далеко вверху гудело, и это гудение было угловатым, как если бы его рисовали линейкой. Мы шли с поджатыми плечами, не потому что было холодно, а потому что спина пыталась уместиться в броню.

На тропе попалось тощее существо, как лошадь без гривы, которое шло, не поднимая головы. Оно не заметило нас. Прошло настолько близко, что на его боку виднелись засохшие капли крови. Рябой шагнул было, но я его дернул назад. Мы не охотники. Мы идем не за мясом.

Слева поднималась бетонная линия, как корабельный борт. Там был проход. Внутри пахло сухой грязью и старыми очистными. Мы перешли в темный коридор, где стены были облиты дешевым маслом. Таких мест в Зоне полно, но каждый коридор говорит по-своему. В этом говорили низкие частоты. Уши дрожали, слово тонули, мысли путались. Я проверил у каждого наушники. Рябой время от времени запускал заглушку, когда в глазах появлялось тонкое мерцание, как муар на экране.

За гребнем открылась долина. Вдалеке, среди мачт, на низком холме стояла конструкция, похожая на ряд недостроенных труб. Если смотреть долгими глазами, казалось, что они дышат. Ветер оттуда шел не обычный. Он вонзал в кожу иголки, которые не могли согреть. Это был край территории, где работает тот самый передатчик. Если бы все знали точно, как он работает, возможно, туда бы не ходили. Но мы не знали. И это знание пустым местом тянуло сильнее.

Монотонные

Чем ближе, тем чаще встречались люди в сером, чужие до блеска, одинаковые. У них были пустые взгляды. Они не разговаривали. Они стреляли бесстрастно, как станки, нажатием реле. Я видел таких раньше, и мне всегда казалось, что их не много, но их идей всегда прибавляется. Они шли оттуда, где гул и антенны, со стороны бетона на холме. Они не были безумными, нет. В их безучастности была хрусталинка. Она резала дыхание тем, кто рядом.

Мы ушли по оврагу, пригнув головы. На уступах лежали осколки синих тарелок, откуда они здесь взялись, я никогда не узнаю. Из оврага по камням текла желтая жидкость. Она выжигала мхи. Я шел аккуратно, чувствуя, как у меня под ногами меняется пружина. Глина шепнул: «Чую собак». Они и пришли — как будто нарисованные на бумаге пасти. Быстрые, обтянутые кожей, почти без шерсти. Псевдособаки. Они атакуют привычными тройками. Мы отступили, подстраиваясь друг под друга. Первая прыгнула в пах Лису. Он пнул ее в воздухе, отведя ствол, и она пролетела над ним кувырком. Вторая попыталась ударить по ногам. Глина, как утюг, вдавил ее лицом в землю. Третья передумала. Не потому, что поняла, а потому, что ветер отрезал ей путь к нам.

Мы взяли темп, как на спортивной дистанции. И эти люди, из серой группы, не успели к нам подойти. Или не захотели. Загородки из проволоки, насыпи, кучи старых изоляторов, каждое препятствие мы проходили как часть играющего тела, в котором уже не думаешь. Так мы дошли до легкого укрытия — зал восемь на восемь, в стенах тянулись следы старой проводки. Здесь мы решили обсохнуть, нажевать сухаря, и привести в порядок то, что еще можно привести.

Голоса выше уровня шума

Перерыв не вышел. С потолка упала знать как старая лапша, на нас посыпались хлопья краски. Огромный звук, как если бы громадное животное отряхнулось. Потом пришло молчание, липкое, медленное. Я поднял глаза. На стене, которой еще минуту назад не было двери, открылась дверца. Она не распахнулась, нет. Она тихо скользнула, словно кто-то с той стороны ее поджимал и душил. Из темного прямоугольника пахнуло. Не трупами и не болотом. Пахнуло жильем. Младенческой присыпкой. Я не люблю такие запахи в Зоне. Это значит, что впереди тебе покажут картинку, и ты поймешь, кто ее заказал.

Рябой сделал шаг, но я вцепился в него. Оттуда проступил силуэт. Шагнул в нашу сторону человек. Подросток. В худи, с шнурком на груди. Он поднял лицо и улыбнулся. Это был мой брат, каким он был в одиннадцать лет. Я сумел выдохнуть только «нет», тише, чем отвинчивают колпачок у фломастера. Я постарался не сосредотачивать взгляд. В бок, ниже, на уровень живота. Тогда они реже зацепляют. Наушники завыли так, что я думал, у меня пойдут кровь из ушей, но я не снял их.

