Воздух в пустыне Руб-эль-Хали дрожал и плавился, превращая линию горизонта в зыбкое, обманчивое марево. Солнце, похожее на раскаленную медную монету, безжалостно выжигало бледное небо над древним дворцом Каср-аль-Рамль. Анна осторожно смахнула тонкой кистью вековую пыль с потускневшей лазурной смальты и вытерла тыльной стороной ладони пот со лба. Ее светлые волосы, непослушно выбившиеся из-под плотной хлопковой косынки, прилипли к вискам.
Она прилетела в этот закрытый, утопающий в роскоши и нефти эмират три недели назад. Государственный музей пригласил ее, молодого, но уже зарекомендовавшего себя реставратора из Петербурга, для восстановления уникальных византийских мозаик, найденных в руинах летней резиденции первых правителей. Анна любила свою работу больше всего на свете. Там, где другие видели лишь груду грязных камней, она видела застывшее время, слышала шепот ушедших эпох. Ей нравилось возвращать к жизни красоту, скрытую под слоями песка.
Внезапно на мозаику, изображающую стремительного сокола, упала густая тень.
Анна вздрогнула и обернулась. Позади нее стоял мужчина. Он появился абсолютно бесшумно, словно соткался из самого горячего пустынного воздуха. На нем была безупречно белая кандура, традиционная арабская одежда, которая только подчеркивала его высокий рост и широкие плечи. Голову покрывала куфия, удерживаемая черным игалем. Но больше всего Анну поразили его глаза. Глубокие, темные, как южная ночь, с жестким, пронзительным прищуром человека, привыкшего отдавать приказы и не знающего отказов.
— Вы снимаете слишком много патины, — произнес он на безупречном английском, с легким, почти незаметным гортанным акцентом. — Эти камни должны хранить следы времени, а не сиять, как дешевая подделка на туристическом базаре.
Анна медленно поднялась с колен, отряхивая рабочие джинсы. В ее груди вспыхнула профессиональная гордость, смешанная с легким раздражением. Она терпеть не могла, когда дилетанты лезли в ее работу.
— Патина, о которой вы говорите, — это въевшаяся соль и грибок, разрушающие структуру смальты, — ровным, прохладным тоном ответила она, глядя прямо в эти пугающе темные глаза. — Если их не удалить сейчас, через десять лет от этого сокола останется только серая крошка. Я реставратор. Моя задача — спасти искусство, а не потакать романтическим иллюзиям о «следах времени».
Мужчина чуть приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление, которое тут же сменилось тщательно скрываемым интересом. Женщины, с которыми он привык общаться, никогда не смотрели ему прямо в глаза и уж тем более не смели перечить таким тоном.
— Вы очень уверены в себе для гостьи в чужой стране, — уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Я уверена в своих знаниях, — Анна отвернулась к мозаике, давая понять, что разговор окончен. — А теперь, если позволите, у меня много работы. Солнце садится, а при искусственном свете искажается цветопередача.
Она ожидала, что незнакомец уйдет, оскорбленный ее резкостью. Но он остался. Он стоял молча, наблюдая, как ее тонкие, испачканные в специальном растворе пальцы миллиметр за миллиметром очищают древний узор. От него пахло дорогим удом, сандалом и чем-то неуловимо диким, мужским, запахом нагретого на солнце песка и ветра. Этот запах странным образом волновал Анну, мешая сосредоточиться.
Через полчаса он ушел так же бесшумно, как и появился. Лишь на следующий день от руководителя проекта Анна узнала, с кем имела дерзость спорить. Это был Тарик ибн Зайд аль-Касими. Наследный принц эмирата. Человек, чье состояние исчислялось десятками миллиардов, а власть была абсолютной.
Анна похолодела. Она мысленно начала паковать чемоданы, уверенная, что ее контракт аннулируют за непочтительность к будущему правителю. Но ни на следующий день, ни через неделю приказа об увольнении не последовало.
Вместо этого принц вернулся.
