Декабрь в графстве Уилтшир пах морозным вереском, дымом тисовых поленьев и старым, веками вымороженным камнем. За коваными воротами Малфой-мэнора вдоль подъездной аллеи, усыпанной хрустящим белым гравием, бесшумно бродили белые павлины, похожие в синих сумерках на ожившие снежные сугробы, а все три этажа исполинского родового поместья пылали тысячами зачарованных свечей.
Это был первый зимний бал-маскарад в честь Йоля за пять лет после окончания Второй магической войны.
Пять лет Нарцисса Малфой шаг за шагом, с терпением светской королевы, отмывала имя своей семьи от пепла и крови темных времен. Огромные пожертвования в больницу святого Мунго, финансирование сиротских фондов Хогвартса, открытые аукционы редких артефактов под эгидой Министерства магии — и вот наконец сегодня вечером высшее общество магической Британии официально простило Малфоев. Камины в приемной зале не гасли от изумрудных вспышек летучего пороха ни на секунду, а у парадного крыльца одна за другой останавливались кареты.
По правилам традиционного святочного маскарада Чистокровных каждый гость, переступающий порог бального зала до полуночного боя курантов, был обязан скрывать лицо под венецианской или карнавальной маской, зачарованной легкими чарами отвлечения внимания. Спрашивать имя партнера по танцу или требовать снять маску до двенадцати часов считалось верхом дурного тона. В этот вечер враги могли пить шампанское за одним столом с бывшими соперниками, политики — шептаться с банкирами, а наследники древних фамилий — флиртовать с незнакомками, не опасаясь завтрашних заголовков в «Ежедневном пророке».
Двадцатитрехлетний Драко Люциус Малфой стоял на верхней площадке широкой мраморной лестницы, опершись ладонью о холодные балясины и лениво покачивая в пальцах высокий хрустальный бокал с ледяным эльфийским вином.
На нем был безупречно сшитый парадный камзол из матового черного бархата с высоким стоячим воротником, расшитым тончайшей серебряной нитью в виде переплетенных ветвей омелы, а верхнюю половину его бледного, резко очерченного лица закрывала узкая серебряная полумаска.
Впрочем, для самого хозяина вечера маска была чистой формальностью: никто в здравом уме не перепутал бы эту высокую, чуть надменную аристократическую фигуру и эти гладкие, отливающие холодным лунным металлом платиновые волосы ни с кем другим в зале.
Драко откровенно скучал.
За последние два часа его мать уже трижды подводила к нему дочерей из семейств Гринграсс, Фоули и Шафик в расшитых бриллиантами масках лебедей и лисиц. Девушки томно вздыхали, роняли кружевные платки и пытались завлечь самого завидного и богатого холостяка Британии разговорами о скачках крылатых коней в Провансе. Все здесь было предсказуемым, фальшивым и душным, как сладкие духи старых дам из Визенгамота.
Единственное, чего Драко не знал в этот вечер, — так это того, что его сегодняшнее скучное дежурство на лестнице является прикрытием для секретной операции Отдела магического правопорядка и Департамента тайн.
Месяц назад из закрытых хранилищ французского Министерства магии при перевозке в Лондон пропал чрезвычайно опасный темный артефакт шестнадцатого века — «Веретено Морганы», тонкая серебряная игла в ларце из черного дерева, способная при одном уколе стирать из памяти человека целые десятилетия жизни без следа магического вмешательства. По данным агентурной сети Гарри Поттера, контрабандист, выкупивший ларец в Париже, должен был сегодня вечером под прикрытием маскарада в Малфой-мэноре передать его покупателю в старой библиотеке на втором этаже — пользуясь тем, что древние родовые чары поместья Малфоев блокируют внешнее министерское слежение и не позволяют аврорам нагрянуть с официальным обыском без скандала.
Гарри Поттера и Рона Уизли каждый чистокровный лорд в этом зале узнал бы по одной походке, росту и рыжей макушке даже под десятью масками. Поэтому для того, чтобы проникнуть на бал по поддельному именному приглашению на имя дальней французской кузины рода Делакур, найти в библиотеке ларец с «Веретеном» и незаметно подменить его на точную копию со следящими рунами, Министерство отправило своего лучшего аналитика и ведущего эксперта по проклятым артефактам.
Ровно без четверти десять тяжелые двустворчатые двери бального зала внизу распахнулись, впуская последнюю группу запоздавших гостей.
