Станция «Янов» встретила его привычным запахом ржавчины, машинного масла и дешёвых сигарет. Вентиляция гудела на одной ноте, где-то капала вода, а из динамиков над барной стойкой негромко играла старая пластинка — кажется, «Кино». Виктор стянул с плеча лямку рюкзака, бросил его на свободный стул и устало опустился рядом, не снимая капюшона. Позади остался долгий переход от Скадовска: два дня по болотам, перестрелка с кабанами у сгоревшего хутора и ночёвка в полуразрушенном сарае, где он так и не смог уснуть, прислушиваясь к далёким голосам слепых псов.
— Живой, сталкер? — Бармен, пожилой мужчина с седыми усами и вечно прищуренным левым глазом, поставил перед ним кружку с чем-то горячим. — Выглядишь так, будто тебя переехал БТР.
— Почти, — Виктор усмехнулся, обхватывая кружку ладонями. Тепло медленно возвращалось в пальцы. — Два раза чуть не сдох. Один раз от голода, второй — от тупости.
Бармен хмыкнул и отошёл к другому концу стойки, где двое сталкеров спорили о цене на артефакт «вспышка». Виктор не вслушивался. Он пил горячий отвар, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, и впервые за несколько дней позволил себе не думать о маршруте, о патронах, о том, что завтра снова нужно куда-то идти. Зона не прощала остановок, но сейчас, в душном полумраке бара, на мгновение стало почти спокойно.
Он не сразу заметил её. Девушка сидела за дальним столиком у стены, почти сливаясь с тенью. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, на коленях — потрёпанный ПДА, в пальцах — незажжённая сигарета. Просторная камуфляжная куртка висела на ней как чужая, а на поясе Виктор разглядел кобуру с ПМ. Сталкерша. В Зоне такие встречались нечасто, но всё же встречались — и обычно это значило, что перед тобой либо отчаянная одиночка, либо тот, кто умеет выживать лучше большинства мужчин. Взгляд у неё был именно такой — цепкий, усталый, ничего не упускающий.
Он отвернулся к кружке. Не стоит пялиться. В Зоне чужие взгляды часто стоят дороже, чем можно заплатить.
Но спустя несколько минут она сама подошла к стойке.
— Можно воды? — Голос тихий, с лёгкой хрипотцой. Она смотрела на бармена, а не на Виктора.
— Кипяток только, — отозвался тот. — Чай, если хочешь. Консервы ещё есть.
— Давай чай.
Она облокотилась о стойку рядом с Виктором, и он уловил запах — пыль, оружейная смазка и что-то едва уловимое, травянистое, будто сухие полевые цветы. Он не повернул головы.
— Не местная? — спросил бармен, ставя перед ней жестяную кружку с кипятком и бумажный пакетик заварки.
— Из Затона.
— Давно на Янове?
— Только пришла. — Она наконец взглянула на Виктора, коротко, без интереса. — Ты тоже с юга?
— Со Скадовска.
— Долго шёл?
— Два дня.
Она кивнула и принялась заваривать чай. Разговор угас. Виктор допил отвар, размышляя, подняться ли в общую спальню или остаться внизу. Новость о том, что ночью на станцию ожидается переход группы до «Юпитера», его не касалась. У него была своя цель — заказ на поиск артефакта в туннелях под заводом. Рискованно, но платили хорошо. Он уже продумывал маршрут, когда она снова заговорила:
— Ты не знаешь, где здесь можно взять карту туннелей?
Виктор обернулся. Теперь она смотрела прямо на него, и в полумраке её глаза казались почти чёрными.
— Зачем тебе туннели? — спросил он ровно.
— Работа.
— Понятно. — Он помолчал. — У сталкеров с «Янова» можно спросить. Бородач у входа, кажется, торгует схемами. Только это в основном пометки для своих. Точной карты там нет.
— Мне нужна хотя бы примерная. — Она отпила чай, не отводя взгляда. — Ты сам туда собираешься?
— С чего ты взяла?
— Снаряжение. У тебя фонарь шахтёрский на поясе, каска пристёгнута к рюкзаку. Слишком много батарей в разгрузке. Туда, где темно, ходят не просто так.
Виктор чуть прищурился. Внимательная. Слишком внимательная для случайной сталкерши с Затона.
— Допустим, — сказал он медленно. — И что?
— Возможно, нам по пути.
— Я работаю один.
— Плохо. В туннелях одному делать нечего. Особенно сейчас, когда там обосновались снорки.