Это случилось ранним вечером. Жара спала, уступив место бархатной, прохладной пустынной ночи. Анна задержалась на раскопе, чтобы закончить сложный фрагмент. Тарик появился без охраны, одетый в простую темную рубашку и брюки, что делало его похожим на обычного человека, хотя властная аура никуда не исчезла. В руках он держал два бумажных стаканчика.
— Кофе с кардамоном, — сказал он, протягивая ей один. — Говорят, реставраторы из России работают без сна, питаясь только пылью и энтузиазмом. Я решил проверить.
Анна недоверчиво приняла стаканчик. Напиток был обжигающе горячим, пряным и невероятно вкусным.
— Ваше Высочество, — она слегка склонила голову, чувствуя себя неловко. — Я должна извиниться за свою резкость в нашу прошлую встречу. Я не знала, кто вы.
— Если бы вы знали, вы бы согласились с моим нелепым замечанием о патине? — Тарик сделал глоток, пристально глядя на нее.
— Нет, — честно ответила Анна, и на ее щеках появился легкий румянец. — Я бы просто сказала это более вежливыми словами.
Тарик искренне, раскатисто рассмеялся. Звук его смеха оказался глубоким и теплым, он эхом отразился от древних стен Каср-аль-Рамля.
— Именно поэтому я здесь, Анна. — Он произнес ее имя с мягким придыханием, и у Анны по спине пробежала стайка мурашек. — Во дворце мне говорят только то, что я хочу услышать. Это невыносимо скучно. А вы смотрите на этот камень так, словно он живой. Расскажите мне о нем.
И она рассказала. Она говорила о том, как мастера тысячу лет назад смешивали минералы, чтобы получить этот глубокий кобальтовый цвет, как они выкладывали узор, чтобы свет играл на гранях смальты. Тарик слушал, не перебивая. Он смотрел не на мозаику, он смотрел на нее. На то, как горят ее льдисто-серые глаза, как она жестикулирует изящными руками, как страсть к своему делу преображает ее, делая невероятно, гипнотически красивой.
Эти вечера стали их тайным ритуалом. Каждый день, когда солнце опускалось за барханы, окрашивая пустыню в кроваво-золотые тона, Тарик приезжал на раскоп. Они говорили обо всем на свете. Он рассказывал ей о суровых законах пустыни, о соколиной охоте, о том, как его прадед объединял разрозненные племена бедуинов. Анна рассказывала ему о Петербурге, о белых ночах, когда небо не темнеет до самого утра, о скрипе снега под ногами в тридцатиградусный мороз.
— Я никогда не видел настоящего снега, — однажды задумчиво произнес Тарик, сидя прямо на каменной плите рядом с ней. — В Швейцарии, где я учился, снег казался мне просто холодной водой. Но когда рассказываешь ты, я чувствую, как он обжигает щеки.
Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся пряди ее волос, выбившейся из-под косынки.
— Твои волосы цвета пустынного солнца на рассвете, — его голос стал хриплым, глубоким. — А глаза — как лед, о котором ты говоришь. Ты противоречие, Анна. Ты сбиваешь меня с толку.
Анна замерла. Сердце в ее груди билось так отчаянно, словно пойманная птица. Она понимала, что играет с огнем. Тарик был не просто мужчиной. Он был будущим правителем, человеком, чья жизнь расписана по минутам и подчинена вековым традициям. У него наверняка была невеста, выбранная из числа знатных семей, дочь какого-нибудь эмира, воспитанная в покорности и роскоши. А она — просто русская девушка с кисточкой в руках, контракт которой закончится через два месяца.
— Ваше Высочество, — она мягко, но решительно отстранилась. — Нам не стоит… Это неправильно. Вы принц. А я здесь только для того, чтобы склеить ваши камни.
Лицо Тарика мгновенно помрачнело. Его челюсти сжались. Он поднялся, его фигура снова стала властной и неприступной.
— Спокойной ночи, Анна, — холодно бросил он и растворился в темноте.
