Сентябрь тысяча девятьсот девяносто восьмого года встретил Хогвартс не привычным гулом веселых голосов и хлопками надувных фейерверков «Всевозможных волшебных вредилок», а густой, настороженной тишиной и запахом свежего известкового раствора.
Четыре месяца десятки лучших заклинателей Министерства, каменщиков и самого преподавательского состава поднимали древнюю цитадель из майских руин. Восточное крыло и виадук были выстроены заново из серого шотландского гранита, в рамы Большого зала вставили новые расписные витражи взамен выбитых взрывами, а выжженные Адским пламенем стены седьмого этажа отмыли специальными алхимическими составами. С виду замок казался прежним — величественным и нерушимым.
Но те тридцать четыре человека, которые вернулись первого сентября доучиваться на специальный, внештатный «восьмой курс», чувствовали правду кожей: замок еще не оправился от раны.
В коридорах то и дело сами собой гасли факелы, хотя сквозняка не было; лестницы меняли направление не с прежней игривой причудливостью, а резко, судорожно, словно здание вздрагивало во сне от старого кошмара; а по ночам в глубине каменных стен на нижних этажах раздавался низкий, едва уловимый гул, будто глубоко под фундаментом в гранитной породе пульсировала застрявшая, не нашедшая выхода чужая магия.
Для студентов восьмого курса директор Минерва Макгонагалл и Попечительский совет приняли беспрецедентное решение.
Поскольку возвращать девятнадцатилетних ветеранов войны, прошедших через пытки, потери и битву насмерть, в общие факультетские спальни к беззаботным одиннадцатилетним первокурсникам было немыслимо, для «восьмикурсников» всех четырех факультетов выделили отдельное крыло в отреставрированной Западной башне — с одной общей круглой гостиной, отделанной нейтральным золотистым дубом и бежевым камнем, и отдельными комнатами на одного-двух человек. Замысел Макгонагалл и нового министра Кингсли Бруствера был благородным: разрушить вековую вражду факультетов и заставить вчерашних противников научиться жить под одной крышей в мирное время.
На бумаге это выглядело прекрасно. В реальности же общая гостиная Западной башни в первую неделю сентября напоминала пороховой погреб, где по одну сторону камина собирались гриффиндорцы, пуффендуйцы и когтевранцы — Симус Финниган, Дин Томас, Невилл Долгопупс, Ханна Аббот, Падма Патил, — а в дальнем полутемном углу у книжных стеллажей, словно в осажденной крепости, молча держались четверо вернувшихся слизеринцев: Теодор Нотт, Блейз Забини, Дафна Гринграсс и Драко Малфой.
Гермиона Грейнджер, назначенная Макгонагалл старостой восьмого курса от девушек (Гарри и Рон сразу ушли в Аврорат, не пожелав возвращаться за парты), изо всех сил пыталась сохранять в башне хотя бы видимость порядка.
Но сама она спала по три часа в сутки.
Стоило ей закрыть глаза в своей одиночной спальне на верхнем ярусе Западной башни, как в ушах снова начинал звенеть хрусталь падающей люстры в гостиной Малфой-мэнора, а левое предплечье под рукавом ночной рубашки начинало жечь глухой фантомной болью в том месте, где проклятый кинжал Беллатрисы вырезал уродливое слово.
Она старалась не смотреть в сторону Драко Малфоя ни на сдвоенных лекциях, ни в гостиной.
Впрочем, смотреть там было особенно не на что: после суда Визенгамота, где только показания Гарри Поттера и самой Гермионы спасли его и Нарциссу от Азкабана (в то время как Люциус Малфой получил пять лет заключения), Драко вернулся в школу собственной бледной тенью. Он сильно похудел, осунулся, никогда не поднимал глаз от пергамента на уроках, сносил злые взгляды и шепотки за спиной с каменным, мертвым безразличием на лице и первым уходил из Большого зала, едва притронувшись к еде.
Именно поэтому, когда в первый понедельник учебы профессор Макгонагалл вызвала Гермиону в директорский кабинет и сообщила, кто назначен вторым старостой восьмого курса от юношей для совместных ночных обходов замка, Гермиона сначала подумала, что ослышалась.
