За восемь лет, прошедших с того дня, как одиннадцатилетняя Гермиона Грейнджер впервые переступила порог библиотеки Хогвартса, она выучила здесь каждую половицу и каждую каменную нишу. Она знала, что четвертый стеллаж в ряду «Трансфигурация средних веков» слегка скрипит на дождливую погоду, что мадам Пинс прячет запасные перья из крыла феникса во втором ящике конторки слева, и что в самом конце восточного нефа, над высоким стрельчатым окном, выходящим на квиддичное поле и Черное озеро, висят четыре самых странных портрета во всем замке.
Это были парадные ростовые изображения Четырех Основателей Хогвартса: Годрика Гриффиндора в алом боевом плаще поверх чешуйчатой кольчуги, Хельги Пуффендуй с золотой чашей в руках среди колосьев пшеницы, Ровены Когтевран в звездной диадеме с астролябией у груди и Салазара Слизерина в глухой черно-зеленой мантии с высоким воротником и серебряным посохом в виде свернувшейся кобры.
Странность этих четырех полотен в тяжелых рамах из мореного дуба заключалась в одном: они были абсолютно неподвижны.
В замке, где каждая пастушка на гобелене кокетливо поправляла чепец, а старые рыцари ходили друг к другу в гости через три этажа, портреты четырех создателей школы в глубине библиотеки стояли застывшими, как обычные магловские картины в Национальной галерее на Трафальгарской площади. В книге «История Хогвартса» Батильды Бэгшот этому посвящалось всего одно сухое примечание: «В десятом веке искусства темперной магической живописи, позволяющей запечатлевать живой отпечаток личности в холсте, еще не существовало, поэтому портреты Основателей в библиотеке являются посмертными мемориальными полотнами тринадцатого века и не обладают речью или сознанием».
Гермиона верила этому объяснению семь лет подряд.
Пока в октябре тысяча девятьсот девяносто восьмого года, вернувшись в Хогвартс на свой последний, послевоенный год обучения и помогая мадам Пинс разбирать поврежденные во время майской битвы фонды в дальнем читальном зале, не заметила то, на что раньше никто не обращал внимания.
Загадка синего пигмента и формула четырех языков
Была поздняя пятница, двадцать третье октября.
За высокими окнами библиотеки шумел первый холодный шотландский ливень со снегом. В девять часов вечера мадам Пинс ушла в свои покои, оставив старосте школы Гермионе Грейнджер ключи от верхних книжных галерей: после обрушения части кровли в мае в восточном крыле библиотеки до сих пор перекладывали стропила, и Гермиона взялась лично проверить сохранность старинных фолиантов у дальней стены, прямо под портретами Основателей.
Она поднялась на верхний ярус узкого деревянного балкона, опоясывавшего зал на высоте пяти метров над полом, и оказалась лицом к лицу с четырьмя огромными темными полотнами.
Снизу, с уровня читальных столов, картины всегда тонули в густом полумраке под сводами. Но здесь, на расстоянии вытянутой руки, в ярком свете шарика Люмоса на кончике ее палочки из виноградной лозы, Гермиона впервые смогла разглядеть структуру красочного слоя вблизи.
И ее брови изумленно поползли вверх.
Батильда Бэгшот в «Истории Хогвартса» ошибалась. Или сознательно лгала.
Во-первых, это не была живопись тринадцатого века на досках: грунт под краской был положен на тончайший, выделанный по утраченным византийским рецептам десятого века драконий пергамент, который использовали только при жизни самих Основателей!
Во-вторых, когда Гермиона поднесла огонек палочки к темно-синему плащу Ровены Когтевран и изумрудной перевязи Салазара Слизерина, краска на полотне вдруг дала глубокую, живую внутреннюю опалесценцию — в микроскопических чешуйках лазурита и малахита пульсировала связующая алхимическая эмульсия из слез феникса и крови единорога! Такой состав в магической живописи применяли только в одном случае: когда портрет писали с живого мага при его личном участии, вкладывая в холст полноценную, бессмертную матрицу его памяти и разума!
— Но если они живые и написаны в десятом веке, почему они молчат тысячу лет?.. — прошептала Гермиона, проводя пальцами вдоль нижней планки тяжелой дубовой рамы, объединявшей все четыре картины в единый четырехстворчатый алтарь-квадриптих.
