Великолепный век Серия 40. Глаза в темноте «Самая тёмная тень всегда падает оттуда, где светит самое яркое солнце. И самый опасный враг — тот, кто улыбается тебе, когда ты смотришь в его глаза, и точит кинжал, когда ты отворачиваешься».
Анонимное предупреждение всё ещё лежало на столе, когда лучи утреннего солнца начали золотить резные арки окон её покоев. Хюррем стояла у изголовья своей кровати и смотрела на сложенный лист бумаги, словно надеясь, что он исчезнет, растворится в утреннем свете, окажется плодом воображения, ночным кошмаром, от которого она должна была проснуться. Но бумага не исчезала. Сургучная печать — без имени, без герба — лежала рядом маленькой кровавой каплей на мраморной поверхности стола.
Она провела пальцем по неровному краю письма, ощущая подушечкой шероховатость ручной выделки. Бумага была грубой, не той, что использовалась в канцелярии Топкапы — значит, письмо было написано наспех, возможно, в городе, возможно, даже в таверне или на постоялом дворе. Это говорило о том, что отправитель не принадлежал к высшим кругам или, по крайней мере, не хотел оставлять следов, ведущих к его настоящему месту обитания. Хюррем поднесла письмо к свету, рассматривая чернила — они были тёмными, почти чёрными, в отличие от привычной золотисто-коричневой туши, которой пользовались дворцовые писцы. Другой человек. Другая рука.
«Они уже здесь. Тот, кого ты считала другом, — твой враг. Берегись».
Семь слов. Всего семь слов, и они перевернули её внутреннее спокойствие, как ветер переворачивает листья на осенней дороге. Хюррем закрыла глаза и попыталась вспомнить все лица, которые встречала в последние дни. Визири, паши, слуги, музыканты, послы, торговцы, янычары — десятки, сотни людей проходили перед ней, кланялись, улыбались, лгали. Кто из них мог быть тем самым, кто скрывался за этими словами? И кто был тем, кто отправил это предупреждение — друг или враг, пытающийся посеять сомнение?
Нигяр вошла бесшумно, как всегда, с подносом, на котором дымился травяной чай, источая тонкий аромат мяты и лимонника. Она поставила поднос на край стола и замерла, ожидая, когда госпожа заговорит.
— Ты знаешь, что я должна тебя спросить, — сказала Хюррем, не поворачивая головы. Она всё ещё стояла у окна, и солнце золотило её волосы, превращая их в огненный водопад. — Ты первая, кого я должна допросить. Потому что если ты предала меня, Нигяр, это будет для меня самой страшной болью.
Нигяр вздрогнула, словно её ударили. Она сделала шаг назад и опустилась на колени, хотя Хюррем не приказывала этого делать.
— Госпожа, я клянусь вам своей жизнью, своей душой, — прошептала она, и голос её дрожал от искреннего страха и боли. — Я никогда не предавала вас с того самого дня, как вы простили меня. Я готова умереть, чтобы доказать это.
Хюррем медленно повернулась. Она смотрела на свою верную служанку — ту, которая закрыла её своим телом во время покушения на свадьбе, которая тайно носила отравленную еду на экспертизу, которая рисковала жизнью, чтобы выведывать тайны врагов. В её глазах не было и тени лжи, только отчаяние и любовь — та самая преданность, которую невозможно подделать.
— Я знаю, Нигяр, — сказала Хюррем, и голос её смягчился. — Я знаю, что ты верна мне. Но я должна была спросить. Потому что враг может быть где угодно, даже в сердце того, кто спит рядом.
Нигяр подняла на неё заплаканные глаза.
— Вы верите мне, госпожа?
— Верю, — ответила Хюррем. — И именно поэтому я прошу тебя: помоги мне найти того, кто предал меня. Ты знаешь дворец лучше многих. Ты слышишь то, что я не могу услышать. Ты видишь то, что я могу не заметить. Будь моими глазами и ушами там, где я не могу быть.
Нигяр поднялась, вытирая слёзы рукавом простого шерстяного платья. Она пообещала сделать всё возможное и выскользнула из комнаты, оставляя Хюррем одну с её мыслями и чашкой остывающего чая.
Час спустя Хюррем сидела в библиотеке. Это было её убежище, её крепость, место, где она могла думать и чувствовать, оставаясь наедине с бумагами и книгами. Здесь пахло старым пергаментом, древесной корой и сухими травами, которые добавляли в чернила для аромата. Солнечные лучи проникали через витражные стёкла, отбрасывая на пол цветные блики — синие, красные, жёлтые, как россыпь драгоценных камней на сером мраморе.