Виктор промолчал. Она не настаивала. Отвернулась, снова взяла ПДА, задумчиво провела пальцем по потрескавшемуся экрану. За окном стемнело, дождь забарабанил по крыше. Он встал, закинул рюкзак на плечо.
— Меня зовут Алиса, — сказала она, не поднимая головы.
— Виктор.
Он поднялся по лестнице, нашёл свободную койку в общей комнате, задвинул занавеску и долго лежал, глядя в тёмный потолок. Где-то внизу играла музыка, кто-то смеялся, а он думал о том, что в её словах был смысл. В туннели действительно лучше не соваться в одиночку. И всё же он не любил напарников. Напарники гибли. Напарники предавали. Напарники ошибались и тянули на дно.
Он закрыл глаза и услышал, как дождь смывает пыль с крыши старой станции.
Утром он спустился рано, до общего подъёма. Внизу было сыро и холодно. Алиса уже сидела у барной стойки, перед ней лежал расстеленный планшет с картой, нацарапанной от руки.
— Доброе, — бросила она, не отрываясь.
— Доброе. — Он взял кружку, налил себе кипятку. — Изучаешь?
— Купила у местного. Качество так себе, но лучше, чем ничего. Взгляни.
Она подвинула планшет. Виктор опустился на соседний стул, поставил кружку. Карта была действительно приблизительной: неровные линии, крестики, обведённые кругами пометки «твари», «обвал», «газ». Но пару мест он узнал — по слухам от других сталкеров, уже спускавшихся туда.
— Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку, где пересекались две тонкие линии, — выход к вентиляционной шахте. Если не завалило. Говорят, прошлой весной ещё был открыт.
— Откуда знаешь?
— Слышал.
Она кивнула, аккуратно переписала пометку на свой ПДА. Потом свернула планшет и сунула в карман.
— Что ты ищешь в туннелях? — спросил Виктор.
— А ты?
— Я первый спросил.
Алиса слабо улыбнулась — впервые за всё время. Улыбка вышла усталой и чуть насмешливой.
— Прибор один. Должен быть закреплён за одним из техников, ушедших туда до выброса. Мне за него заплатили авансом.
— А если его уже нет?
— Тогда верну аванс.
— Или не вернёшь.
Она взглянула на него спокойно, без укора.
— Я всегда возвращаю.
Виктор поверил. Сам не знал почему. Возможно, потому, что в Зоне редко встречаются люди, которые говорят такие вещи так просто, без позы. Здесь все держат лицо. Алиса не держала. Она просто была.
— Я иду за «мамиными бусами», — сказал он после паузы. — Слухи ходят, что у коллектора под старым корпусом есть целое гнездо. Заказчик — из учёных. Платит сразу и без вопросов.
— А если это ловушка?
— В Зоне всё ловушка.
Она не стала спорить. Допила чай, встала, поправила кобуру.
— Мне нужно в ту же ветку. Южный вход, через насосную. Если ты идёшь туда же, предлагаю объединиться до развилки. Дальше — каждый сам.
Виктор смотрел на неё, прикидывая. В её позе не было навязчивости. Она не уговаривала, не торопила. Это решало.
— До развилки, — повторил он. — Выходим через час.
Сборы были недолгими. Виктор проверил патроны, перемотал фонарь изолентой, чтобы не болтался, спрятал в рюкзак запасные батареи и респиратор. Дождь к тому времени кончился, но небо оставалось свинцовым, низким, будто прижимающим станцию к земле. Алиса ждала у ворот, постукивая носком ботинка по растрескавшемуся асфальту.
— Долго ты, — сказала она без злости.
— Проверял.
— Это правильно.
Они вышли за периметр молча. Дорога до насосной лежала мимо заброшенных складов и бетонной эстакады, обходя стороной болотистую низину, где, по словам местных, появлялись кабаны. Воздух после дождя был влажным и тяжёлым, пахло сырой глиной и гнилой листвой. Где-то вдалеке кричала ворона, гулко выстреливала на фоне низкого гула.
Шли не быстро, но и не медленно. Виктор двигался первым, Алиса — следом, в трёх-четырёх шагах. Оба не разговаривали. Тишина в Зоне — это не пустота, а работа: слушать, сканировать пространство, ловить краем глаза движение в кустах. Виктор давно отвык от разговоров на маршруте. Он слышал шаги Алисы — лёгкие, осторожные, не ломающие веток. Идти с ней было легко.
У насосной устроили короткий привал. Здание с выбитыми окнами глядело на них тёмными проёмами, изнутри несло сыростью и машинным маслом.
— Здесь, — сказала Алиса, кивнув на полуобвалившийся лестничный проём, уходящий в подвал. — Южный вход.