Лис закурил и выпустил дым прямо ему в лицо. Силуэт моргнул и отступил на шаг, как будто его сильно ударили кулаком в грудь. Глина пошел вперед и ударил берцем по торчащему из бетона куску железной шпалы. В звук врезался звук. Мы разорвали сцену. Она рассыпалась. Дверца закрылась. Мы стояли, каждый слипшийся внутри себя, и слушали, как наши сердца все еще выбивают на барабане что-то знакомое, что нельзя вернуть.

— Это рядом, — сказал Рябой, поправляя свою коробку. — Это уже шлейф. Дальше плотнее. Если у кого-то в голове есть дырка, оно туда зайдет, не спрашивая.

К объекту

Прямой путь к антеннам мы не выбрали. Он короче, но там видно, как ты идешь, всем, кому не лень. Мы свернули по карнизу, где под ногами раскрошенный бутовый камень скрипел как сахар. На вершине отвалов стояли бетонные треугольники, на них кто-то рисовал стрелки мелом. На одной стрелке было написано: «Назад поздно». Стрелка указывала вниз. Мы не улыбались. Кто-то это написал всерьез.

Поднимались рывками, счетом по пятьдесят шагов. После пятидесятого нужно было остановиться и дать мозгу догнать тело. Рябой то включал, то выключал свой прибор. Заглушка давала странные окна тишины. В этих окнах отчетливо слышно, как под лбом, на уровне пазух, что-то шевелится. В мозгу, говорят, кошки. Мы их не видели, но чувствовали присоски на нервах.

Внизу, у подножия станции, уже мелькали люди. Плотные, быстрые. Иные несли наперевес легкие пулеметы, двое шли со щитками, как при штурме. Я никогда не думал, что эти тихие обитатели холмов умеют так взрываться. Они шли молча, и я понял, что мы не их цель. Их тянуло туда же. Мы были для них как столбы на дороге, не более. Это было их возвращение или их выход из дому. Они не замечали других людей вовсе.

Мы пробрались к бочкам и втиснулись между ними, чтобы переждать проход этой колонны. Люди прошли. Один из них посмотрел мне в лицо так, будто он пытается рассмотреть, сколько у меня зубов. Я моргнул. Он моргнул честно, как любой, кто стоит внезапно близко к другому человеку. И ушел. Когда затих звон их шагов, мы еще долго не двигались. Потому что в таких случаях нужно дать миру самому сложиться обратно.

Внутрь

Проход в бетонный зев был узким. С одной стороны упала арматура, с другой высохшая проводка висела косами, как волосы. Внутри пахло озоном, пылью, старым деревом и легкой сладостью, от которой в пуповине появляется судорога. На стенах белые квадраты, кое-где сохранившие глянцевый блеск, а кое-где покрытые руками. Мы шли медленно. Каждый шел в свою тень. В таких местах полезно иметь детство в темной коммуналке. Там ты быстро учишься не смотреть в черные щели.

На третьем пролете нас ждала комната, в которой при позднем свете горела панель. Кто-то недавно трогал эту панель. На кнопках не было пыли. Слева звенел фон низкой частоты. Он цеплялся за внутренние ребра. Я прикоснулся к стене тыльной стороной пальцев — она вибрировала. Выжигатель мозгов работал. Его гул не шел единым фоном, как на расстоянии. Здесь он был живой. Похожий на дыхание больного, которого забыли отключить от аппарата. Слева дверь с желтым кружком. Спереди коридор, как кишка, из которой уже давно уходит тепло.

— Как гасить? — спросил Глина. Он ненавидел такие вопросы, но задавал их честно.

— Не знаю, — сказал Рябой так легко, будто признался, что не любит овсянку. — Даже если найдем, что гасит, гасится оно тоже не сразу. Сначала будет хуже. Потом, если выдержим, станет тихо.

Мы пошли по коридору влево. На дверях были номера, как у дешевых гостиниц. За одной гул шел ровнее. Там нашлась комнатка с металлическим щитом и приборной стойкой, на которой еще можно было прочесть выцветшие буквы. Некоторые обозначения были просто чернилами на бумажках, поверх штатных. Люди любят переписывать мир с нуля, даже если он написан уже.

Рябой задышал часто, как взволнованный пёс. Крутил ручки не торопясь. Он не любил темпом вызывать беду. Подал мне отвертку. Я скрутил крепежи, там обнаружились кабели, вязкие как сырые макароны. Глина вставил лом, подтянул и зафиксировал его, чтобы панель не упала нам на ноги. Лис выглядывал в коридор, он сбивал пламя губами и смотрел через мушку во тьму, как в узкую прорезь в гараже.