Под слоем вековой пыли и темного лака на дубовом карнизе под каждой из четырех рам ее чуткие пальцы нащупали мелкую, не глубже миллиметра резьбу.
Гермиона взмахнула палочкой, очищая дерево от копоти факелов заклинанием Тергео, и наклонилась ближе.
Под рамой каждого из Основателей была вырезана одна короткая строчка — но на четырех разных древних языках, каждый из которых соответствовал тайной области знаний своего создателя!
- Под портретом Годрика Гриффиндора шла вязь на старом англосаксонском диалекте королевства Уэссекс, записанная мечевыми рунами футарка: «Клинок куется в огне, но служит только руке, знающей меру милосердия».
- Под портретом Хельги Пуффендуй — формула на древнекельтском (валлийском) языке друидов-целителей: «Корень держит крону в бурю, не требуя венца».
- Под портретом Ровены Когтевран — математическая пропорция золотого сечения, записанная на классическом древнегреческом языке Александрийской библиотеки: «Ум без совести есть зеркало в темной комнате».
- А под портретом Салазара Слизерина — сложнейшая шифрованная анаграмма на старом средневековом латинском языке алхимиков Кордовы и Салерно: «Яд и лекарство различаются лишь чистотой сосуда».
А посередине, на замковом камне между четырьмя рамами, стоял единый рунический ключ активации, требовавший, чтобы стоящий перед картинами человек одновременно, на одном дыхании прочитал вслух все четыре завета в правильной тональности и замкнул контур заклинанием Четырех Стихий, объединяющим программы всех четырех факультетов на уровне высшей магии!
У Гермионы перехватило дыхание от восторга первооткрывателя.
Вот почему четыре портрета молчали тысячу лет!
Десять веков подряд ученики и даже преподаватели Хогвартса делились на четыре изолированные касты. Гриффиндорцы изучали боевую магию, но презирали тонкости темной алхимии Слизерина; когтевранцы упивались греческой теорией и астрономией, но считали «приземленную» кельтскую травологию и бытовые чары Пуффендуя ремеслом для простецов; а слизеринцы замыкались в своей чистокровной гордыне, не желая знать уроков жертвенного милосердия Гриффиндора!
За тысячу лет перед этой стеной просто не оказывалось ученика, который обладал бы достаточно широким умом, чтобы в равной степени выучить древние руны, кельтскую ботанику, высшую арифмантику и алхимическую латынь, и при этом — после самой страшной войны века — нес в своем сердце уважение ко всем четырем ветвям магии одновременно!
Гермиона отступила на шаг к балюстраде галереи, подняла палочку на уровень груди, сделала глубокий вдох и чистым, уверенным голосом первой ученицы Хогвартса произнесла все четыре древние формулы подряд — на англосаксонском, валлийском, древнегреческом и латыни, — завершив их единым четырехчастным росчерком палочки.
Последнее слово зазвенело под высоким каменным сводом библиотеки и погасло.
Три секунды ничего не происходило.
А на четвертую секунду тяжелый дубовый карниз под рамами вдруг тихонько, мелодично запел, как натянутая струна арфы; вековая темная патина на четырех полотнах разом просветлела, наполняясь глубоким золотистым светом изнутри холста, и четыре пары нарисованных тысячу лет назад глаз одновременно моргнули и повернулись сверху вниз — прямо на застывшую на балконе Гермиону Грейнджер!
Глава вторая: Допрос через тысячу лет и пятая книга Хогвартса
Первым пошевелился Годрик Гриффиндор.
Могучий рыжебородый воин с широким шрамом через левую бровь с легким звоном латной рукавицы оперся обеими руками о крестовину своего двуручного меча, с любопытством наклонился вперед к самому краю рамы и пророкотал низким, раскатистым, как весенний гром в горах Хайленда, басом:
— Клянусь бородой Мерлина, Ровена, ты выиграла наш спор! Я говорил, что замок рухнет от старости раньше, чем хоть один школяр сумеет сложить четыре замка без единой ошибки в произношении, а ты утверждала, что на десятом веку найдется девица, которая утрет нос всем нашим магистрам!
На соседнем полотне Ровена Когтевран — высокая, статная женщина с холодным, точеным лицом и пронзительными темно-синими глазами — плавно опустила бронзовую астролябию на колени, и уголки ее строгих губ тронула легкая, торжествующая улыбка:
— Мужчины всегда недооценивают терпение и системное чтение, Годрик. Посмотри на ее мантию: на ней цвета твоего Дома и значок первой старосты школы, но саксонский футарк и греческую пропорцию она прочитала с чистотой моей лучшей выпускницы.