Три дня он не появлялся. Анна убеждала себя, что так будет лучше. Она с головой ушла в работу, стараясь не смотреть на дорогу, ведущую к раскопу. Но каждый раз, когда вдалеке слышался шум мотора, ее сердце предательски замирало. Она скучала по нему. Скучала по его глубокому голосу, по запаху уда и сандала, по тому, как он умел слушать. Пустыня, которая еще недавно казалась ей местом работы, вдруг стала пустой и мертвой без его присутствия.
На четвертый день к ней подошел глава охраны комплекса.
— Госпожа Анна, — почтительно произнес он. — Его Высочество приглашает вас на традиционный ужин в оазисе Аль-Нур. Машина ждет.
Это не было приглашением, которое можно отклонить. Это был приказ.
Внедорожник вез ее долго, углубляясь в самое сердце Руб-эль-Хали. Когда они прибыли, Анна потеряла дар речи. Оазис Аль-Нур был похож на ожившую сказку «Тысячи и одной ночи». Огромные шатры из плотного шелка раскинулись под сенью финиковых пальм. Горели сотни факелов, отражаясь в зеркальной глади природного озера. Воздух был пропитан ароматами жареного мяса, шафрана, кардамона и сладкого кальянного дыма.
Среди знатных гостей, облаченных в золото и шелка, Анна в своем скромном льняном платье чувствовала себя воробьем, случайно залетевшим в стаю павлинов. На нее бросали оценивающие, снисходительные и откровенно враждебные взгляды. Шепотки на арабском, которого она не понимала, но интонацию считывала безошибочно, следовали за ней по пятам.
Тарик сидел во главе главного шатра, окруженный старейшинами. Увидев ее, он поднялся. В одно мгновение все разговоры стихли. Он прошел через весь шатер, игнорируя недоуменные взгляды своего окружения, и остановился перед Анной.
— Ты пришла, — в его глазах больше не было льда. В них горел огонь, от которого Анне стало жарко.
— У меня не было выбора, — тихо ответила она, стараясь держать спину прямо.
— Выбор есть всегда, — он взял ее за руку, и толпа ахнула. На Востоке подобные жесты на публике были немыслимы. — Пойдем со мной.
Он увел ее прочь от шумных шатров, вглубь оазиса, туда, где пальмы росли плотной стеной, скрывая их от чужих глаз. Над ними раскинулось невероятное, огромное куполообразное небо, усыпанное миллиардами пульсирующих звезд. Тишину нарушал лишь стрекот цикад и легкий шелест ветра в сухих листьях.
Тарик остановился у кромки воды и повернулся к Анне.
— Я не мог спать эти три дня, — его голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Я злился на тебя за то, что ты оттолкнула меня. Я злился на себя за то, что позволил себе привязаться к чужестранке. Я думал, что если не буду видеть тебя, это наваждение пройдет. Но оно не проходит, Анна. Ты словно песчаная буря — ворвалась в мою жизнь и разрушила все мои выверенные планы.
— Тарик… — она впервые назвала его по имени, и это слово сорвалось с ее губ, как молитва. — Это безумие. Вы видели, как они на меня смотрели? Ваш мир никогда не примет меня. А я не смогу жить в золотой клетке, даже если прутья в ней будут из платины. Я свободолюбива. Я работаю руками. Я не умею интриговать и кланяться.
Он шагнул к ней, обхватив ее лицо горячими, сильными ладонями.
— Мне не нужна покорная кукла из знатного рода, — прошептал он, глядя прямо в ее серые глаза. — Мне нужна женщина, которая осмелилась спорить со мной из-за цвета камней. Мне нужен твой лед, Анна, чтобы не сгореть в этом огне.
Он наклонился, и его губы накрыли ее губы. Это не был нежный, робкий поцелуй. В нем была дикая, первобытная жажда, отчаяние человека, который нашел воду после долгих лет блуждания по пустыне. Анна закрыла глаза, отдаваясь этому водовороту. Она ответила на его поцелуй со всей страстью, на которую была способна, вплетая пальцы в его густые, темные волосы. Весь мир вокруг перестал существовать. Остался только вкус его губ, терпкий запах сандала и колотящееся сердце, готовое вырваться из груди.