Драко собирался уже развернуться и уйти в курительную комнату к Блейзу Забини и Теодору Нотту, но его взгляд случайно скользнул сверху вниз по мраморным ступеням — и пальцы на ножке хрустального бокала непроизвольно сжались.
В зал вошла женщина в одиночестве.
На ней было струящееся, словно отлитое из темного жидкого золота и старой бронзы вечернее платье с открытыми плечами и глубоким вырезом на спине, которое при каждом шаге мягко обрисовывало тонкую, гибкую линию талии и бедер. Ее густые каштановые волосы, обычно непокорные, сегодня были уложены чарами в сложный, тяжелый античный узел на затылке, открывающий тонкую, беззащитную линию шеи, а лицо скрывала изящная венецианская маска из золоченой филиграни и темного бархата, украшенная у виска тонким пером сокола.
Защитные чары на ее маске были наложены виртуозно — работа мастера чар высшего класса: для всех окружающих гостей ее черты казались слегка размытыми, чужими, неуловимо французскими.
Но Драко Малфой смотрел на нее не глазами обычного гостя.
Шесть лет в Хогвартсе — с первого курса до последнего страшного года войны — он, сам того не желая и проклиная себя за эту болезненную одержимость, наблюдал за этой девчонкой через столы Большого зала, в проходах библиотеки и над дымящимися котлами в подземельях. Он знал наизусть этот чуть горделивый поворот подбородка, когда она входила в комнату, полную недоброжелателей; знал эту едва заметную привычку чуть приподнимать левое плечо, когда она нервничает или сосредоточена; знал даже то, как пальцы ее правой руки машинально касаются складки платья у бедра — ровно там, где в скрытой кобуре под шелком у нее всегда крепилась палочка из виноградной лозы.
Но окончательно выдало ее другое.
Остановившись у подножия лестницы, незнакомка в золотой маске медленно обвела взглядом сияющий зал, проверяя сектора обзора, и вдруг подняла голову вверх — прямо туда, где на балюстраде в тени мраморной колонны стоял он.
Ее глаза за прорезями золоченой филиграни встретились с его серыми глазами на одну долгую секунду.
Теплый, глубокий цвет темного янтаря и жженого сахара, в котором одновременно горели острый, настороженный ум, отчаянная смелость и затаенная боль старых воспоминаний. Такие глаза во всей магической Британии были только у одного человека.
Гермиона Грейнджер.
Сердце под черным бархатным камзолом Драко пропустил один глухой, тяжелый удар.
«Что она здесь делает одна, без Поттера и Уизли, под чужой личиной и с боевой маскировкой аврората на маске?!» — мгновенно пронеслось в его голове.
По всем правилам хозяина дома, чья семья находилась под пристальным надзором Визенгамота, он должен был сейчас же спуститься вниз, подозвать начальника своей охраны или шепнуть отцу, что в доме под фальшивым именем находится «Золотая девочка» Министерства, явно явившаяся сюда шпионить или искать компромат.
Но вместо этого Драко Малфой поставил свой недопитый бокал на серебряный поднос проходящего мимо домовика, поправил манжеты рубашки и на его губах медленно появилась та самая опасная, предвкушающая полуулыбка, которой в этом доме не видели уже много лет.
Он решил сыграть в ее игру. И сохранить ее секрет.
Глава вторая: Вальс на лезвии ножа
Под сводами бального зала зачарованные виолончели и скрипки взмыли в воздух под самым куполом и заиграли первые, тягучие, завораживающие такты старинного зимнего вальса.
Пары в масках начали сходиться в центре паркета из белого и черного мрамора.
Гермиона стояла у колонны в восточной галерее, держа в пальцах бокал с нетронутым шампанским, и мысленно отсчитывала минуты. По плану операции у нее было еще двадцать минут до того, как в половине одиннадцатого чары на дверях второго этажа ослабнут для смены караула охраны, и она сможет незаметно проскользнуть по боковой винтовой лестнице в библиотеку Малфоев.
Главное сейчас — слиться с толпой, не привлечь внимания Люциуса Малфоя и уж тем более — его сына, чей тяжелый, внимательный взгляд сверху с балюстрады минуту назад заставил ее сердце тревожно екнуть. «Он не мог меня узнать, — успокаивала она себя, касаясь пальцами края золотой маски. — На маске лежат чары отвода глаз третьего уровня, а волосы уложены совершенно иначе. Для него я просто очередная гостья из Парижа…»
— В моем доме не принято, чтобы самая прекрасная дама вечера скучала у колонны в одиночестве во время первого вальса, мадемуазель, — раздался прямо над ее плечом низкий, бархатистый, до мурашек знакомый голос с легкой, ленивой растяжкой гласных.