Виктор опустился на корточки, вгляделся в черноту. Тишина была плотной, неподвижной.
— Свет не включай, — предупредил он, — сначала глаза привыкнут.
— Я не первый день.
Он усмехнулся. Спустились. Лестница хрустела под ногами, пахло талой водой и плесенью. Внизу, в длинном коридоре, гулял лёгкий сквозняк. Они включили фонари: узкие лучи сигали по бетонным стенам, покрытым разводами и надписями. «Не входи», «Смерть», чья-то кличка, год, стёртая метка группировки. Стены хранили страхи и надежды множества людей.
Первые полчаса туннель шёл ровно, чуть изгибаясь, с редкими ответвлениями. Пару раз они сверялись с картой. В одном месте пришлось переступить через груду осыпавшегося бетона, в другом — пригнуться под провисшей балкой. Насосная давно осталась позади, звуки с поверхности исчезли. Теперь вокруг была только тишина подземелья, нарушаемая каплями, шорохом собственных шагов и дыханием.
На развилке остановились. Два проёма: один вёл налево, к старому коллектору, второй — прямо, в тёмный зев с низким потолком.
— Мне туда, — Алиса кивнула влево. — Прибор должен быть в техническом отсеке, сразу за поворотом.
— А мне прямо, — Виктор поправил фонарь. Он вдруг почувствовал лёгкий укол сожаления. За несколько часов она стала почти незаметно привычной: её шаги, её дыхание, её манера говорить мало, но точно.
— Удачи, — сказала она серьёзно.
— Тебе тоже.
Он уже повернулся, чтобы уйти, когда она негромко добавила:
— Виктор.
— Что?
— Будь осторожен. У тебя за спиной — ничего.
Он не нашёлся, что ответить. Только коротко кивнул и шагнул в темноту.
Туннель оказался хуже, чем он ожидал. Пол здесь был покрыт влажной слизью, с потолка свисали пучки чёрной плесени, похожие на обрывки траурной вуали. Воздух стал тяжелее. Виктор шёл медленно, стараясь не задевать стены, прислушиваясь к каждому звуку. Снорки не выдавали себя заранее. Они появлялись из темноты беззвучно, на мягких лапах, с хриплым дыханием, похожим на смех безумца.
Он миновал обвалившийся проём, за которым начиналась галерея старых трубопроводов. Здесь когда-то шли коммуникации, сейчас всё заросло ржавчиной и солевыми наплывами. Лучи фонаря выхватывали из мрака то покорёженный вентиль, то груду старых решёток, то лужу с радужной плёнкой, в которую лучше не наступать.
Искомое место он нашёл по косвенным признакам: в нише у стены валялся разбитый контейнер из-под «маминых бус», а чуть дальше — старый противогаз, расколотый пополам. Здесь кто-то уже был. Что-то таскало артефакты, обустроило лёжку. Запах стал сладковато-тошнотворным.
Виктор присел, снял рюкзак, вытащил контейнер. Сердце билось ровно. Он медленно приблизился к нише, всмотрелся. Два тусклых огонька сверкнули в глубине — артефакт. Ещё один — чуть левее, в трещине бетонного пола. «Мамины бусы», янтарные, пульсирующие мягким тёплым свечением. Они были прекрасны, как и всё смертоносное в Зоне.
Он потянулся за первым, когда услышал звук. Шорох. Позади, метрах в пятнадцати. И хриплое дыхание.
Виктор замер. Медленно, очень медленно убрал контейнер за пазуху, повернул голову. Темнота. Луч фонаря дрогнул, скользнул по пустому туннелю. Снова шорох — ближе.
Он выхватил нож. Стрелять в замкнутом пространстве — значит на мгновение ослепить себя. Снорки охотились по слуху и обонянию, и свет им не был нужен. Главное — не бежать. Бег провоцировал.
Тварь выскочила слева, оттуда, где он не ждал. Виктор успел отпрянуть, полоснул ножом по вытянутой морде. Снорк взвизгнул, отпрыгнул, перекатился, снова метнулся вперёд. Удар лапой пришёлся по рюкзаку, сбивая с ног. Он упал на спину, выставил руку, поймал тварь за горло. Горячее смрадное дыхание ударило в лицо. Зубы клацнули в сантиметре от щеки. Он вдавил нож глубже, проворачивая, чувствуя, как горячая кровь хлещет на руку. Снорк захрипел, обмяк.
Виктор сбросил тело, поднялся. Дыхание сбилось, плечо горело после удара. Он отступил к стене, прижался лопатками, поводил фонарём. Тихо. Но запах привлечёт и других. Нужно выбираться.