— Профессор Макгонагалл, но почему Малфой?! — не сдержавшись, воскликнула Гермиона, стоя перед массивным дубовым столом директора, в то время как сам Драко стоял в трех шагах у окна, глядя в пол и сцепив руки за спиной. — Почему не Невилл или не Эрни Макмиллан?! Мы с Малфоем не сможем пройти по одному коридору десяти шагов!
— Невилл Долгопупс занят помощью профессору Стебль в теплицах, а мистер Макмиллан при виде зеленого галстука до сих пор хватается за палочку, — сухо и непреклонно ответила Минерва Макгонагалл, поправляя квадратные очки. — А вы, мисс Грейнджер, и вы, мистер Малфой, — два лучших ученика на потоке по академическому рейтингу. Более того, если вся школа увидит, что героиня войны и наследник семьи Малфой способны спокойно выполнять свои обязанности в одной паре, это прекратит стычки в коридорах быстрее любых моих приказов. Решение окончательное.
Она положила на край стола две тяжелые связки старинных бронзовых ключей от переходных галерей и карту дежурств:
— И еще одно. С прошлой недели в южном и западном секторах замка после полуночи фиксируются странные температурные и магические аномалии — замерзают портреты и блокируются дверные своды. Ваша задача на обходах — не гонять целующиеся парочки по углам, а фиксировать любые проявления остаточной темной магии и немедленно докладывать мне. Вы выходите на первый маршрут сегодня в десять вечера.
Глава первая: Иней на старом камне и эхо чужой боли
В десять часов вечера в коридорах третьего этажа стояла гулкая, выстуженная тишина.
Гермиона шла по центральной галерее быстрым, четким шагом, высоко подняв палочку с зажженным на конце шариком Люмоса.
Драко Малфой шел на полшага позади и чуть слева от нее — ровно на том расстоянии, чтобы не нарушать ее личного пространства, но держать в поле зрения темные проемы боковых ниш. За первые двадцать минут обхода они не проронили ни единого слова. Слышен был только мерный стук их каблуков по каменным плитам да тихий шорох мантий.
Они миновали поворот к Часовой башне и вышли в длинный сводчатый коридор старого крыла трансфигурации, где в ночь второго мая шел один из самых ожесточенных рукопашных боев между защитниками замка и отрядом оборотней и егерей.
И вдруг Гермиона остановилась.
Пламя факелов в железных кольцах на стенах впереди них — на протяжении всех пятидесяти ярдов коридора — разом изменило цвет с теплого рыжего на мертвенный, ледяной сине-фиолетовый и с тихим шипением погасло!
Температура воздуха в галерее за три секунды рухнула с комнатной до февральского мороза: изо рта Гермионы вырвалось густое облачко белого пара, а по новым гранитным плитам пола и по рамам спящих портретов с сухим хрустом побежала толстая корка серебристого инея!
— Дементоры?.. — прошептала Гермиона, инстинктивно вскидывая палочку в боевую стойку и готовясь сотворить Патронуса. — Но Кингсли убрал всех дементоров из Азкабана еще в июне!
— Это не дементоры, Грейнджер, — тихо и очень напряженно произнес Драко, делая шаг вперед и вставая с ней плечом к плечу, тоже с обнаженной палочкой из боярышника в руке. — Посмотри на стены под инеем.
В белом свете их двух палочек было видно, что каменная кладка коридора — те самые новые камни, которые положили здесь летом ремонтные бригады Министерства, — начинает странно меняться: свежий гранит словно становился полупрозрачным, призрачным, а сквозь него, из глубины векового фундамента, проступали черные, обугленные трещины майской ночи, из которых сочился густой, пахнущий озоном, гарью и старой кровью серый туман!
И из этого тумана прямо в их уши — не снаружи, а словно изнутри собственных черепных коробок — ударил оглушительный, многоголосый звуковой фантом: грохот рушащихся сводов, предсмертные крики раненых, вой волколаков и ледяной смех Беллатрисы Лестрейндж!
