Звон бьющегося стекла в Отделе Тайн показался оглушительным, перекрывая даже свист проклятий и крики Пожирателей смерти. Гермиона Грейнджер падала навзничь, чувствуя, как фиолетовое пламя заклятия Антонина Долохова обжигает грудь, перехватывая дыхание. Но страшнее боли было то, что произошло в следующее мгновение. Стеллаж позади нее, уставленный сотнями крошечных песочных часов, рухнул, погребая ее под лавиной сверкающего хрусталя и золотого песка.
Она рефлекторно вскинула руку, пытаясь защитить лицо, и ее пальцы судорожно сжались на единственном уцелевшем Маховике времени. Тонкая золотая цепочка обвилась вокруг ее запястья, врезаясь в кожу. Острый осколок чужого разбитого хронометра вонзился в крошечный механизм в ее ладони, сминая шестеренки.
И мир взорвался.
Это не было похоже на то плавное, скользящее чувство возвращения на пару часов назад, которое она испытывала на третьем курсе. Это была жестокая, разрывающая на части центрифуга. Воздух превратился в густую смолу, выдавливающую кислород из легких. Цвета слились в слепящую белую полосу, а звук превратился в невыносимый низкий гул, от которого вибрировали кости. Золотой песок из разбитых артефактов впивался в ее кожу, сплавляясь с кровью, проникая в самую суть ее магии. Она кричала, но не слышала собственного голоса. Лица Гарри, Рона, Невилла, Джинни вспыхнули перед мысленным взором и разлетелись на тысячи осколков. Время не отматывалось — оно рвалось, трещало по швам, выкидывая инородное тело сквозь разорванную ткань реальности.
А затем наступила тьма, и жесткий, холодный камень ударил ее в спину, выбивая остатки воздуха.
Гермиона судорожно вдохнула, захлебываясь запахом влажной земли, старой пыли и дождя. Она лежала на спине, глядя в высокий, теряющийся во мраке сводчатый потолок, покрытый паутиной. Место было до боли знакомым. Коридор третьего этажа Хогвартса. Но замок ощущался иначе. В его магии не было той тяжелой, давящей тревоги, которая пропитала стены после возрождения Волан-де-Морта. Замок дышал ровно и спокойно, как спящий великан.
Она попыталась пошевелиться, но острая боль пронзила грудь. Опустив взгляд, Гермиона увидела, что золотая цепочка Маховика буквально вплавилась в ее левое запястье, оставив тонкий, мерцающий шрам в виде бесконечной спирали. Самого Маховика больше не существовало — он рассыпался в серебристую пыль, осевшую на ее порванной, окровавленной мантии.
— Эй! Ты меня слышишь? Мерлинова борода, ты вся в крови!
Голос был молодым, хрипловатым, полным искренней тревоги. В поле ее зрения появилось лицо. Гермиона замерла, и ее сердце пропустило удар, а затем забилось с безумной, болезненной скоростью.
Перед ней на коленях стоял мальчишка лет семнадцати. У него были русые волосы, тронутые преждевременной сединой на висках, бледное лицо, пересеченное тонкими, едва зажившими шрамами, и глаза удивительного, теплого янтарного цвета. На его груди тускло поблескивал значок старосты Гриффиндора.
Ремус Люпин. Но не тот измученный, сломленный войной мужчина в поношенной мантии, которого она знала. Это был юный Ремус, еще не потерявший своих друзей, еще не знающий десятилетий одиночества и нищеты.
— Не двигайся, — мягко скомандовал он, доставая палочку. — Я сейчас позову мадам Помфри. Как ты сюда попала? Я патрулировал коридор и вдруг — вспышка…
— Какой… — голос Гермионы сорвался, прозвучав как сухой шелест сухих листьев. Она сглотнула кровь и заставила себя спросить: — Какой сейчас год?
Ремус нахмурился, его палочка зависла в воздухе. Он окинул взглядом ее странную, изорванную одежду, грязь на лице, расширенные от первобытного ужаса глаза.
— Ты, должно быть, сильно ударилась головой, — осторожно ответил он, не сводя с нее внимательного взгляда. — Сентябрь тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Потерпи, я отправлю Патронуса.
Тысяча девятьсот семьдесят седьмой. Седьмой курс Мародеров.
Мир вокруг Гермионы пошатнулся и окончательно провалился в небытие.