— И кельтское придыхание в слове «корень» не сбила ни на полтона, деточка! — тепло и ласково отозвалась с третьего полотна Хельга Пуффендуй, чье круглое, румяное лицо светилось такой материнской добротой и спокойной силой, что в холодном углу библиотеки сразу стало уютнее. — Только бледная ты какая-то, милая, и под глазами тени темные, будто три зимы без солнца в походе провела. Уж не война ли опять по нашим холмам прошла?
Все трое повернули головы к четвертой, крайней правой раме.
Там, в тени изумрудных драпировок, стоял Салазар Слизерин.
В отличие от уродливой гигантской каменной статуи в Тайной комнате, которую высекли уже его фанатичные последователи столетия спустя, настоящий Салазар на прижизненном портрете вовсе не был похож на безумного старика с обезьяньим лицом. Это был высокий, сухощавый мужчина лет сорока пяти с бледным, аристократически узким лицом восточного или испанского ученого, короткой острой клиновидной бородкой с проседью и невероятно умными, тяжелыми, видящими человека насквозь черными глазами.
Слизерин не улыбался. Он медленно спустился на одну ступеньку каменного трона внутри своего полотна и посмотрел на стоявшую перед ним девушку в гриффиндорской мантии, а затем — на ее левое предплечье, где под чуть сбившимся рукавом блузки белел край зажившего шрама от проклятого кинжала.
— Война прошла прямо по нашим залам, Хельга, — тихо, с легким шипящим акцентом, но удивительно глубоким и чистым голосом произнес Салазар Слизерин. — И девочка перед нами — не из старых магических родов. Я чувствую ее магию сквозь холст: это первая в первом поколении кровь, рожденная в мире простых людей без чар. Но на ее руке — след темного железа, которым кто-то из выродившихся потомков моего Дома пытался заклеймить ее за происхождение. Я прав, дитя?
Сердце у Гермионы колотилось где-то в самом горле.
Перед ней стояли и разговаривали с ней живые матрицы четырех величайших магов в истории Европы, но страх прошел за одну секунду — перед ней были прежде всего четверо учителей, создавших эту школу.
— Вы правы, сэр, — твердо, не опуская взгляда перед черными глазами Салазара Слизерина, ответила Гермиона. — Меня зовут Гермиона Грейнджер. Мои родители — маглы. А война закончилась пять месяцев назад, второго мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года, прямо здесь, в Большом зале Хогвартса. Тот, кто называл себя вашим последним наследником по линии Мраксов — Том Реддл, или лорд Волан-де-Морт, — пытался уничтожить всех маглорожденных и захватить школу, прикрываясь вашим именем и вашим Василиском. Мы победили его. Но замок и люди до сих пор разделены той ненавистью, которая началась с вашего ухода тысячу лет назад.
Лицо Салазара Слизерина на холсте исказилось от такой глубокой, жгучей горечи и брезгливости, что он сжал серебряное навершие своего посоха до побелевших костяшек:
— Безумный выродок, расколовший собственную душу на куски ради страха перед смертью, смел прикрываться моим именем и выпускать стража крепости против детей внутри школы?! — глухо прогремел Слизерин, поворачиваясь к мрачно нахмурившемуся Годрику Гриффиндору. — Слышишь, Годрик, до чего довели нашу тайну те, кто переписывал историю после нашей ссоры?! Когда в девятьсот девяносто третьем году короли саксов и церковь начали жечь наших учеников на кострах, я требовал закрыть ворота школы для детей чужаков не из ненависти к их таланту, а из страха, что вместе с ними внутрь нашей последней цитадели придут королевские лазутчики и инквизиторы! А мои слепые потомки превратили предосторожность военного времени в чванливый культ пустой крови!
— Именно поэтому за год до нашей смерти мы вчетвером — тайно от всех учеников и летописцев! — встретились в последний раз и написали эти четыре портрета, девочка моя, — мягко вступила в разговор Ровена Когтевран, глядя на потрясенную Гермиону. — Да-да, не удивляйся, Гермиона: история о том, что Салазар покинул замок навсегда во вражде с нами, — это легенда для внешних хроник. На самом деле перед кончиной Салазар вернулся в Хогвартс, чтобы примириться с Годриком и оставить вместе с нами Завет Четырех для того далекого века, когда война между чистой и новой кровью дойдет до последнего предела и в школе появится ученик, способный услышать нас всех четверых.