В какой-то момент мы все поняли, что сейчас будет. Рябой нажал кнопку, которая была закрыта резиновой крышкой. Такое нажимают не любя. Нажал осторожно, как на звонок плохому соседу, которому нужно просунуть под дверь еще один листик. В стену ударило. Накатил звук. Это не был отдельный тон. Это было падение. Будто сломался дальний небоскреб и весь наш маленький коридор он тянет к себе осколками. У меня запахло железом во рту.

Сом застонал, как будто его почернули углем изнутри. Он отступил, сполз к стене, закрыл уши и бормотал. Я не услышал слов и пожалел. Иногда лучше понимать, что ты теряешь. Рябой сказал: «Еще чуть-чуть. Держим». И нажал еще одну кнопку, такую же невесомую на вид. Темный звук срезало. Он не исчез, а словно сжался. Мы стояли и держали его вместе, как старую дверцу, чтобы не хлопнула на сквозняке.

Встречные

С грохотом открылся люк. Из него вышли двое. Серые. Лица светлые, будто их осыпали гипсом. У одного глаза были такими чистыми, что казались керамическими. Они смотрели, но ничего не видели, кроме линии, на которой мы стоим. У них не было ненависти. В этом было почти хуже. У нас не было на них планов, кроме одного. Жить дальше. Это редко у кого совпадало.

Первый поднял автомат. Я поднял в ответ. В такие моменты слышно, как по камням посыпалась пыль от шагов. Мы стреляли хлестко, коротко. Пули отбивали искры от ржавого зажима. Один упал, будто сел на невидимую скамейку. Второй зашел с фланга через дверь с желтым кружком. Лис успел. Успеть — это иногда просто сместиться на шаг раньше, чем все. Пуля вошла ему под ключицу. Он отступил назад, не вскрикнул, не охнул, только так, будто забыл, куда шел.

Где-то снизу загудело сильнее. Я почти иссяк, мой слух превратился в ватный набойник. Но руки работали. Я ударил локтем по железной скобе так, что она треснула сухо, как кость в мороз. Это глупое действие иногда делает из нас живых. Рябой отключил крышку и перекусил кабель кусачками. Свет погас. Не весь, но большой. Мы сидели в тени. И в этой тени впервые за несколько часов я почувствовал свой голос. Это было облегчение, даже не радость. Внутри словно кто-то снял шлем.

Гул стихает не сразу

Секунды растянулись, как резина. Глаза привыкали к самодельному ночному режиму, уши не слушались, как не слушается ребенок, привыкший получать поощрение за ложь. Лис двумя пальцами снял с плеча ремень и аккуратно перетянул себе грудь. Синяк делал под кожей вялое море. Он был не мальчик, но сейчас смотрел так, как смотрят мальчики: прямо, не закрываясь. Я молча подал ему воду. Она пахла металлом.

Еще с полчаса мы сидели, следили за уровнем шума у приборов. Я слышал, как на улице перестало гудеть. Стало тише так, что слышно, как ты глотаешь и как внутри скользят клапаны. Это была наколенная тишина, ненадежная. Все вокруг было как после бури: листья прибиты, ветви изломаны, но новые собаки еще не вышли, новые люди не подошли. В тишине иногда и легче, и страшнее.

— Это был только фронт, — сказал Рябой. — Эта штука не выключается нажатием. Ее можно сбить с ритма. Тогда у тебя будет коридор. Но каждый коридор рано или поздно закроется.

Глина смотрел в пол. Он пришел сюда, чтобы хоть раз не отступить. И вот, мы отступим с добычей, но это не ответ. Ответа в Зоне часто нет. Есть подход. Это тоже правда.

Выше по ступеням

Дальше мы пошли внутрь, потому что уже шли. Наверху рассыпались стекла, воздух стал сухим. В одном из залов нашлись старые щиты с табличками, на которых кто-то аккуратно перечеркнул «СТОЙ». Мне нравилась такая пунктуальность. Ее приносили сюда те, кто когда-то припирал дома шкафы к стенам, чтобы они не падали на детей. Сейчас они здесь делали то же самое, только детям стало больше лет и они научились стрелять.

Снаружи гул был иным. Он не резал уши, он плавал. Я слушал его, как слушают сонную реку. И медленно, очень медленно понимал, что это еще не конец. Там, за домами из бетона, что-то еще работало. Выжигатель мозгов не был одной комнатой, одним блоком. Это сеть, залепленная пластами, как луковица, из которой сняли только верхнюю кожуру. Я потянулся и почувствовал, как на плече теряет силу лямка. Усталость это крепкая штука, если время приходит ей.