Но реальность безжалостна. На следующий день во дворец прилетел эмир — отец Тарика. Слухи о вольностях наследного принца с русской реставраторшей дошли до столицы со скоростью звука.
Тарика вызвали на закрытый совет. Анна не знала, о чем они говорили, но вечером, когда она сидела в своей бытовке над чертежами, к ней зашел не Тарик, а его личный помощник. Он положил на стол плотный конверт.
— Здесь чек, госпожа Анна. Сумма в три раза превышает ваш гонорар по контракту. А также билет до Санкт-Петербурга на завтрашнее утро. Его Высочество эмир благодарит вас за проделанную работу и считает, что ее текущий этап завершен.
Анна посмотрела на конверт. Внутри нее всё оборвалось, оставив лишь звенящую, ледяную пустоту. Она ожидала этого. Она знала, что сказка не может длиться вечно. Тарик — принц, его долг перед страной, перед отцом всегда будет выше его собственных желаний. Он не стал за нее бороться. Он позволил им вышвырнуть ее.
Она медленно отодвинула конверт обратно помощнику.
— Передайте Его Высочеству эмиру, что я беру деньги только за ту работу, которую успела выполнить. Мой бухгалтер вышлет счет. Билет оставьте. Я уеду завтра утром.
Она не плакала, пока собирала чемодан. Она не плакала, когда прощалась с древними мозаиками Каср-аль-Рамля, проводя пальцами по гладкой смальте. Слез не было. Было только чувство, словно ей заживо вырезали сердце, оставив в груди кровоточащую дыру.
Утро отъезда выдалось страшным. Природа словно чувствовала боль, разрывающую душу Анны. С юга, из глубин пустыни, надвигался хабуб — колоссальная песчаная буря. Небо приобрело зловещий, темно-оранжевый, почти кровавый оттенок. Ветер выл, поднимая в воздух тонны раскаленного песка, превращая день в непроглядную, удушливую ночь.
Водитель, который должен был отвезти ее в аэропорт, нервно курил возле джипа.
— Госпожа, нам нужно торопиться, — крикнул он сквозь вой ветра. — Если буря накроет трассу, мы застрянем там на двое суток. Аэропорт скоро закроют!
Анна молча кивнула, забрасывая чемодан в багажник. Она бросила последний взгляд на древний дворец, который почти скрылся в желтой мгле, и открыла дверцу машины.
Внезапно сквозь рев бури прорвался рев мощного мотора. Из песчаной стены, словно призрак, вылетел черный внедорожник. Он резко затормозил, взметнув фонтан песка, перекрыв им выезд. Дверца распахнулась, и из машины выскочил Тарик. На нем не было белоснежной кандуры, только темная, запыленная одежда, куфия была намотана на лицо, защищая от песка.
Он бросился к Анне, не обращая внимания на опешившего водителя, схватил ее за руку и оттащил от машины.
— Ты уезжаешь? — прокричал он, срывая куфию с лица. Его глаза были красными, воспаленными, в них билось отчаяние. — Ты просто берешь и уезжаешь, даже не попрощавшись?!
— А что я должна была сделать, Тарик?! — сорвалась Анна, перекрикивая ветер. Слезы, которые она сдерживала всю ночь, наконец брызнули из глаз, смешиваясь с песком на щеках. — Ждать, пока меня вышвырнет охрана вашего отца? Вы вчера всё решили! Ваш долг, ваша семья — это ваш мир. В нем нет места для меня. Я возвращаюсь в свой лед, к своим камням. Отпустите меня!
Она попыталась вырваться, но он прижал ее к себе с такой силой, что она не могла пошевелиться.
— Буря слишком сильная! — крикнул он водителю. — Машина не пройдет! Быстро все в руины! В старые подвалы! Там безопасно!
Тарик подхватил Анну на руки, словно она ничего не весила, и побежал к входу в Каср-аль-Рамль. Они спустились глубоко под землю, в древние, сложенные из массивных блоков подземелья, куда не проникал вой хабуба. Здесь было тихо, прохладно и темно, лишь свет мощного фонаря, который Тарик вытащил из кармана, выхватывал из мрака каменные своды.