Ровена Когтевран подняла руку с астролябией и указала кончиком пальца вниз — на каменную стену под центральной стойкой четырех портретов:
— Ты разбудила нас, Гермиона Грейнджер, потому что первой за тысячу лет соединила в себе отвагу Годрика, верность Хельги, мой разум и стратегическую волю Салазара. Но стены замка и души ваших учеников не исцелятся, пока правда о нашем примирении и Пятая Книга Хогвартса — «Кодекс Единства Основателей» — лежат замурованными внизу, в Тайном Скриптории под корнями библиотеки.
— В Тайном Скриптории? — переспросила Гермиона. — Но на Карте Мародеров и в планах замка под библиотекой нет никаких помещений, кроме коридоров третьего этажа!
— Ваш замок построен в четырех измерениях, а не в трех, дитя, — впервые за вечер чуть заметно усмехнулся уголками тонких губ Салазар Слизерин. — Скрипторий находится в свернутом пространственном кармане между библиотекой и Астрономической башней. Внутри него лежит наш подлинный Устав, скрепленный кровью всех четверых, и Чаша Согласия, способная снять вековое проклятие вражды четырех факультетов и восстановить древний защитный купол Хогвартса в его первозданной силе.
— Скажите мне пароль, и я достану Кодекс сегодня же ночью, чтобы утром передать его директору Макгонагалл! — с готовностью воскликнула Гермиона.
Но четверо Основателей на полотнах переглянулись между собой и медленно покачали головами.
— Ты не сможешь войти в Скрипторий одна, даже будучи лучшей ученицей столетия, — серьезно сказал Годрик Гриффиндор. — Когда мы с Салазаром запечатывали вход после нашей великой ссоры, мы дали друг другу клятву: дверь в Скрипторий отворится только тогда, когда к ней одновременно приложат ладони два лучших ученика Гриффиндора и Слизерина, прошедшие через войну по разные стороны баррикад, но сумевшие преодолеть вражду своих отцов.
Салазар Слизерин внимательно посмотрел сверху вниз в глаза Гермионы:
— Скажи мне правду, девочка в алом галстуке: есть ли сегодня среди моих змей в этом замке хотя бы один юноша, который познал цену ошибки нашей гордыни, не предал тебя в час испытания и которому ты рискнешь доверить свою спину в закрытом подземелье?
Перед мысленным взором Гермионы без единой секунды раздумий встало бледное, осунувшееся лицо с холодными серыми глазами и светлыми волосами — человек, который на этой неделе каждый вечер молча сидел в трех столах от нее в этой самой библиотеке, готовясь к ЖАБА, и который в пасхальную ночь в гостиной своего поместья солгал пожирателям смерти, глядя прямо в ее глаза.
— Такой человек на вашем факультете есть, сэр, — тихо, но абсолютно твердо ответила Гермиона. — Его зовут Драко Малфой.
— Тогда приведи его сюда завтра в полночь, — сказал Салазар Слизерин, и свечение на всех четырех полотнах начало медленно угасать, погружая фигуры обратно в притворный тысячелетний сон. — Но помните оба: Скрипторий охраняет Тень Раздора — оживший слепок нашей собственной древней вражды, которую мы заключили под замок тысячу лет назад. Если между вами двумя осталась хоть капля лжи, презрения или страха — вы не выйдете оттуда никогда.
Глава третья: Приглашение для врага и шаг сквозь каменную арку
На следующий день, в субботу двадцать четвертого октября, Гермиона дождалась послеобеденного часа, когда большинство студентов ушли в Хогсмид и читальный зал библиотеки почти опустел.
Драко Малфой сидел за своим обычным уединенным столом в секции «Древние руны и нумерология» у северного окна. На нем был простой черный шерстяной свитер с высоким горлом под расстегнутой школьной мантией; перед ним лежали три раскрытых фолианта на старонорвежском и лист пергамента, исписанный его характерным узким, каллиграфическим почерком с острыми росчерками.