Мы поднялись на крышу и замерли. На горизонте сквозь полосы тумана виден был горб саркофага, то ли правда, то ли только наше воображение добавляло ему рост. Рядом урчали антенны. Они не просто стояли, они жили. По ним бежали слабые тени, как пауки в сумерках. Я на секунду закрыл глаза и позволил себе роскошь — подумать, что будет, если шагнуть дальше. Увидеть то, зачем ходят сюда, к северу. И понял, что не хочу. Не сейчас. Даже не завтра. Надо жить до этого шага.

Возвращение

Мы возвращались другой дорогой. Нас вело не знание, а отсутствие гудежа в ушах. Это странно, но очень просто. Пойдешь не туда — появится звон. Мы шли туда, где звон не начинался. Со стороны болот из лужи вылетел фонтан, будто кто-то снизу плеснул из ведра. Мы спрятались, хотя разум подсказывал чушь. Из ведра никто не плескал. Зона это делает сама. Как собака, которая иногда встряхивается перед тем, как ляжет.

На пустой дороге нас догнала колонна. Не людей, не техники. Тени. Скатанные, одинаковые. Семь, одиннадцать, не важно. Они шли туда, где наша работа сделала дыру. Я ощущал, что мы провели эти тени внутрь. Стало неприятно, будто ты проводник на концерте, который случайно выпустил в зал тех, кто без билета. Но мы не могли стоять. Под ногами шуршала мелкая резина, как будто крошки стерлись с огромного ремня, а ты их подбираешь носками ботинок.

Мы нашли развилку и пошли вправо. Оттуда пахло дымом. Да, настоящим, костровым. Люди жгли костры, значит, там можно говорить. Мы пришли на стоянку охотников. Они сидели молча, глядели на огонь, как на телевизор. Мы не садились, только взяли воды. Охотник в плаще посмотрел мне прямо в лицо и сказал: «Ты идешь правильно». И все. Ни одного лишнего слова. Спасибо и на этом.

Сом молчал весь путь. Его глаза были сухими. Он шел как человек, который убил в себе песню. Это худшее из того, что можно сделать. У него будут слова через неделю или через годы. Но не сейчас. Сейчас у каждого было свое молчание.

Боковая дорожка

Мы обошли лагерь тех, кто спорит без конца, и вышли к заросшей дороге, где кусты становились круглыми, как бока свиней. Тут и там попадались серые домики с оконными проемами, словно лица без глазниц. Один домик держался на слове чести, другой на путах лозы. В одном из таких я уселся на ящик и посмотрел на ребят. Лис снял повязку, под которой была винтовка показалась слишком легкой. Глина разулся и проверил пальцы на ногах, будто идти еще тысячу километров. Рябой положил рядом свою коробку и впервые за день посмотрел на нас не сквозь нее. Он был белым, но живым.

— Ты знаешь, что мы сделали? — спросил он наконец, не то меня, не то комнату.

— Мы прошли, — сказал я. Я не любил больших фраз.

— Мы не выключили. Мы сбили. Оно вернется. Может, завтра. Может, через час. Но у нас теперь есть карта того, как оно бьет. И это уже не миф, — сказал он, погладив аппарат так, будто это был кот. Я закрыл глаза и слушал, как вдалеке плотные звуки снова собираются в полосы. Это было где-то еще, не здесь. Значит, мы можем успеть уйти до того, как начнет звучать снова.

Мы шли, и путь обратно казался меньше, чем он есть. Вечером мы дошли до того самого забора, где колючка свистит как струна. И там я долго стоял, потому что каждый раз, когда возвращаешься сюда живым, нужно полежать душой на пороге и отпустить стены, которые ты успел удерживать внутри. Никто не поделил нас на победителей или проигравших. Просто люди в баре подняли головы и посмотрели, и я посмотрел на них, и этого хватило.

Бар снова пах маслом

Бармен поставил перед нами миску со щами и два куска черного хлеба. Он смотрел мельком, как стрелочник, и не задавал вопросов, потому что знал, что ответы пока как лягушки у берега — расползутся, стоит подойти. В углу железное радио тихо игралось, в нем голоса были из другого мира, без сырости и без гниения. Я в такие моменты любил простой звук: звон ложки о край посуды. Он проверяет, жив ли ты. Рябой засмеялся тихо и осторожно, будто боялся, что кто-то подумает, что он смеется над ним.

— Выжигатель мозгов не стал слабее от нашего прихода, — сказал он уже в ночь, когда мы остались вчетвером у свободного стола, покосившегося чуть к двери. — Но он теперь знает наши лица. И мы знаем его дыхание. Это как впервые услышать, как сердце у ребенка бьется под кожей. Он не наш, но он настоящий.