Гермиона пошатнулась, схватившись свободной левой рукой за свое предплечье: шрам на руке вдруг вспыхнул такой невыносимой, режущей болью, будто лезвие кинжала снова вошло в живую плоть!
В то же самое мгновение шедший рядом с ней Драко глухо, сквозь стиснутые зубы застонал и согнулся пополам, зажимая ладонью свое левое предплечье — там, где под черным сукном рукава его выцветшая, почти исчезнувшая после смерти Волан-де-Морта Темная метка вдруг налилась багровым огнем, словно раскаленное тавро!
— Назад! — сквозь зубы выдохнул Драко, одной рукой перехватывая пошатнувшуюся от болевого шока Гермиону за плечо, чтобы она не упала на покрытые черным льдом плиты, и силой увлекая ее назад за угол галереи, за массивную дубовую арку соседнего коридора!
Как только они пересекли порог арки, звуковой фантом оборвался, а факелы в коридоре позади них снова вспыхнули обычным желтым огнем, будто ничего не было.
В нише у окна стояла тишина.
Гермиона тяжело дышала, прислонившись спиной к холодной стене и все еще прижимая ладонь к своему ноющему предплечью. В двух шагах от нее стоял Драко, опершись рукой о подоконник; со лба его катились крупные капли холодного пота, а дыхание со свистом рвалось сквозь бледные губы.
Они посмотрели друг на друга — и впервые за все эти годы оба увидели в глазах другого не школьного соперника и не символ вражеского лагеря, а человека, которого каждую ночь изнутри рвет на части одна и та же проклятая война.
— Твоя рука… — тихо сказала Гермиона, глядя на то, как он сжимает пальцами свое левое запястье. — Я думала, Метка перестала действовать второго мая, когда он умер.
Драко горько, безрадостно усмехнулся, медленно отнимая ладонь от рукава:
— Он умер, Грейнджер. Но замок не умер. Ты ведь лучшая по древней магии и рунам на курсе — неужели ты еще не поняла, что сейчас произошло в этом коридоре?
Гермиона нахмурилась, и ее аналитический ум, преодолевая остатки болевого спазма в руке, мгновенно сопоставил факты:
— Разумная защитная сеть Хогвартса… Основатели тысячу лет назад заложили под фундамент замка живое магическое ядро — кристалл-накопитель, который веками впитывал светлую магию учеников и удерживал защитный купол школы. Но второго мая на территории замка за одну ночь было пролито столько крови, применено столько Непростительных заклятий, Адского огня и черной магии, сколько эти стены не видели за десять веков!
— А летом бригады Министерства просто замазали разрушенные стены свежим камнем и косметическими чарами, как заклеивают пластырем гноящуюся рану с осколком внутри, — тихо закончил ее мысль Драко. — Разумная магия замка отравлена темным выбросом битвы. Замок пытается сам очистить свои артерии, выбрасывая накопленную боль наружу через те точки, где пролилась кровь, а наши с тобой шрамы на руках — твоя рана от кинжала Беллатрисы и моя Метка — работают в этом поле как два идеальных магических резонатора!
— Но если выбросы с каждой ночью становятся сильнее, — прошептала Гермиона, чувствуя, как по спине пробегает холод, — то через неделю-другую, когда наступит осеннее равноденствие и магический фон достигнет пика, перегруженное ядро замка просто пойдет вразнос! Отравленная магия запечатает все выходы из школы и начнет сводить с ума или убивать всех, кто находится внутри стен, превращая их ночные кошмары в физическую реальность!
— Надо идти к Макгонагалл прямо сейчас, — сказал Драко.
Они поднялись к горгулье директорской башни в одиннадцать вечера.
Но то, что сказала им встревоженная Минерва Макгонагалл, выслушав их доклад, оказалось еще хуже их опасений.