На восьмом курсе в Хогвартсе ему не с кем было ходить в Хогсмид: Крэбб погиб в Выручай-комнате, Гойл не вернулся в школу, а сам Драко после суда над отцом и болезни матери предпочитал не появляться на людных улицах деревни, где каждый встречный считал своим долгом плюнуть ему вслед или бросить проклятие из-за угла.
Когда на край его стола упала тень и рядом с его чернильницей легла рука Гермионы Грейнджер, Драко замер с пером на весу и медленно поднял голову.
В его серых глазах промелькнула привычная настороженность человека, постоянно ждущего удара, но, увидев выражение ее лица, он отложил перо и выпрямился:
— Если ты по поводу графика дежурств старост на следующую неделю, Грейнджер, то я уже взял на себя вторник и четверг вместо Макмиллана.
— Я не по поводу графика, Малфой, — Гермиона быстро оглянулась на дальнюю конторку мадам Пинс, наложила под столом невербальное заклинание тишины Мафлиато и села на стул прямо напротив него. — То, что я тебе сейчас скажу, покажется тебе безумием. Но мне нужно, чтобы ты выслушал меня до конца и пришел сегодня в одиннадцать тридцать ночи сюда, к восточной галерее под портретами Основателей.
Драко смотрел на нее долгих пять секунд, изучая ее лицо с прищуром опытного легилимента, который мгновенно определяет, лжет собеседник или говорит правду.
Затем он перевел взгляд на ее руки, лежавшие на столе, и негромко спросил:
— Что ты нашла в этой библиотеке, Грейнджер?
За десять минут она вполголоса рассказала ему всё: и про драконий пергамент десятого века под темперой, и про четыре формулы на рамах, и про то, что вчера ночью портреты Годрика Гриффиндора, Хельги Пуффендуй, Ровены Когтевран и самого Салазара Слизерина проснулись после тысячелетнего молчания и потребовали привести лучшего ученика Слизерина, чтобы открыть Тайный Скрипторий и достать «Кодекс Единства».
Любой другой на месте Малфоя рассмеялся бы или заподозрил ловушку гриффиндорцев, решивших заманить его ночью в запретную зону ради исключения из школы.
Но Драко Малфой вырос в доме, где в тайниках под полом хранились реликвии времен Мерлина и первых завоевателей. Он знал, что такое настоящая древняя магия Основателей, куда лучше большинства преподавателей Министерства.
— Значит, семейное предание о том, что Салазар вернулся в замок перед смертью и оставил Пятую Книгу, — не сказка, — очень тихо и серьезно произнес Драко, глядя сквозь стрельчатое окно на серые волны Черного озера. — Мой дед Абраксас искал вход в этот Скрипторий в сороковые годы. Он считал, что там спрятано тайное оружие Салазара для возвышения чистокровных…
— А там спрятан договор о примирении четырех Домов, — мягко сказала Гермиона. — Салазар Слизерин вчера сам сказал мне, что его потомки извратили его замысел. Но открыть дверь мы можем только вдвоем — гриффиндорка и слизеринец. И он предупредил, что внутри нас ждет испытание Тенью Раздора. Если ты откажешься — я не смогу тебя винить, Драко. После всего, что было на войне, спускаться со мной в неизвестность…
— А почему ты позвала именно меня, Грейнджер? — вдруг прямо, глядя ей в самые зрачки, спросил Драко. — На восьмом курсе есть Теодор Нотт — он никогда не носил Черную метку и не стоял в гостиной Малфой-мэнора, когда тебя пытали. Есть Забини. Есть Дафна Гринграсс. Почему ты сказала Салазару Слизерину мое имя?
Внутри купола тишины за их маленьким столом стало удивительно тихо.
Гермиона посмотрела в его серые глаза — такие усталые, закрытые от всего мира, но такие честные перед ней в эту минуту — и ответила просто, без единой уловки:
— Потому что Салазар спросил меня, есть ли на Слизерине человек, который понял цену ошибки старой гордыни, не предал меня в час испытания и которому я доверю свою спину. Теодор и Забини просто стояли в стороне всю войну, Драко. А ты прошел через самый ад, солгал в лицо Беллатрисе ради нашей жизни, опустил палочку на башне перед Дамблдором и вернулся сюда, чтобы отвечать за свою семью. Поэтому для меня лучшим учеником Слизерина являешься ты.
На бледном лице Драко Малфоя впервые за всю эту холодную осень проступила едва заметная краска на скулах. Он опустил взгляд на секунду, а когда снова поднял глаза на Гермиону, в них больше не было прежней колючей отчужденности:
— Я буду у дверей библиотеки в одиннадцать двадцать пять, Грейнджер. Не опаздывай.