Она перебирала старые письма, пытаясь найти хоть какой-то намёк на то, кто мог быть автором анонимки. Но почерк был незнакомым, и даже опытный взгляд Нигяр не смог его идентифицировать. Хюррем понимала, что ей придётся действовать иначе — не искать отправителя, а искать получателя. Того, кто был предателем. И для этого она должна была проанализировать каждого, кто был к ней близок.
Она взяла чистый лист бумаги и начала писать. Мехмед-бей, главный казначей, который слишком часто интересовался её личными расходами. Якуб-паша, который при каждой встрече напоминал ей о её низком происхождении. Ибрагим-ага, который слишком долго смотрел на неё во время вчерашнего ужина. Сулейман-бей, который внезапно стал дружелюбным после многолетней холодности. Она перечисляла всех, кого могла заподозрить, и её рука двигалась быстро, уверенно, как у хирурга, делающего первый надрез.
В дверь постучали, и Хюррем подняла голову. Вошёл День-Ага. Он был в своём обычном тёмно-синем кафтане с серебряной вышивкой, но сегодня его лицо казалось особенно бледным, под глазами залегли тени — он тоже не спал этой ночью.
— Я проверил всех, кто в последнее время входил в ваши покои, госпожа, — сказал он, низко кланяясь. — Среди слуг нет никого, кто мог бы передать письмо напрямую. Но я нашёл кое-что другое. Один из писцов, Абдулла, был замечен в городе два дня назад, когда он встречался с человеком, одетым как купец. Они говорили около часа, а затем расстались. Абдулла вернулся во дворец, а купец уехал в сторону Эдирне.
Хюррем замерла. Эдирне. Снова Эдирне. Снова Валиде.
— Ты уверен, что это был Абдулла?
— Клянусь вам, госпожа, — ответил День-Ага. — Я сам видел его, когда он возвращался. Я не мог ошибиться.
Хюррем встала из-за стола, и бумаги тихо зашуршали, рассыпаясь по мраморной поверхности. Она почувствовала, как внутри неё поднимается знакомый холод — тот самый, который она всегда ощущала перед битвой.
— Приведи его ко мне. Сейчас же.
Абдулла был молодым человеком, лет двадцати пяти, с тонким лицом и цепкими, но бегающими глазами. Он стоял перед Хюррем на коленях, и его руки слегка дрожали, хотя он старался этого не показывать. Он был одет в длинный зелёный кафтан, который явно был ему маловат — последние годы его службы в канцелярии не были особо прибыльными.
— Госпожа, я не понимаю, зачем меня вызвали, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я всего лишь бедный писец, я не сделал ничего дурного.
Хюррем сидела на своём месте за столом, перебирая перья в серебряной чернильнице. Она не смотрела на него, но он чувствовал на себе её внимание, как чувствуют взгляд хищника, который ещё не решил, когда нанести удар.
— Ты не сделал ничего дурного, Абдулла? — переспросила она, медленно поднимая глаза. — А что ты делал в городе два дня назад, на старом базаре, когда ты встречался с купцом, который приехал из Эдирне?
Абдулла побледнел. Его лицо стало похожим на сырое тесто, а губы задрожали.
— Госпожа, это была обычная встреча, — залепетал он. — Я покупал травы для своей больной жены. Купец из Эдирне продаёт лучшие сборы в городе.
Хюррем усмехнулась. Она хорошо знала, когда ей лгут, и этот человек лгал с таким отчаянием, что это было почти жалко.
— Травы для больной жены? — переспросила она, вставая из-за стола и медленно обходя его. — Интересно. А почему тогда мои люди перехватили письмо от того же купца, адресованное тебе, в котором было написано «Ты знаешь, что делать. Время пришло. Жди сигнала»? Ты думаешь, я не умею читать, Абдулла? Ты думаешь, я не знаю, что ты работаешь на Валиде?
Абдулла рухнул на пол, зарыдав и схватив её за край платья.
— Пощадите меня, госпожа! — закричал он. — У меня нет выбора! У меня семья! Валиде угрожала, что убьёт их, если я не буду помогать ей!
Хюррем высвободила край платья из его пальцев и отошла на шаг. Она смотрела на него с ледяным спокойствием, но в глубине души что-то дрогнуло. Она понимала, что страх за близких может толкнуть на предательство любого.
— Кто ещё? — спросила она. — Кто ещё работает на Валиде? Назови имена, и я сохраню тебе жизнь и защиту. Но если ты солжёшь мне, ты умрёшь. И твоя семья тоже.
Абдулла поднял голову, его глаза были мокрыми от слёз, а лицо искажено агонией выбора.
— Я не знаю всех, госпожа. Валиде держала нас в неведении, чтобы мы не могли предать друг друга. Но я знаю, что в вашем окружении есть кто-то из близких. Она называла его «мой сокол». Я не знаю, кто он, но он работает с ней уже долгие годы, с самого начала.
