Великолепный век Серия 51. Чужая игра «Самый опасный враг — тот, кто улыбается, когда ты смотришь на него, и точит кинжал, когда ты отворачиваешься. Но ещё опаснее — тот, кто делает это под видом ученика, которому ты протянула руку помощи».
Солнце уже давно село за горизонт, оставляя на небе лишь багровые полосы, похожие на следы от ударов кнута. В покоях Хюррем было тихо — только стрекотали сверчки за окном и потрескивал фитиль свечи на низком столике. Хюррем сидела в кресле, обтянутом парчой изумрудного цвета, и перечитывала письмо, найденное ею несколько дней назад. Это было письмо Фирузе, написанное на итальянском языке. Она смотрела на ровные строчки каллиграфического почерка, и в её груди поднимался холодный гнев. Она дала этой девушке шанс, предложила ей доверие и защиту, а та предала её, даже не задумавшись.
Письмо было адресовано венецианскому дожу. В нём Фирузе докладывала о своей миссии, о том, что она вошла в доверие к султанше, что планирует использовать это доверие для того, чтобы ослабить Хюррем и в итоге занять её место. Слова были изящными, но в них чувствовалась холодная расчётливость, которая напомнила Хюррем о её собственных планах в первые годы в гареме. Она узнала в этой девушке себя — ту, которая шла по головам, чтобы выжить. Но она также знала, что такая амбициозность может быть опасной, если её не направить в нужное русло.
Хюррем отложила письмо и поднялась с кресла. Она подошла к окну и посмотрела на ночной сад, где тени от деревьев переплетались в причудливый узор. Ветер доносил запах жасмина и влажной земли. Она думала о том, как лучше использовать эту ситуацию. Если она просто арестует Фирузе, венецианцы пришлют нового шпиона, которого она не сможет вычислить. Если она убьёт её, Сулейман может заподозрить её в жестокости. Если она отпустит её, она может стать ещё более опасной. Единственным выходом было превратить её в двойного агента — заставить работать на себя, одновременно убеждая венецианцев, что она всё ещё выполняет их задание.
Она взяла письмо и спрятала его в шкатулку с секретным замком. Затем она вызвала Нигяр и сказала, чтобы та привела Фирузе.
Фирузе вошла в покои Хюррем через несколько минут. Она была одета в простое, но изящное платье нежно-голубого цвета, с длинными рукавами, которые мягко струились при каждом движении. Её чёрные волосы, собранные в аккуратный пучок, были украшены серебряными заколками. Она выглядела так, как и подобает выглядеть служанке, приближённой к султанше, но Хюррем видела в её взгляде тот же блеск, который она знала по себе. Хюррем жестом указала на кресло, и Фирузе, склонив голову, опустилась на него.
— Ты знаешь, зачем я тебя вызвала? — спросила Хюррем, садясь напротив. Её голос звучал ровно, без намёка на гнев или раздражение.
Фирузе подняла на неё глаза, и в них мелькнула лёгкая тень беспокойства.
— Я не знаю, госпожа. Но я предполагаю, что вы хотите обсудить моё обучение.
— Я хочу обсудить твою преданность, — сказала Хюррем, и в её голосе послышалась сталь. — Я знаю, что ты шпионишь для венецианцев. Я знаю о твоих письмах дожу. Я знаю, что ты планируешь занять моё место.
Лицо Фирузе побледнело. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Затем она упала на колени и схватила Хюррем за край платья.
— Госпожа, я клянусь, это не то, что вы думаете! — воскликнула она, и её голос дрожал. — Меня вынудили! Венецианцы держат мою семью в заложниках. Если я не выполню их задание, мои родители умрут!
Хюррем смотрела на неё, и в её взгляде не было сочувствия, только холодная оценка. Она слышала эту историю раньше — Нигяр говорила то же самое, и она поверила ей. Но сейчас она знала, что за этим может скрываться ложь, призванная вызвать жалость.
— Ты лжёшь, — сказала она, поднимаясь. — Твои родители живут в Венеции, и они в безопасности. Я проверила это, прежде чем позвать тебя. Ты работаешь на венецианцев по собственному желанию, потому что они пообещали тебе власть и богатство. Неужели ты думала, что я не узнаю? Ты предала меня, Фирузе. И ты должна ответить за это.
Фирузе замерла. Её лицо исказилось, но она не пыталась больше лгать. Она медленно поднялась и выпрямилась, и в её глазах загорелся прежний огонь.