Глава четвертая: Скрипторий вне времени и Тень Раздора
В половине двенадцатого ночи библиотека Хогвартса напоминала огромный средневековый собор, погруженный на дно океана.
За высокими окнами бушевала октябрьская буря, ветви вековых тисов стучали в стекла, а внутри, под высокими каменными нервюрами потолка, плыли только два маленьких огонька — синеватый Люмос на конце боярышниковой палочки Драко и теплое золотистое свечение виноградной лозы Гермионы.
Они поднялись по винтовой деревянной лестнице на верхний балкон восточной галереи и встали плечом к плечу перед четырьмя исполинскими полотнами.
На этот раз Гермионе даже не пришлось повторять длинный четвероязычный ключ. Едва они остановились перед рамами вдвоем — девушка с гриффиндорским львом на груди и высокий светловолосый юноша с серебряно-зеленой эмблемой змеи, — как все четыре картины мягко засветились изнутри золотистым светом сами собой.
Салазар Слизерин шагнул к самому краю своей рамы и долго, пристально, с суровым вниманием патриарха вглядывался в бледное лицо Драко Малфоя.
Драко не отвел взгляда и слегка, с достоинством склонил голову перед основателем своего Дома.
— Кровь нормандских чародеев Малфоев, пришедших на этот остров через полвека после моей кончины, — тихо произнес Салазар Слизерин, прочитав магическую ауру юноши за секунду. — Много гордыни, много страха за родных и слишком дорогая плата за чужие амбиции… Но сердце не сгнило. Ты понял мой главный урок, мальчик: истинное благородство мага — не в том, чтобы служить тирану ради сохранения родового гнезда, а в том, чтобы иметь смелость сказать «нет», когда стая идет к пропасти.
— А теперь слушайте нас внимательно, дети, — сказал с соседнего полотна Годрик Гриффиндор, в то время как каменная стена под балконом между двумя книжными шкафами начала медленно подергиваться серебристой рябью, словно вертикальное зеркало воды. — Сейчас мы откроем проход в Скрипторий. Чтобы взять с пьедестала «Кодекс Единства» и Чашу Согласия, вы должны пройти через зал от порога до алтаря, не поднимая волшебных палочек. Стоит одному из вас поддаться на голоса Тени Раздора, поверить ее клевете и выхватить оружие или отпустить руку товарища — пространственный карман схлопнется и выбросит вас обратно с пустыми руками, а дверь закроется еще на сто лет.
Серебристая рябь на каменной стене внизу расступилась, открывая узкую готическую арку, за которой клубился густой жемчужно-белый туман.
Драко и Гермиона спустились с балкона вниз, остановились перед аркой, по указанию Основателей спрятали свои волшебные палочки во внутренние карманы мантий и посмотрели друг на друга.
— Дай мне руку, Гермиона, — тихо сказал Драко, протягивая ей открытую ладонь без перчатки. — Что бы мы сейчас там ни услышали — помни, что это только эхо тысячелетней ссоры.
Ее пальцы легли в его широкую, теплую ладонь, и они одновременно перешагнули порог арки.
Белый туман сомкнулся за их спинами, отрезав звуки бури и книжные шкафы библиотеки.
Они оказались внутри Тайного Скриптория Основателей — удивительного круглого зала с куполом из чистого горного хрусталя, сквозь который были видны не грозовые тучи сегодняшнего октября, а вечное, неподвижное звездное небо десятого века!
Вдоль стен зала стояли каменные пюпитры с пергаментными свитками, которых не касалась рука человека десять столетий, а прямо посередине зала, в тридцати шагах от входа, на четырехгранном алтаре из белого мрамора, золота, серебра и бронзы лежал массивный фолиант в переплете из белой кожи с гербом единого Хогвартса без разделения на четыре щита — Пятая Книга, а рядом с ней стояла хрустальная Чаша Согласия, наполненная живым жидким светом.
До алтаря было всего тридцать шагов по мозаичному полу.
Но стоило им сделать первые пять шагов вперед, как из-под свода купола вниз, прямо между ними и алтарем, рухнуло густое, вращающееся облако угольно-черного с багровыми прожилками дыма — Тень Раздора!