— Я знаю об отравлении глубинного контура, мисс Грейнджер, — тяжело опустившись в кресло за столом, призналась старая волшебница. Лицо ее при свете свечей казалось землисто-серым от бессонницы. — Мы с профессором Флитвиком и присланными из Отдела тайн специалистами с августа пытаемся найти вход в нижний Чертог Основателей — древний ритуальный зал под фундаментом подземелий, где сходятся все четыре силовые линии школы. Чтобы очистить ядро Хогвартса и сбросить черную накипь битвы, нужно провести ритуал катарсиса на самом алтаре Основателей. Но входы в Чертог заблокированы древним защитным механизмом самого замка!
— Почему? — спросила Гермиона.
— Потому что защитная система Основателей воспринимает нынешний раскол и ненависть внутри школы как продолжение осады! — горько ответила Макгонагалл. — В древних хрониках Годрика Гриффиндора и Салазара Слизерина, которые хранятся у меня в сейфе, сказано прямо: когда в стенах школы проливается братская кровь, врата к Сердцу Замка открываются только перед Двойным Ключом Примирения — двумя магами из враждовавших Домов, чья кровь и магия несут на себе печать обеих сторон конфликта и которые сумеют пройти четыре испытания памяти замка рука об руку, без единого щита друг от друга. Невыразимцы из Министерства пытались вчера взломать нижние врата силой — троих увезли в Мунго с магическим истощением.
В круглой комнате директорского кабинета повисла долгая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием поленьев в камине и сонным сопением портретов бывших директоров на стенах.
Гермиона Грейнджер и Драко Малфой медленно повернули головы и посмотрели друг на друга.
Два мага из двух самых непримиримых факультетов истории. Два человека, на чьих левых руках навсегда выжжены два полюса прошедшей войны — шрам мученицы Сопротивления и клеймо слуги Темного Лорда. И оба уже вошли в резонанс с болью замка сегодня ночью в галерее третьего этажа.
— Вы хотите сказать, профессор, — очень тихо произнес Драко, — что спуститься в этот проклятый склеп под озером должны мы с Грейнджер?
— Я не имею права приказывать вам этого, мистер Малфой, — голос Макгонагалл дрогнул. — Это смертельно опасно: защитная магия замка в своем нынешнем безумии бьет по самым больным точкам человеческого сознания. Мы будем продолжать искать другой способ с чароломами Министерства…
— До равноденствия осталось четыре дня, профессор, — перебила ее Гермиона. Ее спина выпрямилась, а в карих глазах зажегся тот самый упрямый, бесстрашный огонек, который Гарри и Рон знали по самым безнадежным минутам их странствий. — Чароломы Министерства не откроют замок, построенный на магии намерения и жертвы. Дайте нам хроники Основателей и схему нижних переходов. Мы изучим их за три дня. А ты, Малфой… ты со мной?
Драко посмотрел в ее глаза — в которых сейчас не было ни капли презрения или жалости к его павшей семье, только абсолютное, деловое доверие боевого товарища, — и коротко кивнул:
— Я с тобой, Грейнджер. Кто-то же должен присматривать, чтобы ты снова не влезла в неприятности без страховки.
Глава вторая: Четыре дня над древними свитками и правда за закрытой дверью
У них было ровно семьдесят два часа до ночи осеннего равноденствия, которая выпадала с пятницы на субботу.
Чтобы не вызывать паники среди студентов в общей гостиной Западной башни, Макгонагалл выделила им для подготовки закрытый читальный кабинет при старой кафедре древних рун — маленькую круглую комнату с камином и стрельчатым окном, выходящим на Черное озеро.
Первые два вечера работа шла тяжело и скованно.
Между ними на дубовом столе лежали тысячелетние пергаментные свитки из директорского сейфа, исписанные архаичным англосаксонским и руническим письмом, но еще тяжелее свитков между ними лежала невидимая стена из семи лет школьной вражды и невысказанных слов.
Гермиона переводила рунические формулы очищения ядра, кусая кончик пера и машинально натягивая левый рукав свитера до самых костяшек пальцев всякий раз, когда ловила на себе случайный взгляд Малфоя. А Драко, рассчитывавший по старинным схемам геомантические линии подземелий Слизерина, сидел напротив нее в своей наглухо застегнутой черной рубашке, прямой и зажатый, как натянутая струна.