Очнулась она в белоснежной, пахнущей крахмалом и целебными зельями палате Больничного крыла. Боль в груди от проклятия Долохова утихла, сменившись тупой ломотой. Запястье горело, словно под кожей пульсировал жидкий огонь. Открыв глаза, она увидела Альбуса Дамблдора.
Директор выглядел моложе. В его бороде почти не было белизны, преобладал рыжеватый оттенок, но пронзительно-голубые глаза за очками-половинками смотрели с той же непостижимой, пугающей проницательностью. Рядом с ним стоял молодой Ремус, переминаясь с ноги на ногу.
— Оставь нас, мистер Люпин, — мягко произнес Дамблдор. — Десять баллов Гриффиндору за вашу бдительность. И, прошу вас, пока не стоит обсуждать эту находку с мистером Блэком или мистером Поттером.
Ремус кивнул, бросил на Гермиону последний, полный любопытства и сочувствия взгляд, и тихо вышел.
Дамблдор подошел к ее кровати и опустился на стул. В его руках лежал крошечный прозрачный флакон, в котором мерцала золотистая пыль — остатки ее Маховика.
— Мадам Помфри исцелила ваши раны, моя дорогая, — заговорил директор, и в его голосе не было привычной добродушной отстраненности. В нем звучала сталь и глубокая печаль. — Осколки темной магии, поразившие вас, были необычными. Как и частицы Хроноса, вплавленные в ваш кровоток. Боюсь, вы прибыли к нам издалека. Или, вернее сказать, из будущего, которого мы еще не знаем.
Гермиона попыталась сесть. Из глаз хлынули горячие, злые слезы бессилия.
— Мне нужно вернуться, — выпалила она, задыхаясь от паники. — Профессор, вы должны мне помочь! Они остались там, в Отделе Тайн! Пожиратели смерти, Гарри, Рон… Я должна им помочь! Есть заклинания, есть другие Маховики, мы можем…
Дамблдор поднял руку, останавливая ее отчаянный поток слов. Этот жест был настолько непререкаемым, что Гермиона замолчала, судорожно вдыхая воздух.
— Девочка моя, — тихо и безжалостно произнес Дамблдор. — Магия времени не терпит насилия. То, что вы совершили… или то, что с вами произошло… это не просто прыжок во времени. Это пространственно-временной разрыв. Пыль разбитых артефактов вступила в реакцию с вашей магией в момент смертельной угрозы. Ваш Маховик не просто отмотал время — он сгорел, прорвав ткань реальности, и запечатал этот прорыв за собой. Если вы попытаетесь использовать другой Маховик, чтобы отправиться вперед, в свое время, магия Хроноса в вашей крови вступит в конфликт с артефактом. Вас просто разорвет на атомы.
Гермиона смотрела на него, и каждое его слово тяжелым свинцом падало на дно ее души.
— Вы хотите сказать… — ее губы задрожали, отказываясь повиноваться. — Вы хотите сказать, что я застряла здесь? Навсегда?
— Мне бесконечно жаль, — глаза Дамблдора потемнели от неподдельного сострадания. — Но да. Вы не можете вернуться. Если вы попытаетесь изменить ход истории, чтобы спасти свое будущее, вы рискуете стереть его вовсе. Время — жестокий кредитор, и оно всегда берет свою плату.
Гермиона откинулась на подушки, глядя в белый потолок. Слезы текли по ее вискам, пропадая в густых каштановых волосах. Рон. Гарри. Ее родители в Австралии, которым она стерла память. Все они потеряны. Она мертва для них, а они для нее еще даже не родились. Миллионы нитей, связывавших ее с жизнью, были обрублены одним безжалостным ударом. Она стала призраком, запертым в прошлом. Ошибкой вселенной.
Следующие несколько дней прошли как в лихорадке. Дамблдор, выслушав ее сбивчивый, полный отчаяния рассказ (из которого он, к ее удивлению, не позволил раскрыть слишком многого, останавливая ее каждый раз, когда она пыталась назвать конкретные даты или имена погибших), создал для нее новую легенду.
Теперь она была Гермионой Эванс, дальней родственницей маглорожденных волшебников, потерявшей родителей в результате нападения Пожирателей смерти во Франции. Легенда была простой, но надежной. Директор лично провел заклинание, изменившее записи в книге поступающих.