Гермиона едва заметно вздрогнула и повернулась.
Перед ней стоял Драко Малфой.
За пять лет, прошедших с того последнего дня в Большом зале Хогвартса, когда она видела его бледным, потерянным семнадцатилетним мальчишкой, он изменился разительно. Он стал выше, раздался в плечах, черты его лица утратили юношескую угловатость, обретя суровую, холодную мужскую красоту старой породы, а в серых глазах за прорезями серебряной полумаски больше не было прежней суетливой спеси — только спокойная, тяжелая уверенность человека, который прошел через ад и выжил.
Он слегка склонил голову и протянул ей руку в черной кожаной перчатке ладонью вверх.
Отказывать хозяину бала на глазах у полусотни гостей вокруг означало немедленно привлечь к себе всеобщее внимание и вызвать подозрения охраны.
Гермиона понимала это. К тому же, по правилам маскарада, во время танца можно говорить шепотом или вовсе молчать.
Она отставила бокал на мраморный выступ колонны, чуть присела в безупречном светском реверансе (уроки этикета для сотрудников международного отдела Министерства не прошли даром) и вложила свои пальцы в его протянутую ладонь.
— Вы очень любезны, месье, — негромко, с легким, безукоризненно поставленным французским акцентом и чуть понизив тембр голоса чарами, ответила она.
Как только его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти, а правая рука легла ей на талию — чуть выше изгиба бедра, прямо на край открытого выреза на спине, где между его перчаткой и ее обнаженной кожей не было даже слоя ткани, — обоих словно ударило тихим, горячим электрическим разрядом.
Драко плавно и властно вывел ее в круг танцующих пар.
Он вел в вальсе великолепно — легко, уверенно, без малейшего усилия задавая ритм и поворачивая ее в вихре кружащихся платьев и масок так бережно и одновременно так близко к себе, что Гермиона чувствовала сквозь тонкий шелк платья твердое тепло его груди и улавливала тонкий, горьковатый аромат его парфюма: морозный кедр, полынь, дорогая кожа и еле заметная нотка старого пергамента.
Первую минуту они кружились молча.
Гермиона смотрела поверх его плеча на проплывающие мимо огни тысяч свечей, стараясь дышать ровно, но с каждой секундой ощущала, что мужчина, держащий ее в объятиях, смотрит только на нее — вниз, на ее губы, на родинку у ключицы, на завиток волос у виска.
— И как вам английская зима после Парижа, мадемуазель… Делакур, если не ошибаюсь по списку приглашенных? — тихо произнес Драко, наклоняясь к самому ее уху во время сложного поворота, так что его дыхание обожгло ей кожу за мочкой уха.
— Немного сыро и слишком много тумана, мистер Малфой, — ровно ответила она, не сбиваясь с шага. — Но ваш дом согрет весьма радушно.
— О, этот дом хранит много старых сквозняков, — в его голосе послышалась странная, горькая усмешка, от которой у Гермионы сжалось сердце. — Особенно для тех гостей, которые приходят сюда не ради музыки и шампанского, а всё время поглядывают вверх, на закрытую галерею второго этажа, ведущую к старой библиотеке.
Нога Гермионы в золотистой туфельке едва не сбилась с такта.
Она резко подняла глаза на его лицо.
За серебряной полумаской серые глаза Драко Малфоя смотрели на нее в упор — и в этом взгляде не было ни тени заблуждения. Сквозь все ее министерские чары отвода глаз, сквозь чужой акцент и золотую филигрань он видел ее насквозь. Он знал, кто она. И знал с первой секунды, как только она вошла в этот зал.
Ладонь Гермионы на его плече напряглась, готовясь в долю секунды метнуться к бедру за палочкой, но правая рука Драко на ее талии мягко, предупреждающе сжалась, удерживая ее в танце на виду у всего зала.
— Не делай резких движений, Грейнджер, — совсем тихо, одними губами у ее виска произнес он, переходя со светского тона на тот низкий, интимный шепот, от которого у нее перехватило дыхание. — Прямо за твоей спиной в десяти шагах у оркестра стоят Яксли-младший и бывший связной Долохова из Парижа — Огюст Лестранж. Они смотрят на нас последние две минуты. Улыбнись мне так, будто я только что сделал тебе самый двусмысленный комплимент в твоей жизни. Живо.