На третий вечер, в четверг, когда за окном бушевал холодный шотландский ливень, а стрелки часов перевалили за полночь, они дошли до расшифровки последнего, самого важного раздела хроники Годрика Гриффиндора — описания того, как именно действует «Защита Зеркального Свода» перед алтарем Основателей.
Гермиона перевела последнюю строчку с древневалийского и медленно отложила перо на стол. Лицо ее стало очень бледным.
— Что там, Грейнджер? — нахмурился Драко, придвигая свечу ближе к ее листу.
— Здесь сказано, как замок проверяет тех, кто спускается к ядру, — тихо прочитала она. — «Да не войдет во святилище разума тот, кто держит камень за пазухой против спутника своего. Перед последними вратами замок обнажит самый страшный час их общей памяти и заставит прожить его заново. Если один из двоих дрогнет, отступит или закроется щитом от боли другого — свод обратит их разумы в пепел».
В маленьком кабинете стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль восковой свечи.
Оба прекрасно понимали, какой именно «самый страшный час их общей памяти» вытащит наружу замок перед последними вратами.
Пасхальная ночь весны этого года. Хрустальная люстра на полу гостиной Малфой-мэнора. Кинжал Беллатрисы и крик, который до сих пор будил обоих среди ночи.
Драко медленно откинулся на спинку стула. Его пальцы сжали край дубовой столешницы так, что побелели ногти.
— Тебе не нужно идти со мной завтра вниз, Грейнджер, — глухо, не поднимая глаз от стола, сказал он. — Если замок вытащит наружу ту ночь в нашем доме — ты не выдержишь находиться рядом со мной в одном ментальном круге. Ты возненавидишь меня или инстинктивно ударишь защитным проклятием, и замок убьет нас обоих. Возьми с собой Невилла Долгопупса или Забини — перед ними у тебя нет такого воспоминания.
Гермиона смотрела на его склоненную светлую голову, на то, как под тонкой тканью черной рубашки вздрагивают от напряжения его плечи, и вдруг с пронзительной ясностью поняла то, чего не замечала весь этот месяц.
Он избегал ее взгляда в гостиной не из высокомерия. Он молчал на обходах не от холодной спеси.
Он просто до смерти боялся приближаться к ней, потому что считал себя главным виновником ее боли и был уверен, что каждое его появление перед ее глазами возвращает ее в тот пыточный зал в Уилтшире!
Гермиона молча встала из-за стола, обошла его, остановилась прямо перед сидящим Драко и спокойным, решительным движением закатала левый рукав своего серого шерстяного джемпера до самого локтя.
На бледной коже ее предплечья при свете свечи четко проступили неровные, багрово-белые буквы шрама.
Драко вздрогнул всем телом и резко отвернул лицо к окну, словно от пощечины, порываясь встать, но Гермиона положила свою правую ладонь ему на плечо, удерживая на месте.
— Посмотри на меня, Драко, — тихо, но так твердо, что он не смог ослушаться, сказала она.
Он медленно повернул голову и поднял на нее свои серые, полные настоящей человеческой муки глаза.
— Прости меня за ту ночь, Грейнджер, — хрипло, едва слышно выговорил он — те самые слова, которые пять месяцев жгли ему горло, но которые он не решался сказать ей ни на суде Визенгамота, ни в коридорах школы. — Я стоял там в пяти шагах от тебя с палочкой в кармане. Я должен был убить Беллатрису в спину на первой же секунде, даже если бы через минуту Темный Лорд убил меня и моих родителей. А я просто стоял и ждал, пока вы с Поттером найдете способ вырваться сами. Я трус, Гермиона. И я никогда себе этого не прощу.