На шестой день она стояла перед дверями Большого зала. На ней была новая, хрустящая мантия с гербом Гриффиндора. Распределяющая шляпа даже не коснулась ее головы, когда Дамблдор в своем кабинете положил ее на каштановые кудри: «Я помню тебя, львица. Твоя храбрость здесь понадобится тебе куда больше, чем там. Гриффиндор!»
Двери распахнулись. Гермиона шагнула в гудящий, полный смеха и голосов зал. Она чувствовала себя самозванкой, шпионкой во вражеском лагере. Макгонагалл подвела ее к столу в красно-золотых тонах.
— Прошу внимания, — голос заместителя директора заставил студентов притихнуть. — Это Гермиона Эванс. Она перевелась к нам из Шармбатона в связи с… трагическими семейными обстоятельствами. Она присоединится к седьмому курсу. Рассчитываю, что вы окажете ей должный прием.
Гермиона села на свободное место, чувствуя на себе сотни взглядов. И тут же задохнулась.
Прямо напротив нее сидели они.
Джеймс Поттер небрежно взъерошивал свои темные, торчащие во все стороны волосы — жест, который разорвал сердце Гермионы в клочья, потому что это был жест Гарри. У него были те же непокорные вихры, та же дерзкая, уверенная ухмылка, но глаза… глаза были карими, насмешливыми, полными беззаботной юности, еще не познавшей предательства.
Рядом с ним, небрежно развалившись на скамье и закинув ногу на ногу, сидел Сириус Блэк. Гермиона помнила его изможденным, с ввалившимися щеками и печатью Азкабана в глазах. Здесь же перед ней был потрясающе красивый, аристократичный юноша с длинными черными волосами и ленивой, хищной грацией. От него исходила аура опасности и невероятного магнетизма.
По правую руку от Джеймса сидел Ремус, тепло и ободряюще улыбнувшийся ей. Его шрамы казались не такими глубокими, а в глазах еще не поселилась та вечная, сосущая тоска обреченного.
А на самом краю скамьи, сутулясь и нервно теребя край мантии, сидел мальчик с водянистыми глазами и острым мышиным личиком. Питер Петтигрю.
Внутри Гермионы поднялась такая волна первобытной, обжигающей ярости, что ее пальцы впились в край дубового стола до побелевших костяшек. В голове пронеслись образы: зеленый свет Авады Кедавры над Седриком Диггори, Гарри, привязанный к надгробию на кладбище Литтл-Хэнглтона, предательство, разорвавшее на части Орден Феникса, смерть Лили и Джеймса. Все это было делом рук этого жалкого, забитого комочка плоти, который сейчас трусливо улыбался, пытаясь поймать взгляд Сириуса.
Ей стоило неимоверных усилий не выхватить палочку прямо сейчас, посреди Большого зала, и не выкрикнуть Смертельное проклятие. Всего одно слово — и Гарри не стал бы сиротой. Всего одно движение — и Сириус не сгнил бы в Азкабане.
Но слова Дамблдора эхом звучали в голове: «Магия времени не терпит насилия… разорвет на атомы».
— Привет, — раздался звонкий, приятный голос.
Гермиона перевела взгляд. Рядом с ней сидела девушка с пронзительно-зелеными, миндалевидными глазами и густыми темно-рыжими волосами, спадающими на плечи.
Лили Эванс.
Гермионе захотелось закричать. Это было слишком. Слишком больно. Смотреть в глаза матери своего лучшего друга, знать, что через четыре года эта яркая, полная жизни девушка будет лежать мертвой на полу в Годриковой Впадине, защищая своего ребенка.
— Я Лили, — девушка протянула руку, тепло улыбаясь. — Староста девочек. Рада познакомиться. У нас с тобой одинаковые фамилии, забавно, правда? Если тебе нужна помощь с расписанием или просто захочешь поговорить… я знаю, каково это — оказаться в новом месте.
Гермиона судорожно вдохнула, моргая, чтобы сдержать предательские слезы. Она осторожно пожала протянутую руку. Рука Лили была теплой и живой.
— Спасибо, Лили. Я… буду рада.
— О, смотрите-ка, Сохатый, у нас пополнение, — протянул Сириус, опираясь подбородком на руки и бесцеремонно разглядывая Гермиону. — Француженка, значит? А где же твой шелковый платочек и манеры вейлы? Ты не очень-то похожа на девиц из Шармбатона.
Джеймс хохотнул, поправляя очки.