В этом дыму тысячу лет назад Годрик Гриффиндор и Салазар Слизерин запечатали всю ярость, всю горечь и все взаимные проклятия своей легендарной ссоры, которая некогда едва не уничтожила Хогвартс при самом его рождении. И теперь эта древняя, концентрированная ментальная буря ударила прямо в незащищенные палочками сознания двух девятнадцатилетних людей!
Воздух в зале стал вязким, как расплавленный свинец; в ушах обоих взвыли десятки шепчущих, ядовитых, невероятно убедительных голосов, которые били в самые тайные, самые уязвимые сомнения каждого из них!
В сознании Гермионы голос говорил тоном Рона Уизли и ее собственных ночных страхов:
«Посмотри, чью руку ты держишь, Гермиона! Это же Драко Малфой! Сын человека, который подбросил дневник Реддла одиннадцатилетней Джинни! Человек, который семь лет называл тебя грязнокровкой и желал твоей смерти во втором классе! Ты правда веришь, что чистокровный аристократ может считать тебя ровней?! Он просто использует твою наивность, чтобы забрать древний артефакт Слизерина и вернуть власть своей семье! Отпусти его руку, пока он не ударил тебя в спину!»
А в сознании Драко Малфоя в ту же секунду гремел холодный, презрительный голос его отца Люциуса и насмешливый шепот его собственных демонов:
«Очнись, Драко! Ты правда думаешь, что «Золотая девочка» ордена Феникса способна забыть, кто ты такой?! Для нее и ее друзей ты навсегда останешься жалким Пожирателем смерти, сыном узника Азкабана, которого она позвала сюда только как отмычку к слизеринскому замку! Как только вы выйдете из этой арки с книгой, она отвернется от тебя к своим героям, а тебя оставят гнить на обочине! Разорви круг первым, забери Кодекс сам!»
На пятнадцатом шаге давление ментальной бури стало таким чудовищным, что пол под ногами начал крениться, как палуба тонущего корабля, а черный дым Тени Раздора вклинился между их плечами, пытаясь физически развести их в разные стороны!
Гермиона почувствовала, как ее пальцы в ладони Драко начинают неметь и соскальзывать от ледяного холода отчуждения, который Тень вливала прямо в их вены…
И тогда Драко Малфой сделал то, чего древнее проклятие ссоры двух гордых средневековых магов предусмотреть не могло.
Вместо того чтобы бороться с голосами в одиночку или сжимать зубы в молчаливой гордыне (как сделали когда-то Годрик и Салазар!), Драко резко остановился посреди бушующего черного вихря, повернулся к Гермионе и притянул ее обеими руками вплотную к себе, обхватив ладонями ее лицо и заставляя смотреть прямо в его глаза на расстоянии дыхания!
— Слушай только мой голос, Гермиона! — громко, перекрывая рев Тени Раздора, сказал он, глядя в ее расширенные карие глаза с такой обнаженной, отчаянной честностью, что ни один морок не мог ее подделать. — Мне плевать на власть, на чистую кровь и на все артефакты мира! Если бы мне пришлось выбирать между возвышением моего рода и твоей жизнью — я бы сжег все поместья дотла ради тебя одной! Ты веришь мне?!
Черный вихрь вокруг них вздрогнул и дал первую трещину от этой прямой, сокрушительной правды!
Гермиона ухватилась обеими руками за отвороты его мантии на груди, глядя в его серые глаза, в которых отражался свет звезд древнего купола, и звонко, во весь голос ответила:
— Я верю тебе, Драко! Для меня ты никогда больше не будешь врагом — ни здесь, ни за этой дверью!
Она не просто сказала это — она подалась вперед и прижалась лбом к его лбу, соединяя их мысли и дыхание в одно неразрывное целое!
И в это мгновение тысячелетняя Тень Раздора — питавшаяся только недосказанностью, подозрительностью и взаимной гордыней — издала высокий, звенящий звук лопнувшей струны и с ослепительной золотой вспышкой рассыпалась в воздухе на миллионы чистых, теплых искорок света, которые медленно осыпались на мозаичный пол и погасли!
В хрустальном куполе Скриптория наступила абсолютная, благословенная тишина.
Путь к алтарю был чист.
Они подошли к мраморному возвышению вдвоем и одновременно — правая рука Гермионы и левая рука Драко — коснулись белой кожаной обложки «Кодекса Единства» и краев Чаши Согласия.