Гермиона не убрала руку с его плеча. Наоборот — ее пальцы мягко скользнули выше, коснувшись его холодной щеки и заставляя его смотреть ей прямо в глаза:
— Послушай меня внимательно, Драко Малфой, — тихо сказала она. — Если бы ты тогда в гостиной выхватил палочку против Беллатрисы, Сивого и четверых егерей — тебя и твоих родителей убили бы на месте за десять секунд, Беллатриса вызвала бы Волан-де-Морта на пять минут раньше, и никто из нас — ни Гарри, ни Рон, ни я — никогда не выбрался бы из того дома живым! Ты выиграл для нас те самые пятнадцать минут жизни, когда соврал им в лицо, что не узнаешь изуродованное лицо Гарри и не уверен, чья это палочка! Ты спас нам жизнь единственным способом, который был у тебя в том аду.
Она опустилась перед его стулом на одно колено, чтобы их лица были на одном уровне, взяла его левую руку, расстегнула серебряную запонку на его черном манжете, закатала его рукав до локтя — обнажая тусклый, серый контур черепа со змеей — и прижала свое обнаженное предплечье со шрамом вплотную к его предплечью с Темной меткой, кожа к коже!
Драко резко выдохнул, замирая.
В месте соприкосновения двух уродливых шрамов не вспыхнуло боли — наоборот, по рукам обоих вдруг разлилось удивительное, тихое, утихомиривающее тепло, словно два разорванных конца одной электрической цепи наконец замкнулись правильно, гася фантомное жжение в крови!
— Этот шрам на моей руке оставил не ты, Драко, — глядя в его расширившиеся глаза с расстояния ладони, прошептала Гермиона. — Мы оба выжили в той комнате. И завтра ночью мы спустимся к Сердцу Замка вдвоем — без единого камня за пазухой. Ты веришь мне?
Драко накрыл ее свободную кисть своей большой горячей ладонью, сжал ее пальцы и прижался лбом к ее плечу, закрывая глаза:
— Верю, Гермиона.
Глава третья: Спуск в Чертог Основателей и зеркало темной воды
В пятницу, двадцать второго сентября, ровно в одиннадцать часов вечера, когда над башнями Хогвартса в безветренном черном небе повисла полная луна осеннего равноденствия, а все студенты были заперты в своих спальнях под усиленной охраной преподавателей и вызванных Макгонагалл авроров, двое старост восьмого курса спустились на самый нижний уровень подземелий.
Здесь, за старыми кладовыми зелий и заброшенными средневековыми темницами, куда не ступала нога человека со времен основания школы, находилась глухая гранитная стена с высеченным в камне барельефом четырех зверей — Льва, Змеи, Орла и Барсука, переплетенных вокруг треснувшего каменного щита.
Температура в подземелье стояла ниже нуля. Стены дрожали от глубокого, утробного гула перегруженного магического ядра замка; из щелей в каменном полу то и дело вырывались клубы черного, светящегося багровыми искрами дыма — отравленная магия искала выход наружу.
Гермиона и Драко встали перед каменным барельефом.
Следуя древней инструкции Годрика Гриффиндора, они не доставали волшебных палочек — древний замок открывался только на прямую магию крови и открытого намерения. Они засучили левые рукава своих мантий и одновременно приложили свои предплечья со шрамами к каменному щиту в центре барельефа.
Глухой удар колокола прокатился в толще скалы под их ногами.
Глаза каменного Льва и каменной Змеи вспыхнули золотым и изумрудным огнем; трещина посередине гранитной стены беззвучно разошлась в стороны, открывая широкий арочный туннель, уходящий пологой каменной лестницей вниз — глубоко под дно Черного озера, в Чертог Основателей.
Они спускались вниз, крепко держась за руки.
Внизу перед ними открылся исполинский круглый подземный зал, свод которого поддерживали четыре гигантские колонны из необработанного кварца и базальта, уходившие корнями в самую земную твердь.
Посреди зала, в круглой чаше из белого мрамора, парило Сердце Хогвартса — двухметровый многогранный кристалл живого света, созданный тысячу лет назад слиянием магии четырех великих основателей.
Но сейчас это древнее Сердце умирало и билось в агонии.