— Не пугай новенькую, Бродяга. Привет, Гермиона. Я Джеймс Поттер. Это Сириус Блэк, Ремус Люпин и Питер Петтигрю. Мы здесь вроде как местная достопримечательность. Обращайся, если нужно будет устроить взрыв в подземельях Слизерина или обойти Филча.
— Поттер, — ледяным тоном осадила его Лили. — Оставь ее в покое. Она только приехала.
— Да ладно тебе, Эванс, я просто проявляю гриффиндорское гостеприимство, — Джеймс послал ей лучезарную улыбку, от которой Лили только закатила глаза, хотя Гермиона заметила, как дрогнули уголки ее губ.
— Я справлюсь, спасибо, — тихо, но твердо сказала Гермиона, прямо посмотрев на Сириуса. — И нет, манер вейлы у меня нет. Но если ты будешь так пялиться, я покажу тебе парочку французских сглазов, которые заставят твои волосы выпасть.
За столом повисла секундная тишина. Ремус поперхнулся тыквенным соком. Джеймс удивленно моргнул, а затем расхохотался во все горло. Лили одобрительно хмыкнула.
Сириус Блэк медленно расплылся в широкой, искренней улыбке.
— А она с коготками. Мне нравится. Добро пожаловать в Гриффиндор, Гермиона.
Так началась ее новая жизнь. Жизнь, сотканная из лжи, боли и отчаянной попытки сохранить рассудок.
Первые недели были пыткой. Каждая ночь в спальне седьмого курса, которую она делила с Лили, Марлен Маккиннон и Алисой Фортескью (Алисой Долгопупс в будущем — еще один удар под дых), превращалась в битву с собственными демонами. Гермиона накладывала на свой полог сложнейшие заглушающие чары и плакала, задыхаясь от беззвучных рыданий, кусая подушку, чтобы не кричать. Она оплакивала свой потерянный мир. Оплакивала Рона, чей неуклюжий смех все еще звучал в ушах. Гарри, который так никогда и не узнает, что случилось с его лучшей подругой.
Но днем она надевала маску. Она была Гермионой Эванс — блестящей, замкнутой студенткой, которая погружалась в учебу с маниакальным упорством.
Преподаватели были поражены. На уроках Трансфигурации профессор Макгонагалл одобрительно поджимала губы, глядя, как Гермиона без единого слова выполняет невербальные превращения. На Зельеварении Гораций Слизнорт немедленно пригласил ее в свой Клуб Слизней, впечатленный ее идеальными зельями (еще бы, после уроков Снейпа программа Слизнорта казалась детской игрой).
Мародеры не давали ей прохода. Их заинтриговала эта строгая, умная девушка с грустными глазами, которая не обращала внимания на их выходки, не визжала при виде Сириуса и могла одной меткой фразой поставить Джеймса на место.
Ремус стал ее первым настоящим другом в этом времени. Они часто сидели вместе в библиотеке. Гермиона знала, что он оборотень — она видела его бледность перед полнолунием, видела свежие шрамы. Но она ни о чем не спрашивала, просто молча пододвигала к нему пергаменты с конспектами и приносила шоколад из Хогсмида. Ремус смотрел на нее с глубокой, молчаливой благодарностью, чувствуя в ней родственную душу — человека, который тоже несет в себе тяжелую тайну.
Сириус же избрал своей миссией вывести ее из себя. Он постоянно нарушал ее личное пространство, подшучивал над ее идеальными конспектами, пытался втянуть в свои авантюры. Но за его высокомерием Гермиона начала замечать ту яростную преданность друзьям, ту отчаянную жажду свободы, которая делала Сириуса Блэка тем человеком, ради которого Гарри был готов рискнуть жизнью.
Однажды вечером, в конце ноября, Гермиона сидела в гостиной у камина, углубившись в фолиант по расширенной нумерологии. Гостиная почти опустела. В кресле напротив сидел Сириус, лениво крутя в пальцах палочку.
— Ты слишком много читаешь, Эванс номер два, — нарушил он тишину. — Жизнь проходит мимо, пока ты прячешься за страницами.
Гермиона подняла глаза, захлопнув книгу с громким стуком.
— А ты слишком много говоришь, Блэк. Твоя жизнь состоит из нарушения правил и попыток доказать всем, какой ты независимый. Но на самом деле ты просто боишься остаться наедине с собой.