Гермиона, чей аналитический ум сработал мгновенно, запрокинула голову и легко, мелодично рассмеялась, коснувшись веером его плеча, в то время как ее губы шепотом спросили:
— Когда ты меня узнал, Малфой?
— В ту секунду, когда ты переступила порог и посмотрела на книжные шкафы в холле с таким видом, будто собираешься проверить там алфавитный каталог, — уголок его губ дрогнул в настоящей, живой улыбке. — На твоей маске отличные чары, Грейнджер, ставлю «Превосходно». Но для человека, который семь лет подряд видел твои глаза через парту, этот маскарад бесполезен. Зачем Поттер прислал тебя сюда одну, в логово бывших друзей моего отца?
— Поттер не знает, что я пошла сюда одна, — честно прошептала она, глядя в его серые глаза с расстояния ладони, пока они кружились к боковым бархатным портьерам, скрывающим выход в зимнюю оранжерею. — Официальный ордер Визенгамота бы не дал, а в вашей библиотеке через десять минут Огюст Лестранж должен передать покупателю «Веретено Морганы». Если этот артефакт попадет на черный рынок, пострадают десятки людей, Драко. Ты позовешь охрану или сдашь меня отцу?
Драко посмотрел на нее сверху вниз.
В свете свечей ее лицо под золотой маской было так близко, что он видел крошечные золотистые крапинки вокруг ее расширенных зрачков и чувствовал, как быстро и горячо бьется жилка на ее тонкой шее — на той самой шее, рядом с которой пять лет назад, в этом самом проклятом зале, в нескольких метрах от того места, где сейчас кружились беспечные пары в шелках, сверкал кинжал его безумной тетки Беллатрисы, а он стоял парализованный ужасом и ненавистью к собственной трусости, не в силах спасти ее открыто.
Эту сцену он видел в ночных кошмарах пять лет подряд. И он поклялся себе тогда, над пеплом войны, что если судьба когда-нибудь даст ему шанс вернуть этот долг в стенах этого дома — он сделает это, чего бы ему это ни стоило.
— Мой отец не имеет к сделке Лестранжа никакого отношения — они просто решили использовать мой бал как нейтральную крышу без моего ведома, — жестко и тихо сказал Драко, в последнем туре вальса одним неуловимым пируэтом уводя ее за тяжелую гранатовую портьеру в пустой, полутемный коридор, ведущий к служебным лестницам поместья. — И в моем доме никто больше не тронет тебя пальцем, Грейнджер. Но в библиотеку на втором этаже ты сейчас не пойдешь: Лестранж наложил на двери сигнальные руны, чужую магию они засекут за двадцать шагов.
Музыка в зале за портьерой стихла, сменившись гулом аплодисментов.
Здесь, в узкой каменной нише за бархатной занавесью, было темно, прохладно и тихо. Драко все еще не выпускал ее из своих рук — она стояла, прижатая спиной к старинной гобеленовой стене, а он возвышался прямо перед ней, опираясь одной рукой о камень у ее головы и отрезая ее от всего остального мира своим телом.
— И что ты предлагаешь? — прошептала Гермиона, чувствуя, как от этой внезапной близости в полумраке у нее странно, сладко и тревожно кружится голова. — Я не уйду без «Веретена», Драко. У меня в сумочке с чарами незримого расширения лежит точный дубликат ларца. Мне нужно всего две минуты внутри библиотеки до того, как туда войдет покупатель!
— Две минуты будут у нас, — поправил он. — Потому что в родовой библиотеке Малфоев есть потайной ход через каминную решетку из моего личного кабинета, на который сигнальные чары гостей не действуют — он привязан к крови хозяина дома. Но у меня есть одно условие, Грейнджер.
— Какое? — насторожилась она.
Драко медленно поднял свободную руку в черной перчатке, кончиками пальцев невесомо провел по краю ее золоченой маски у скулы и тихо сказал:
— После того как ты заберешь свою игрушку, ты не сбежишь через камин по-английски, как воровка. Ты вернешься со мной в этот зал и подаришь мне последний танец перед полуночью. Идет?
Гермиона посмотрела в его потемневшие, ставшие почти черными в полумраке глаза и, не отводя взгляда, коротко кивнула:
— Идет, Малфой. Веди.