Три четверти ослепительного золотисто-белого кристалла были затянуты снаружи густой, пульсирующей, как живая смола или свернувшаяся кровь, черной коркой, пронизанной ядовито-зелеными молниями непрощенных проклятий и предсмертного ужаса майской битвы! Вокруг алтарной чаши по полу разливалось широкое кольцо черной, неподвижной как зеркало воды — тот самый защитный рубеж Зеркального Свода, через который нужно было переступить, чтобы коснуться кристалла и провести ритуал очищения.
— Идем вместе, шаг в шаг, — тихо сказал Драко, еще крепче сжимая пальцы Гермионы в своей руке. — Что бы сейчас ни показал нам замок внутри этого круга — не отпускай мою руку и помни: это только память камня, мы здесь, внизу, вдвоем.
Они одновременно шагнули в черное зеркало воды.
И в ту же секунду каменный свод подземелья исчез.
Вокруг них с оглушительным звоном хрусталя выросла залитая холодным светом гостиная Малфой-мэнора!
Иллюзия, порожденная защитной магией обезумевшего замка, была настолько физически достоверной, что пахло тем же самым зимним воском, страхом и озоном; но замок в своем отравленном состоянии сплел в одну чудовищную картину сразу два их самых страшных ночных кошмара!
Перед Гермионой из черного дыма шагнула Беллатриса Лестрейндж с занесенным серебряным кинжалом, смеясь прямо ей в лицо: «Грязнокровка думает, что чистокровный наследник Малфоев не предаст ее в последнюю секунду?! Смотри, как он сейчас сам отдаст тебя нам!»
А перед Драко Малфоем на расстоянии вытянутой руки выросла фигура Волан-де-Морта с наставленной прямо в грудь Нарциссы и самой Гермионы тисовой палочкой, и ледяной змеиный шепот прошипел в его сознании: «Сделай шаг назад, Драко, брось ее руку — и твоя мать будет жить, а иначе я убью обеих прямо сейчас на твоих глазах!»
Это была ловушка абсолютного страха — проверка на тот самый инстинкт самосохранения, который заставляет человека в минуту смертельного ужаса отдернуть руку и закрыться щитом окклюменции!
Шрам на руке Гермионы полыхнул таким огнем, что перед глазами поплыли багровые круги; инстинкт кричал ей рвануться назад, выдернуть ладонь и закрыться…
Но сквозь рев иллюзии она чувствовала одно: живую, железную, не дрогнувшую ни на миллиметр руку Драко Малфоя, сжимающую ее пальцы!
Драко не отступил перед фантомом Темного Лорда ни на полшага.
Наоборот — он сделал шаг вперед, вставая прямо между призрачным клинком Беллатрисы и Гермионой, полностью раскрыл все свои ментальные барьеры навстречу ее сознанию — так что Гермиона внутри своей головы ощутила его яростную, бесстрашную решимость умереть здесь вместе с ней, но не отпустить ее руки! — и громко, перекрывая грохот фантомов, крикнул:
— Это ложь, Гермиона! Ты не там — ты здесь, со мной! Свободной рукой — к алтарю, сейчас!
Его открытое сознание сработало для нее как нерушимый каменный щит.
Страх отступил. Гермиона шагнула вперед вровень с ним, прямо сквозь распадающиеся в черный дым фигуры Беллатрисы и Волан-де-Морта!
Зеркало черной воды под их ногами с мелодичным звоном треснуло и разлетелось в тысячи безвредных серебристых брызг — испытание Зеркального Свода было пройдено!
Они стояли вплотную перед самой алтарной чашей у пульсирующего Сердца Хогвартса.
Не размыкая соединенных рук, свободными ладонями Гермиона Грейнджер и Драко Малфой одновременно коснулись с двух сторон покрытого черной смолой кристалла и в один голос произнесли древнюю формулу катарсиса Основателей:
— Люкс Примордиалис! Санктифика Корде! (Свет Изначальный, очисти Сердце!)
Глава четвертая: Золотой купол над Шотландией и утро без теней
То, что произошло в следующую минуту, видели и почувствовали все, кто находился в ту ночь в Хогвартсе и в окрестном Хогсмиде.