Сириус замер. Его серые глаза сузились, потеряв насмешливое выражение. Он подался вперед, и в его взгляде мелькнуло что-то темное и опасное.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — тихо сказал он.
— Я знаю больше, чем ты думаешь, — так же тихо ответила Гермиона, и ее голос дрогнул от непрошенной печали. Она смотрела на него и видела человека, который проведет двенадцать лет в Азкабане за преступление, которого не совершал. — Я знаю, что ты хороший человек, Сириус. И что ты умрешь за тех, кого любишь.
Сириус долго смотрел на нее, словно пытаясь прочесть ее мысли. Затем его лицо смягчилось, он откинулся на спинку кресла и криво усмехнулся.
— Ты пугаешь меня, Грейнджер. Иногда мне кажется, что тебе не семнадцать, а сто лет. И что ты видишь нас насквозь.
— Если бы, — горько прошептала она, отворачиваясь к огню.
Самым страшным испытанием был Питер. Находиться с ним в одной комнате требовало нечеловеческого самоконтроля. Когда он визгливо смеялся над шутками Джеймса, когда смотрел на Лили своими водянистыми глазами, Гермиона физически чувствовала тошноту. Она ловила себя на том, что представляет, как обрушивает на него Бомбарду, как стирает его с лица земли.
Она начала избегать его, выходя из комнаты, если там был Питер. Мародеры заметили это.
— Почему ты так ненавидишь Хвоста? — спросил как-то Джеймс, когда они втроем — он, Лили и Гермиона — шли с травологии. — Он же безобидный. Немного неуклюжий, да, но он наш друг.
— Некоторые люди, Джеймс, кажутся безобидными только потому, что у них нет сил быть жестокими открыто, — жестко ответила Гермиона, не глядя на него. — Но именно такие наносят удар в спину, когда ты меньше всего этого ждешь. Потому что трусость — самый сильный стимул для предательства.
Джеймс нахмурился, явно задетый ее словами, но Лили задумчиво посмотрела на Гермиону, словно впервые увидела в ней не просто прилежную ученицу.
Месяцы шли. Гермиона привязалась к ним. Это было неизбежно и мучительно. Она полюбила Лили за ее искренность, за острый ум и теплоту. Она полюбила Джеймса за его преданность, за то, как он изменился к концу седьмого курса, став менее высокомерным и более ответственным, чтобы завоевать сердце Лили. Она полюбила Ремуса и Сириуса.
Она стала частью их мира. И с каждым днем знание их будущего давило на нее все сильнее, превращаясь в невыносимую агонию.
Зима тысяча девятьсот семьдесят восьмого года выдалась суровой. Война за стенами Хогвартса набирала обороты. В «Ежедневном пророке» каждый день печатали некрологи. Атмосфера в замке стала напряженной, мрачной. Студенты разбивались на лагеря.
Гермиона знала, что произойдет дальше. Выпускной. Вступление Мародеров и Лили в Орден Феникса. Пророчество. Рождение Гарри. Прятки в Годриковой Впадине. Предательство.
Она не спала ночами, изучая в библиотеке малейшие зацепки о магии времени. Дамблдор был прав — она не могла просто выстрелить в Питера. Это вызвало бы временной парадокс огромной разрушительной силы. Ее магия была связана с тем, что события ее прошлого (и их будущего) уже произошли. Если она убьет Питера сейчас, Волан-де-Морт не упадет в восемьдесят первом году, Гарри не станет Мальчиком-Который-Выжил, а будущее, из которого она прибыла, будет стерто. Она сама перестанет существовать, и кто знает, какими катастрофами это обернется для вселенной.
Но сидеть сложа руки она не могла. Она не могла позволить Джеймсу и Лили умереть. Не могла позволить Сириусу сгнить заживо в тюрьме.
Она была гриффиндоркой. Она была подругой Гарри Поттера.
Решение пришло к ней весной, во время тихого вечера на Астрономической башне, где она пряталась от шума вечеринки в гостиной. Холодный ветер трепал ее волосы. Звезды над Шотландией были яркими и холодными.
Она посмотрела на шрам в виде золотой спирали на своем запястье. Магия времени в ее крови.
«Если ты попытаешься изменить ход истории… ты рискуешь стереть его вовсе».
Слова Дамблдора.
Но что, если она не изменит ход событий глобально? Что, если она станет скрытым механизмом, который обеспечит нужный исход, но спасет тех, кого сможет?