Опустив Анну на ноги, Тарик тяжело прислонился к стене. Его грудь тяжело вздымалась.
— Я не был на совете вчера вечером, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — Мой отец намеренно отослал меня на северные границы, чтобы я не мог вмешаться. Он узнал о нас и решил всё за моей спиной. Помощник, который приходил к тебе, выполнял его прямой приказ. Когда я вернулся ночью и узнал, что тебя выслали, я думал, что убью его. Я разругался с отцом так, как никогда в жизни. Я сказал ему, что если ты улетишь, я отрекусь от титула.
Анна замерла. Сердце пропустило удар.
— Тарик… ты не можешь. Это твоя родина. Твой народ. Твоя кровь. Ты не можешь бросить всё это ради… ради временного увлечения.
— Временного? — он горько усмехнулся, шагнув к ней и осторожно стирая большим пальцем слезы вперемешку с песком с ее лица. — Ты всё еще думаешь, что это временное увлечение? Анна, я не хочу быть правителем страны, если в моем дворце не будет тебя. Я не хочу просыпаться и видеть рядом женщину, которую мне навязали из политических соображений. Я хочу спорить с тобой. Хочу слушать твои рассказы о снеге. Я хочу, чтобы мои дети смотрели на мир твоими серыми, бесстрашными глазами.
— Но они не примут меня, — прошептала она, прижимаясь к его ладони. — Твоя семья, твое окружение. Они всегда будут видеть во мне чужую. Охотницу за деньгами. Неверную. Это сломает нас, Тарик. Любовь не выживает под гнетом такой ненависти.
— Они примут мой выбор, — его голос зазвучал с той самой властностью, которая испугала ее в их первую встречу, но теперь эта власть была направлена на ее защиту. — Я не мальчишка, которым можно помыкать. Мой отец знает, что я единственный, кто способен удержать экономику эмирата после падения цен на нефть. Они зависят от меня не меньше, чем я от них. Я поставлю условие. Ты останешься здесь. Мы поженимся. Я построю для тебя лучший реставрационный центр на всем Ближнем Востоке. Ты будешь спасать историю, а я буду спасать наше будущее.
Анна смотрела в его глаза и видела в них абсолютную, несокрушимую уверенность. Этот человек из пустыни был готов перевернуть свой мир, пойти против вековых традиций, против воли отца, только чтобы она осталась рядом. Разве могла она после этого испугаться косых взглядов и сплетен?
Она обняла его за шею, зарываясь пальцами в жесткие, покрытые пылью волосы.
— Я никогда не была послушной девочкой, Тарик ибн Зайд, — прошептала она, улыбаясь сквозь слезы. — Если я останусь, я буду спорить с тобой каждый день. Я перекрашу твой дворец, и я буду ездить на раскопки, даже если стану принцессой.
— Я рассчитываю на это, — он уткнулся лицом в ее шею, вдыхая ее запах. — Я бы не вынес послушной жены.
Наверху бушевала песчаная буря, стирая границы между небом и землей, заметая следы прошлого и перекраивая ландшафт пустыни. А глубоко под землей, в руинах древнего дворца, среди камней, хранивших историю тысячи лет, рождалась новая история. История, в которой холодный северный лед не растаял под палящим восточным солнцем, а слился с ним, создав нечто совершенно новое, сильное и вечное.
Буря утихла только к утру. Когда они поднялись на поверхность, пустыня выглядела обновленной, гладкой, словно чистый лист бумаги, золотящийся в лучах восходящего солнца. Впереди их ждала тяжелая борьба с традициями, двором и предрассудками. Но Анна, держа руку Тарика, смотрела на этот золотой, бескрайний мир без страха. Она знала, что за этим мужчиной она пойдет сквозь любые бури, потому что его любовь стала ее самым надежным щитом, а она — его самым драгоценным, навсегда спасенным сокровищем.