— Да, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Я работаю на них. Я хочу власти. Я хочу того, что вы имеете. Но я также хочу жить. И если вы убьёте меня, они просто пришлют другого. Вы никогда не сможете остановить их.
Хюррем усмехнулась.
— Ты думаешь, я не знаю этого? Поэтому я предлагаю тебе выбор. Ты будешь работать на меня. Ты будешь писать венецианцам то, что я скажу, передавать им ту информацию, которую я хочу, чтобы они знали. Ты будешь моими глазами и ушами в их стане. И если ты согласишься, я сохраню тебе жизнь. Если ты откажешься, ты умрёшь здесь и сейчас, и я прикажу похоронить тебя так, что никто никогда не найдёт твоего тела.
Фирузе смотрела на неё, и в её взгляде боролись страх и амбиции. Затем она медленно кивнула.
— Я согласна, — сказала она. — Но я не обещаю, что буду верна вам до конца.
— Я и не прошу верности, — ответила Хюррем. — Я прошу только преданности до тех пор, пока я не уничтожу твоих хозяев. А затем ты будешь свободна. Идёт?
Фирузе поклонилась.
— Идёт, госпожа.
Когда Фирузе вышла, Хюррем позволила себе выдохнуть. Она знала, что это лишь временное решение. Фирузе была опасна, и она могла предать её в любой момент. Но пока у неё не было другого выбора. Она должна была использовать эту девушку, чтобы нанести удар по венецианцам. И она была готова к этому.
Она вызвала День-Агу и приказала ему следить за каждым шагом Фирузе, за каждым её письмом и каждым её словом.
— Если она попытается связаться с кем-то помимо меня, арестуйте её и приведите ко мне, — сказала она. — Но пока пусть думает, что она в безопасности.
На следующее утро Хюррем узнала, что Мустафа часто встречается с Фирузе и что они подолгу разговаривают в саду. Она почувствовала холод, разливающийся внутри. Мустафа был её союзником, и его влечение к Фирузе могло разрушить все её планы. Она решила поговорить с ним наедине.
Она нашла его в библиотеке, где он перебирал старые книги. Он поднял голову, когда она вошла, и улыбнулся, но в его улыбке она прочитала лёгкую тревогу.
— Ты хотела меня видеть, мать? — спросил он, откладывая книгу.
— Да, — ответила она, садясь напротив. — Я хочу поговорить с тобой о Фирузе.
Мустафа вздрогнул, но попытался сохранить спокойствие.
— Что с ней? — спросил он.
— Она — шпионка, — сказала Хюррем прямо. — Она работает на венецианцев. Я знаю это и держу её под контролем. Но я хочу, чтобы ты знал: она не та, кем кажется. Если ты приблизишься к ней, она может использовать тебя.
Мустафа побледнел. Он сжал кулаки, но не отвёл взгляда.
— Я знаю, что она шпионка, — сказал он тихо. — Она сказала мне, когда мы встретились в саду. Она попросила меня защитить её, если её раскроют. Я обещал ей, потому что я вижу в ней не врага, а человека, который, как и я когда-то, оказался между двумя мирами.
Хюррем замерла. Она не ожидала этого. Она смотрела на него, и в её душе боролись гнев и уважение.
— Ты не должен был скрывать это от меня, — сказала она.
— Я не хотел, чтобы ты считала меня слабым, — ответил он. — Я знаю, что она опасна, но я также знаю, что она может стать союзницей.
Хюррем долго молчала, затем кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Но если она попытается тебя предать, я не смогу её защитить.
— Я знаю, — сказал он. — И я принимаю это.
Она поднялась и направилась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.
— Будь осторожен, Мустафа, — сказала она. — Ты начинаешь играть в ту же игру, что и я. И она может быть опаснее, чем ты думаешь.
Когда она вышла, она чувствовала, как внутри неё разливается странное чувство — смесь беспокойства и надежды. Она не знала, сможет ли Мустафа выдержать эту игру, но она знала, что он стал мужчиной, который делает свой выбор.
Ночью Хюррем сидела у окна и смотрела на луну, висящую над Босфором. Она думала о Фирузе, о Мустафе, о венецианцах, о той игре, в которую она была втянута. Она знала, что враги не остановятся, и что она должна быть готова к новым ударам. Но она также знала, что теперь у неё есть союзники, на которых она может положиться.
Она взяла письмо Фирузе, лежащее на столе, и снова прочитала его. Затем она сожгла его в пламени свечи, глядя, как бумага превращается в пепел.
— Игра начинается, — прошептала она. — Но я уже знаю, как в неё играть.
Продолжение следует…