Он всё же собрал два артефакта, запечатал в контейнер, закинул рюкзак за спину и двинулся обратно, ускоряя шаг. Ноги скользили по влажному полу, фонарь плясал по стенам. Он не бежал — шёл быстро и собранно, но внутри всё дрожало. Инстинкт кричал: уходи, уходи, уходи.
У развилки он остановился перевести дух. Слева — тот проём, куда ушла Алиса. Из него тянуло холодом и чем-то электрическим, как перед грозой. Виктор вгляделся в темноту.
— Алиса? — позвал он негромко.
Никто не отозвался.
Он постоял несколько секунд, потом выругался сквозь зубы и свернул влево.
Туннель через полсотни шагов закончился широкой круглой камерой. Здесь стояли ржавые стеллажи, опрокинутые ящики, какие-то приборы с вырванными платами. Посередине — лужа. А у дальней стены — Алиса.
Она стояла на колене, склонившись над трупом снорка, распростёртым у её ног. Из груди твари торчала рукоять ножа. Сама Алиса тяжело дышала, левой рукой прижимая правое плечо.
— Ты ранен? — Виктор бросился к ней.
— Зацепил, — ответила она сквозь зубы. — Не глубоко.
Он присел рядом, отвёл её ладонь. На куртке расползалось тёмное пятно.
— Покажи.
— Здесь нет времени.
— Покажи, — повторил он жёстко.
Алиса посмотрела на него с лёгким удивлением, но подчинилась. Он осторожно стащил куртку с одного плеча, сдвинул лямку разгрузки. Рана была рваная, но не опасная: когти вспороли рукав и зацепили кожу. Крови много, но кости целы.
— Перетяну, — сказал он, доставая бинт. — Зажми.
Она молча прижала тампон, пока он сматывал бинт вокруг плеча, стараясь делать это туго, но не слишком. В полумраке её лицо казалось бледным, но спокойным. Она не стонала, не жаловалась, только дышала размеренно, глядя куда-то в потолок.
— Нашла? — спросил он, закрепляя повязку.
— Да. — Она кивнула на небольшой свёрток у стены. — Цел, только корпус треснул. Заплатят.
— Уходим.
Алиса поднялась с его помощью. Её шатало. Они вышли в развилку и медленно двинулись к лестнице. Виктор поддерживал её под здоровую руку, удерживая фонарь так, чтобы светил под ноги. В темноте было слышно, как где-то в глубине туннелей отзывается низкий, утробный вой.
На поверхности их встретил ветер. Небо наконец очистилось, и в прогалах облаков проступили бледные звёзды. Виктор усадил Алису на бетонный блок у насосной, сам сел рядом, снял рюкзак. Плечо ныло. Всё тело было липким от пота, крови и подземельной грязи.
— Ты вернулся, — тихо сказала она.
— Ты не отвечала.
— Я могла справиться.
— Могла, — согласился он. — Но я всё равно вернулся.
Она посмотрела на него. Темнота скрадывала черты, оставляя лишь глаза — блестящие, живые.
— Зачем?
Виктор качнул головой. Ответ был важен, он это понимал. Но не был готов произнести вслух то, что сам ещё не до конца осознал. В Зоне не принято говорить о подобном. Здесь чувства измеряются не словами, а поступками: поделиться патронами, прикрыть спину, вернуться в тёмный туннель, когда проще уйти.
— Не люблю бросать людей, — сказал он наконец.
— И всё?
— И всё.
Ложь была удобной, и она это поняла. Но не стала давить.
Обратный путь до «Янова» занял больше времени: Алиса едва держалась на ногах, и они часто останавливались. Виктор шёл рядом, всегда с той стороны, откуда мог появиться враг. Он ловил себя на том, что смотрит на неё чаще, чем нужно: на линию плеч под тяжёлой курткой, на тонкое запястье, на мужественное спокойствие, с которым она переносила боль.
На станции их встретил шум. Внизу было людно: кто-то вернулся с удачным рейдом, пахло жареным мясом, играла музыка. Алису сразу попытался осмотреть местный медик, но она отмахнулась, сказав, что хватит повязки. Виктор провёл её наверх, нашёл свободную койку у окна, помог снять рюкзак.
— Отдыхай, — сказал он. — Завтра всё решим.
— Что решим? — Она лежала, глядя в потолок.
— Что дальше.
— А что дальше?
— Не знаю. — Он постоял у занавески, потом добавил: — Но я бы хотел идти дальше не один…