Глава третья: Потайная галерея и три минуты в темноте
Они поднимались по узкой каменной лестнице внутри северной стены мэнора — одному из тех старинных господских ходов семнадцатого века, о существовании которых не знали даже министерские архитекторы.
Гермиона шла следом за Драко, придерживая одной рукой подол золотого платья, а другой сжимая его ладонь. В темноте потайного перехода он снял перчатку со своей правой руки, чтобы открыть биометрический родовой замок на каменной плите, и теперь вел ее за руку голой ладонью — его пальцы были длинными, сильными и обжигающе горячими.
Каменная панель в стене бесшумно сдвинулась в сторону, пропустив их в полутемную верхнюю галерею двухъярусной библиотеки Малфоев, уставленной от пола до потолка десятками тысяч фолиантов в переплетах из телячьей и драконьей кожи.
Внизу, на первом ярусе библиотеки, у огромного камина из зеленого малахита горел всего один канделябр.
И прямо посередине массивного дубового стола для чтения карт стоял узкий резной ларец из черного эбенового дерева, окованный серебряными пластинами с печатью французского рода Лестранжей.
Самого Огюста Лестранжа в комнате в эту минуту не было — видимо, он оставил ларец под защитой сложнейшего сплетения охранных чар в центре стола и вышел в соседний малый салон встретить покупателя, с которым должен был вернуться сюда с минуты на минуту.
Гермиона присела у резной балюстрады верхней галереи, достала палочку и шепотом произнесла заклинание диагностического зрения, глядя вниз на стол:
— На столе тройной контур сигнализации «Воmовой колокол» и проклятие иссушения на самом замке ларца… Если я просто призову его чарами Акцио или подойду к столу, весь второй этаж взлетит на воздух от воя сирены, а Лестранж поймет, что ларец подменили! Чтобы снять этот контур без следа, нужно одновременно подать встречный магический импульс в две узловые руны на противоположных краях стола и при этом не пересечь линию ковра на полу… Одной мне не хватит размаха рук!
— Зато хватит двоим, — спокойно отозвался Драко, бесшумно становясь рядом с ней и доставая из внутреннего кармана камзола свою палочку из боярышника. — Показывай мою узловую руну, Грейнджер. По заклинаниям у меня на СОВ тоже было «Превосходно», если ты еще не забыла.
Они спустились по внутренней винтовой лесенке вниз, остановившись ровно за миллиметр до границы персидского ковра, опоясанного невидимой нитью сигнальных чар.
Это была работа, требовавшая абсолютной, ювелирной синхронности двух магов, которые чувствуют дыхание и ритм друг друга без единого слова.
Стоя плечом к плечу у края ковра и вытянув палочки навстречу друг другу над дубовой столешницей, Драко и Гермиона одновременно сделали сложный зеркальный пасс кистями. С кончиков двух палочек — виноградной лозы и боярышника — сорвались две тонкие серебристые нити невербальных чар, одновременно коснулись крайних рун защитного контура Огюста Лестранжа и на тридцать секунд «заморозили» сигнальную сеть в режиме ложного покоя!
В эти тридцать секунд Гермиона движением левой руки достала из сумочки точный дубликат эбенового ларца и чарами левитации с хирургической точностью — миллиметр в миллиметр, вес в вес! — сдвинула настоящий ларец с «Веретеном Морганы» в воздух к себе в руки, одновременно опуская на его место на сукне стола фальшивку с маячком аврората!
Как только подменный ларец коснулся стола, они синхронно отвели палочки назад, возвращая охранный контур Лестранжа в исходное состояние.
Ни одна руна не мигнула. Подмена прошла идеально.
Гермиона спрятала настоящий ларец с артефактом в пространственный карман сумочки и облегченно выдохнула, поворачиваясь к Драко с торжествующей, сияющей улыбкой…
И в эту самую секунду снаружи, в коридоре перед двустворчатыми дубовыми дверями библиотеки, раздались тяжелые мужские шаги и голоса Огюста Лестранжа и Яксли-младшего, а дверная ручка начала поворачиваться!
До потайной лестницы на верхнюю галерею было десять метров открытого пространства — они физически не успевали добежать туда до того, как откроется дверь!
Драко среагировал со скоростью ловца, пикирующего за снитчем в штопоре.