Два мощных магических потока — чистый, горячий золотой свет Гермионы и холодное, звенящее серебро Драко, слившиеся через их соединенные ладони в одну гармоничную волну, — вошли внутрь древнего кристалла.
Черная, ядовитая корка на поверхности Сердца Хогвартса пошла глубокими светящимися трещинами, зашипела и вдруг разом осыпалась вниз невесомым белым пеплом!
Освобожденный от скверны тысячелетний кристалл Основателей вспыхнул чистым, мягким, но всепроникающим золотисто-изумрудным сиянием. Столб этого теплого, исцеляющего света ударил из подземелья сквозь все восемь этажей каменной толщи замка прямо в ночное небо над центральной башней и раскрылся над всей долиной Хогвартса огромным, переливающимся северным сиянием защитным куполом!
Во всех коридорах замка разом зажглись ровным, теплым светом факелы; растаял лед на рамах картин; исчез тяжелый запах гари и пепла в разрушенных некогда стенах, сменившись чистым дыханием горного вереска, озерной воды и старого дерева.
А там, внизу, в тишине Чертога Основателей перед сияющим чистым светом кристаллом, откат исполинского магического выброса мягко лишил сил обоих проводников.
Ноги Гермионы подкосились от полного физического и магического истощения, но прежде чем она коснулась мраморных ступеней алтаря, Драко успел подхватить ее на руки и, опустившись на сиденье у подножия колонны, бережно устроил ее у себя на коленях, прижав к своей груди и укрыв полой своей теплой мантии.
В зале больше не было холода — от очищенного Сердца Хогвартса шло ровное, ласковое, убаюкивающее тепло, как от огромного летнего солнца.
Гермиона полулежала в его руках, положив голову ему на плечо, и с удивлением смотрела на свое открытое левое предплечье и на лежавшую рядом руку Драко.
Исцеляющая волна древнего кристалла, пройдя сквозь их тела в момент замыкания контура, сотворила то, чего не смогла бы сделать ни одна магия целителей: воспаленный багровый рубец от кинжала Беллатрисы на руке Гермионы и серое клеймо Темной метки на руке Драко исчезли, растворившись без следа и оставив на коже лишь две тонкие, едва заметные серебристые линии, похожие на лунные нити!
Драко смотрел на свою чистую руку — свободную впервые с шестнадцати лет! — а потом перевел взгляд на лицо Гермионы у своего плеча.
В его серых глазах больше не было ни вечной затравленной боли, ни холодной брони — в них стоял такой глубокий, светлый покой и такая бесконечная нежность, что у Гермионы перехватило дыхание.
— Кажется, замок решил расплатиться с нами по всем счетам сразу, Грейнджер, — совсем тихо, проводя кончиками пальцев по ее щеке и убирая за ухо выбившуюся каштановую прядь, произнес он.
— Не называй меня больше по фамилии, Драко, — сонно, но с теплой улыбкой прошептала она, накрывая его ладонь на своей щеке своей рукой. — После того, как ты побывал в моей голове, а я в твоей, это звучит просто глупо.
Уголки его губ дрогнули в мягкой, счастливой улыбке. Он наклонился к ее лицу, коснулся губами ее лба, а затем, когда она подняла к нему глаза, бережно и долго поцеловал ее — прямо там, под сияющим сводом древнего святилища, где тысячу лет назад четверо основателей мечтали о дне, когда их ученики больше никогда не поднимут палочки друг против друга.
Когда через полчаса встревоженная Минерва Макгонагалл и профессор Флитвик спустились по открывшейся каменной лестнице в Чертог Основателей, они остановились у входа, не решаясь нарушить тишину.
У подножия сияющего чистым золотым светом алтаря, прислонившись спиной к древней колонне и укрывшись одной мантией на двоих, крепко спали после тяжелейшего испытания старосты восьмого курса — гриффиндорка и слизеринец, чьи руки даже во сне оставались переплетенными в один неразрывный замок.
Война в Хогвартсе наконец закончилась по-настоящему. И началась их новая жизнь.