Свет внутри хрустальной чаши взметнулся вверх высоким золотисто-серебряным пламенем и мягко разошелся по всему каменному основанию Хогвартса, наполняя древние стены тем самым первоначальным теплом и гармонией, какими замок дышал в первый день своего творения, когда четверо друзей еще не знали вражды.
Глава пятая: Утро в Большом зале и новая страница истории
На следующее утро, в воскресенье двадцать пятого октября, за завтраком в Большом зале Хогвартса произошло событие, которое навсегда изменило жизнь школы и вошло во все будущие издания «Истории Хогвартса».
Перед началом завтрака директор Минерва Макгонагалл, которой ночью двое старост принесли в кабинет найденный «Кодекс Единства» и Чашу Согласия, поднялась к золотой кафедре с совой. Лицо суровой шотландки светилось таким торжественным волнением, какого ученики не видели никогда.
Рядом с кафедрой на высоком мраморном постаменте стояла сияющая живым светом тысячелетняя Чаша четырех Основателей и раскрытая Пятая Книга школы, подлинность которой уже подтвердили все портреты директорского кабинета.
— Сегодня ночью в истории нашей школы была закрыта рана, кровоточившая ровно тысячу лет, — негромко, но так, что ее услышал каждый первокурсник за дальним краем столов, произнесла Минерва Макгонагалл. — Мы веками учили вас, что Салазар Слизерин покинул стены Хогвартса непримиренным врагом Годрика Гриффиндора, Хельги Пуффендуй и Ровены Когтевран. Но сегодня ночью четверо Основателей сами открыли свой последний завет тем, кто доказал, что единство и доверие сильнее вековой вражды. И сделали это староста восьмого курса Гермиона Грейнджер и студент восьмого курса Драко Малфой.
В Большом зале повисла потрясенная тишина, которая через секунду взорвалась громом аплодисментов — сначала за столами Гриффиндора, Когтеврана и Пуффендуя, а затем, впервые после окончания войны, к ним присоединился весь стол Слизерина!
По решению Попечительского совета и директора с этого дня устав школы был дополнен прямым завещанием самих Основателей из Пятой Книги: вековая изоляция факультетов отменялась, раз в неделю все четыре Дома собирались за общими столами без деления на цвета, а в программу всех курсов вводился единый сводный курс гармонии четырех ветвей магии, который когда-то разработали сами Годрик, Хельга, Ровена и Салазар.
А вечером того же воскресного дня, когда шум торжеств утих и в библиотеке снова зажглись тихие зеленые лампы на столах, Гермиона Грейнджер поднялась по знакомой деревянной лесенке на балкон восточной галереи.
Там, у балюстрады перед четырьмя старинными портретами, ее уже ждал Драко.
Четыре картины на стене снова спали спокойным, мирным сном — выполнив свою тысячелетнюю миссию и передав свой завет новым поколениям, матрицы Основателей ушли на заслуженный покой, оставив на лицах Годрика, Хельги, Ровены и Салазара светлое, умиротворенное выражение. Только в самом углу рамы Салазара Слизерина теперь навсегда остался выгравированным маленький серебристый знак — сплетенные вместе лев и змея.
Драко повернулся на звук ее шагов, и его серые глаза в полумраке галереи потеплели так, что у Гермионы радостно дрогнуло сердце.
— Они снова молчат? — тихо спросила она, подходя к нему вплотную у перил балкона.
— Молчат, — мягко улыбнулся Драко, беря ее за руку и переплетая свои пальцы с ее пальцами — так же естественно и привычно, как вчера ночью в хрустальном зале Скриптория. — Полагаю, старик Салазар и Годрик решили, что дальше мы с тобой разберемся без подсказок старших.
Он наклонился к ней, обнял свободной рукой за талию, притягивая к себе в тихой тени книжных стеллажей, где пахло старым пергаментом, дождем за окном и вечностью, и прошептал у самых ее губ:
— Кстати, Грейнджер… Вчера в Скриптории, когда я сказал тебе перед Тенью Раздора, что отдал бы за тебя все поместья мира, — я ведь не для прохождения испытания это сказал.
— Я знаю, Драко, — с тихой, счастливой улыбкой ответила лучшая ученица Хогвартса и сама поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его под безмолвной стражей четырех великих магов, чья тысячелетняя мечта наконец сбылась в этот октябрьский вечер.