Хюррем замерла. «Сокол». Она перебирала в памяти всех, кто был близок к ней. День-Ага, Нигяр, Сулейман, Мустафа, Мехмед — невозможно, конечно. Но кто-то ещё? Кто-то, кого она не замечала?
— Ты свободен, — сказала она. — Ты будешь жить под охраной в своих покоях. Если ты попытаешься сбежать или связаться с кем-то, я узнаю об этом. И тогда ты умрёшь. Ясно?
Абдулла закивал, бормоча благодарности, и его вывели янычары. Хюррем осталась одна, и её мысли кружились вокруг одного слова: «сокол». Кто он? Где он? И когда он нанесёт удар?
После обеда Хюррем спустилась в сад. Она знала, что Сулейман часто прогуливается здесь в это время, и ей нужно было поговорить с ним. Она нашла его у старого фонтана, где вода тихо журчала, создавая ощущение покоя. Он сидел на мраморной скамье с книгой в руках, и его лицо было спокойным, почти безмятежным.
— Ты выглядишь озабоченной, — сказал он, откладывая книгу. — Что случилось, Хюррем?
Она села рядом с ним, взяла его руку и переплела свои пальцы с его. Ей так хотелось рассказать ему всё, сбросить тяжесть подозрений с плеч, но она знала, что не может. Если он узнает о заговоре, он может попытаться вмешаться, а это только усложнит ситуацию.
— Ничего серьёзного, — сказала она, улыбнувшись. — Просто я устала, и мне нужно немного твоего тепла.
Сулейман посмотрел на неё с лёгким сомнением, но не стал настаивать. Он обнял её за плечи и прижал к себе, и она закрыла глаза, чувствуя, как его сила передаётся ей.
— Ты знаешь, что я всегда рядом, — сказал он. — Если тебе что-то нужно, ты только скажи.
— Мне нужен только ты, — ответила она. — Это всё, что мне нужно.
Они сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату, и тени от деревьев не стали длиннее. Хюррем чувствовала, как тревога постепенно отпускает её, оставляя место для надежды. Она не знала, кто такой «сокол», но она знала, что найдёт его. Она всегда находила то, что искала.
Ночью, когда дворец погрузился в тишину, Хюррем пришла в свои покои. Она сняла тяжёлые украшения и надела простой халат, но не могла уснуть. Она сидела у окна, глядя на луну, которая висела над Босфором, как серебряный шар. В её руке снова лежало анонимное письмо, и она перечитывала его в десятый раз, пытаясь угадать, кто мог его написать.
Вдруг она услышала тихий звук за дверью. Она замерла и прислушалась. Шаги. Осторожные, почти бесшумные, но она узнала их — это была Нигяр.
— Войди, — сказала она тихо.
Нигяр вошла, её лицо было бледным, а на лбу выступила испарина.
— Госпожа, — прошептала она, — я узнала, кто «сокол». Я не хотела говорить вам, но я должна.
Хюррем встала и подошла к ней.
— Говори.
Нигяр колебалась, затем опустила глаза.
— Это… это День-Ага.
Хюррем замерла. Её сердце пропустило удар.
— Нет, — сказала она. — Это невозможно. Он был со мной с самого начала. Он предан мне.
— Я знаю, госпожа, — сказала Нигяр, и слёзы покатились по её щекам. — Я тоже не хотела верить. Но я видела его сегодня ночью. Он встретился с человеком в саду, который передал ему письмо. Я подслушала их разговор. Он сказал: «Передай Валиде, что всё готово. Сокол ждёт сигнала».
Хюррем покачнулась и оперлась на стену. В её груди разрывалось сердце. День-Ага. Тот, кто закрывал её своим телом, кто нёс её на руках, когда она была ранена. Тот, кто знал все её секреты, все её слабости. Он был «соколом» всё это время.
— Ты уверена? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, глухим.
— Уверена, госпожа, — прошептала Нигяр. — Клянусь вам своей жизнью.
Хюррем долго молчала. Затем она медленно выпрямилась. В её глазах зажглась сталь.
— Никому ни слова, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты делала вид, что ничего не знаешь. Я сама разберусь с ним.
Когда Нигяр вышла, Хюррем осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела на луну, которая теперь казалась не серебряной, а холодной, как её собственная душа. Она потеряла ещё одного друга. Но она знала, что для того, чтобы выжить, она должна идти вперёд, даже если её сердце разбито.
«Я найду тебя, сокол, — прошептала она в темноту. — И когда я найду тебя, ты заплатишь за своё предательство».
Она закрыла глаза, и в тишине ночи ей показалось, что она слышит смех Валиде — далёкий, злой, торжествующий.
Продолжение следует…