Он в одно движение схватил Гермиону за талию, увлек ее за собой в глубокую, скрытую тяжелыми бархатными портьерами и высоким резным книжным шкафом оконную нишу-альков у дальней стены и взмахом палочки без звука наложил на проем занавесей густой полог дезиллюминационных чар и чар тишины Мафлиато!
Пространство внутри узкого каменного алькова за тяжелой шторой было шириной едва ли в полметра.
Драко прижал Гермиону спиной к деревянной панели ниши, закрывая ее от зала своим собственным телом, а ладонью в мягкой коже осторожно, но плотно накрыл ее губы на случай, если она случайно вскрикнет от неожиданности, и прошептал прямо ей в ухо:
— Тихо… Не дыши.
Через секунду двери библиотеки отворились.
Сквозь узкую щель между тяжелыми складками бархатной портьеры Гермиона видела, как к столу в пяти шагах от их укрытия подошли двое мужчин в черных масках воронов — Огюст Лестранж и покупатель. Они остановились у стола, проверили палочками целостность охранного контура, удовлетворенно кивнули друг другу, забрали со стола подменный ларец с маячком и неспешно заговорили о условиях перевода золота в Гринготтсе.
Разговор у стола длился всего три минуты.
Но для двоих людей, запертых в тесном, темном алькове за бархатной шторой, эти три минуты превратились в вечность, в которой исчезло всё — и война, и прошлое, и Министерство магии.
Драко сразу убрал ладонь с ее губ, поняв, что она полностью владеет собой, но отодвинуться от нее в узкой нише ему было некуда: они стояли вплотную друг к другу — грудь к груди, бедро к бедру.
Гермиона чувствовала сквозь тонкую золотую ткань своего платья, как тяжело, мощно и быстро стучит его сердце прямо напротив ее собственного сердца; ее ладони сами собой уперлись в твердый бархат его камзола на груди, а когда она подняла голову в темноте алькова, их лица оказались в двух дюймах друг от друга.
За окном за спиной Драко падал крупный декабрьский снег, и бледный синий отсвет снежной ночи падал сквозь стекло на его серебряную маску и светлые волосы.
Драко смотрел сверху вниз на ее полуоткрытые губы, на то, как вздымается от сдерживаемого дыхания ее грудь, и его правая рука, лежавшая на стене у ее виска, медленно скользнула к ее лицу, коснувшись обнаженной щеки ниже золотого края маски.
Его пальцы слегка дрожали — впервые за весь вечер железное самообладание изменило хозяину Малфой-мэнора.
— Знаешь, Грейнджер, в чем самое большое проклятие этого дома? — едва слышным, прерывистым шепотом под прикрытием купола тишины произнес он, глядя ей прямо в глаза, пока в пяти шагах за шторой Лестранж убирал фальшивый ларец в саквояж. — В том, что за пять лет сюда приходили сотни женщин из самых благородных семей Европы, чтобы заставить меня забыть прошлое… А потом за одну минуту сюда входишь ты в чужой маске с украденным приглашением — и я понимаю, что все эти пять лет ждал на этой лестнице только тебя одну.
У Гермионы перехватило дыхание.
Вся та сложная, выстроенная годами стена из правильных слов, логики, старых школьных обид и осторожности вдруг рассыпалась в прах от одной этой тихой, обнаженной правды, сказанной человеком, который только что поставил под удар свою безопасность и репутацию перед опаснейшими людьми ради нее.
Когда там, за шторой, двери библиотеки наконец захлопнулись за ушедшими заговорщиками и в высоком зале воцарилась тишина, ни Драко, ни Гермиона не вышли из своего укрытия.
Она сама подняла руку, коснулась кончиками пальцев края его серебряной полумаски и медленно, осторожно развязала шелковые ленты на его затылке, снимая маску с его лица.
А следом он так же бережно снял с ее лица золотую венецианскую филигрань, положив обе маски на подоконник ниши.
Больше между ними не было ни масок, ни чужих имен, ни стен.
Драко наклонился и поцеловал ее — сначала осторожно, почти невесомо коснувшись ее губ, словно все еще боясь, что она оттолкнет его или окажется наваждением зимней ночи, а когда Гермиона с тихим выдохом сама подалась ему навстречу, обвив руками его шею и зарывшись пальцами в мягкое, прохладное серебро его волос на затылке, он прижал ее к себе со всей той отчаянной, копившейся годами нежностью и жаждой, которую прятал за ледяной маской с самой юности.