Я пожал плечами. Мне всегда казалось, что вещи в Зоне не оценивают путем сравнения. Они просто есть. Одни живут, другие исчезают, третьи ждут подходящего человека, чтобы открыть ему то, что до него остается закрытым. Кто-то зовет это удачей, кто-то наказанием. Мы так не называли. Мы шли туда, где другое дыхание. Это все. Мы ели щи и слушали, как по крыше бьет то ли дождь, то ли кто-то ключом.

Ночь после

Чаще всего самое главное приходит ночью, когда ты наконец не держишь больше спину и прикладываешься к подушке, жесткой как лопата. Тогда всплывают картинки, не те, что тебе показывали, а твои собственные. Я увидел себя на том холме, и вокруг меня не было никого. Ни ребят, ни серых. Только антенны, как ростбиф, торчащие в сером небе. И подумал вдруг, что эта машина не создана для злобы. Она, может быть, как и все здесь, просто делает то, что умеет. Как вещь, которую не туда поставили. Ее кто-то когда-то включил, потом ушел. А она осталась работать. И теперь люди приходят, как к печке, и либо греются, либо обжигаются.

Мне приснилось, что я снимаю наушники. И ничего. Тишина. Тысяча километров тишины, как поле из соли. Это была ложь, но красивая. Я проснулся с кислым ртом и выпил воды прямо из бутылки, прикоснувшись зубами к горлышку. За окном бар начинал жужжать. Это были не антенны. Это люди, которые приходили и уходили, и звуки их шагов складывались в ту мелодию, которую я мог слушать без страха.

Утро

Утром я собрал рюкзак снова, аккуратно разложил по карманам нажитые мелочи: флягу, нож, старую зажигалку, свернутую в трубку карту, которая рано или поздно пойдет под дождь и станет кашей. В коридоре я встретил Сома. Он держал в руках новую повязку на колено. Оказалось, он порвал ее еще в овраге, а признаться было стыдно. Теперь стоял с серьезным видом и учился работать с тканью. Я понял, что он не уйдет. Этот парень останется еще. В нем уже поселился запах, который не выветривается. Зона узнает своих, даже если они всю жизнь жили на пятом этаже без лифта.

Лис ушел рано, он всегда так делал. Он не любил, когда на него смотрят. Глина посидел десять минут и ушел молча. Рябой остался. Он ковырял иголкой крошечную плату, словно эти контакты могли нам рассказать, где у нас брешь. Я сел рядом и молчал с ним. Такое молчание редко дается просто так. Обычно за него платишь, но нам сегодня повезло. Мы заплатим потом.

Выходя, я еще раз положил ладонь на холодный металл стойки. Внезапно услышал снаружи тот же далекий, скоблящий звук. Он шел от севера. Я понял, что пока мы пьем чай и режем хлеб, там уже собирается новая волна. Скоро там снова начнет звенеть так, что люди будут путать чужое лицо со своим. Этот мир никогда не будет стоять на месте. И мы тоже.

Последние слова перед тропой

Выжигатель мозгов останется там, на холме, пока ему не придут и не объяснят по-другому, как жить в этом мире. Он будет гудеть, отбивать свое, добиваться, чтобы люди забывали имена и шли туда, где нет уже вопросов. Его любят те, кто хочет забыть, ненавидят те, кто хочет помнить. Мы с ребятами шли туда не за тем и не за этим. Мы шли, потому что есть дорога, и ее хуже не становится от того, что по ней прошли еще раз. Любая тропа благодарна, когда ее чистят ногами.

Север никуда не уйдет. Я не знаю, пойду ли туда снова завтра или через год. Знаю, что если идти, то не один и не глазами. Сначала нужно решиться внутри, потом уже состыковать обойму и проверить батарейки. В Зоне ты учишься не разговаривать с вещами, а слушать их. Любая ржавчина, любой болт, любой кирпич знает свое место. И если его не трогать, он согреет тебя.

Мы ушли. Солнце вытягивалось через облака и играло на обрезанных краях железа, превращая их в бритвенные лезвия. Где-то на севере снова зазвучало. Мы были далеко, но кожа это помнит раньше, чем слух. Я подбросил гайку и поймал. Она звенела привычно. Это означало, что у нас есть время. Время пройти еще десяток километров, послушать, как трава гнется у плеч, как птицы думают над проводами, как вода не спешит быть водой. И это было все, что я хотел сегодня. Завтра мир снова потребует ответов. Сегодня у меня была тропа и люди рядом. И это было достаточно.