Она не могла убить Волан-де-Морта раньше времени — для этого нужен был Гарри и пророчество. Но она могла уничтожить крестражи. Она знала, где они. Чаша в Гринготтсе, медальон в пещере, диадема в Выручай-комнате, кольцо в доме Мраксов. Она могла уничтожить их сейчас, тайно, чтобы к моменту, когда Волан-де-Морт попытается убить Гарри, он уже был смертен. Ему не понадобится долгих лет возрождения. Он умрет той ночью.
А Питер… Питер должен предать их, чтобы Волан-де-Морт пришел в Годрикову Впадину. Это точка невозврата. Но Джеймс и Лили не обязаны там умирать.
Гермиона закрыла глаза. План формировался в ее гениальном уме, складываясь из тысячи смертельно опасных деталей. Это была игра с огнем, в которой ставкой была ее собственная душа и сама ткань реальности. Ей придется действовать в глубочайшей тайне. Ей придется обмануть не только Темного Лорда, но и Дамблдора, и самих Мародеров. Ей придется создать иллюзию их смерти в ту ночь. Иллюзию настолько совершенную, что в нее поверит сама Смерть.
Она откроет тайное убежище, защищенное Фиделиусом, Хранителем которого станет сама. В ночь Хэллоуина тысяча девятьсот восемьдесят первого года она подменит их. Она использует всю свою магию, всю силу, чтобы спрятать их от мира, пока Гарри не вырастет и не закончит войну. Это нарушит таймлайн, но не разрушит его основу. Гарри все равно вырастет у Дурслей — это необходимо для его защиты кровью и формирования характера. Это будет жестоко. Невероятно жестоко по отношению к Гарри. Но Джеймс и Лили будут живы. Сириус не попадет в Азкабан — она позаботится о том, чтобы Питер был схвачен аврорами сразу после взрыва на улице.
Это был план самоубийцы. Цена за его исполнение будет астрономической. Ее собственная жизнь превратится в вечное одиночество стража, хранителя чужих жизней, тени, скрывающейся от времени.
Но разве не для этого она здесь? Разве не за этим Маховик времени перенес ее именно в эту эпоху? Не как жертву, а как невидимый щит.
Дверь на Астрономическую башню скрипнула. На площадку вышел Сириус. Увидев ее, он подошел и встал рядом, опираясь на парапет. Ветер растрепал его длинные волосы.
— Снова прячешься от праздника, Грейнджер? — тихо спросил он.
— Думаю о будущем, Сириус, — ответила Гермиона, глядя на россыпь звезд.
— Мрачная штука это будущее, — он криво усмехнулся, глядя на запретный лес. — Джеймс и Лили женятся сразу после школы. Мы все вступаем в Орден. Война забирает лучших. Знаешь, иногда мне страшно. Не за себя. За них. За Сохатого, за Лунатика. Я бы отдал свою жизнь, только бы они были счастливы.
Гермиона повернула голову и посмотрела на него. На его красивое, гордое лицо, на искренность в его глазах. У нее защемило сердце от бесконечной нежности и боли.
Она подняла руку и осторожно, кончиками пальцев коснулась его щеки. Сириус вздрогнул, но не отстранился. Его глаза потемнели, он смотрел на нее с затаенным дыханием.
— Тебе не придется отдавать свою жизнь, Сириус Блэк, — прошептала Гермиона, и ее голос был твердым, как алмаз. Зарок, скрепленный кровью и магией времени. — Я никому не позволю вас забрать. Я обещаю тебе.
Она опустила руку и отвернулась к звездам. Золотой шрам на ее запястье слабо пульсировал, словно одобряя ее выбор.
Она была Гермионой Грейнджер. Она потеряла свой мир, свое будущее, своих лучших друзей. Но она обрела новую семью. И на этот раз она была на шаг впереди самой Смерти.
Впереди были долгие годы работы, интриг, поисков крестражей и выстраивания величайшей иллюзии в истории магии. Впереди была жертва, о которой никто никогда не узнает.
Но глядя на Сириуса, слыша снизу, из окон гриффиндорской башни, беззаботный смех Джеймса и Лили, Гермиона знала: она готова заплатить любую цену. Время сломало ее жизнь, но она заставит время играть по ее правилам. И когда наступит тот роковой октябрь восемьдесят первого года, тьма не победит.
Потому что у них есть она. Тень из будущего, вооруженная знанием и любовью, более сильной, чем само время.