Глава четвертая: Двенадцатый удар курантов
В без пяти двенадцать ночи они спустились обратно в главный бальный зал по парадной мраморной лестнице.
Оба снова были в масках — до полуночного боя часов оставалось еще пять минут, а в кармане сумочки Гермионы уже пульсировал теплым зеленым сигналом связной галлеон Гарри Поттера: Огюст Лестранж и его покупатель только что были без шума взяты группой авроров при попытке аппарации за пределами антиаппарационного купола поместья, прямо с подменным ларцом в руках! Сделка была сорвана, настоящий артефакт спасен, и никто в зале даже не подозревал о том, что десять минут назад наверху решилась судьба крупнейшего расследования года.
Гермиона могла спокойно уйти через камин в холле прямо сейчас, пока ее никто не разоблачил.
Но она помнила свое обещание. Да и уходить ей больше совершенно не хотелось.
Оркестр под куполом заиграл последний, самый торжественный полуночный вальс, по окончании которого, с двенадцатым ударом старинных напольных часов у камина, все гости в зале по вековой традиции должны были одновременно снять свои маски и открыть лица.
Драко вывел ее на самую середину огромного мраморного зала — прямо под главную хрустальную люстру, на виду у всех трехсот представителей чистокровной элиты Британии, репортеров светской хроники и своих родителей, стоявших у возвышения хозяйского стола.
Нарцисса Малфой с любопытством прищурилась за своим кружевным веером, пытаясь угадать, кто эта стройная незнакомка в золотом платье, с которой ее сын, весь вечер избегавший невест, танцует уже второй раз за ночь и на которую смотрит так, как никогда в жизни не смотрел ни на одну девушку.
Часы на башне начали отбивать полночь.
Бом… Бом… Бом…
С каждым гулким, бронзовым ударом курантов движение танцующих пар в зале замедлялось. Гости останавливались на паркете, смеясь и переговариваясь, и поднимали руки к лентам своих масок.
На шестом ударе Драко остановил танец посреди зала, но не отпустил руку Гермионы. Он повернулся к ней лицом и тихо сказал:
— Сейчас с двенадцатым ударом чары на всех масках в зале спадут сами собой, Гермиона. Если ты не хочешь завтра утром оказаться на первой полосе «Пророка» рядом со мной и выслушивать вопросы Поттера и Уизли — у тебя есть еще шесть секунд, чтобы шагнуть в боковой коридор к камину. Я пойму.
Гермиона посмотрела вокруг — на триста человек в бархате и бриллиантах, которые когда-то считали ее чужой в своем мире, потом перевела взгляд на стоявшего перед ней мужчину, который сегодня вечером без колебаний встал на ее сторону против своего собственного круга, и ее карие глаза за золотой прорезью маски вдруг засветились той самой бесстрашной, ослепительной решимостью, за которую он когда-то и полюбил ее.
— Ты забыл одну вещь, Малфой, — с легкой улыбкой сказала она. — Я никогда в жизни не пряталась по углам от «Ежедневного пророка».
Бом! — прозвучал двенадцатый удар часов.
Сотни людей в зале одновременно сняли маски под гром аплодисментов и звон бокалов.
Драко Малфой снял свою серебряную полумаску левой рукой, а Гермиона Грейнджер одновременно с ним опустила от лица золотую венецианскую филигрань.
Волна изумленного, потрясенного шепота прокатилась от центрального круга паркета до самых дальних колонн зала, заставив замолчать даже скрипачей на балконе и ослепив зал десятком одновременных вспышек колдокамер:
«Это же Гермиона Грейнджер!.. Та самая Грейнджер — в доме Малфоев, в объятиях Драко Малфоя?!»
Люциус Малфой у камина замер с бокалом в руке, но стоявшая рядом с ним Нарцисса, посмотрев на гордо выпрямленную спину девушки в золотом платье и на то, каким спокойным, счастливым и непреклонным стало лицо ее единственного сына, вдруг медленно сложила веер и едва заметно, одобрительно улыбнулась уголками губ.
А в самом центре притихшего зала Драко Малфой, не обращая ни малейшего внимания на триста пар устремленных на них глаз и вспышки камер, спокойно поднес открытую ладонь Гермионы Грейнджер к своим губам, поцеловал ее тонкие пальцы и тихо, так что услышала только она одна, произнес:
— Добро пожаловать на бал, мисс Грейнджер. Кажется, теперь нам с тобой придется танцевать до самого утра.
