Промозглый рассвет медленно, словно нехотя, разбавлял серой мутью кромешную тьму над передним краем. Линия фронта здесь, под Оршей, уже несколько недель оставалась относительно стабильной, и это означало лишь одно: нейтральная полоса между нашими и немецкими траншеями превратилась в изрытый воронками, простреливаемый насквозь, мертвый клин земли. Ничья земля, пропитанная вонью разложения, пороховой гарью и страхом.
Старший лейтенант Волков, командир взвода полковой разведки сорок третьего года, вглядывался в черноту через перископ, укрепленный в бруствере. На скулах ходили желваки. За столько месяцев войны он так и не привык к этой предрассветной тишине, которая была не тишиной вовсе, а натянутой струной, готовой лопнуть в любую секунду. За его спиной, в тесной землянке, едва слышно дышали бойцы его группы. Четверо. Этого было мало, но задачу никто не отменял.
— Ну, что там, товарищ старший лейтенант? — раздался тихий, с хрипотцой голос.
Волков обернулся. На него, закутавшись в видавшую виды плащ-палатку, смотрел Захар. Пожилой, по меркам разведчиков, мужик лет сорока, бывший охотник из-под Вологды. Он был самым опытным в группе, пережил два ранения и контузию, и именно ему Волков доверял, пожалуй, больше, чем самому себе.
— Тихо, Захар Ильич. Даже слишком, — Волков отошел от перископа, вытирая запотевшее стекло. — Немцы в такую рань особенно злые. Особенно если ночью наши сменяли боевое охранение. Могли заметить.
— Не могли, — спокойно ответил Захар. — Мы их как часы изучили. Через час начнется движуха, завтракать повезут. Тогда и пойдем. А пока можно и побриться. Ваше лицо, товарищ старший лейтенант, уже под стать моему, а вы ж при орденах должны быть, как жених.
По землянке прокатился сдержанный смешок. Двое молодых бойцов, Степан Кочкин и Миша Лобов, бывшие вчерашние школьники, за свои двадцать лет успевшие увидеть больше, чем иной старик за всю жизнь, смотрели на командира с уважением. Они были не просто солдатами, они были его продолжением, его руками и глазами на той, чужой стороне.
Волков усмехнулся одними губами. Обычно он был суров, но с этими людьми, с которыми он не раз смотрел в лицо смерти, он мог позволить себе быть собой. Он потер ладонью колючую щеку. По уставу не положено щетину, но в разведке устав писался жизнью. Лишний шум, лишний блеск воды на щеках, лишние движения — все могло стоить головы.
— Успею еще, Захар Ильич. Вот вернемся, тогда и наведу марафет. А пока — проверить оружие и амуницию. Чтоб ни одного лишнего звука.
Он и сам, не глядя, прошелся по карманам. ППШ с намертво прикрученным самодельным глушителем, два запасных диска. Нож на поясе, еще один, нацистский штык с гравировкой «Alles für Deutschland», — у голенища. Трофей, взятый еще подо Ржевом, в рукопашной, выручал не раз. В вещмешке — гранаты, финка, сухой паек. С этим грузом ему предстояло пересечь линию фронта, уйти на несколько километров вглубь и вернуться, приведя языка.
Язык. Именно за этим их и отправляли. Последняя разведка боем, проведенная силами стрелкового батальона, захлебнулась. Пулеметы, минометы, заградительный огонь — рота легла на нейтралке, так и не достигнув вражеских траншей. Командованию нужен был ответ: что за части стоят перед фронтом? Готовится ли наступление? Где резервы, где артиллерия, где склады? Ответы на эти вопросы были там, за колючей проволокой, в блиндажах противника, в карманах у убитых офицеров, в памяти захваченного солдата. И принести их мог только Волков со своей группой.
— Захар, ты поведешь, — негромко сказал Волков, когда все было готово. — Ты эту местность лучше всех чувствуешь.
— Оно так, — кивнул Захар, не выказав ни удивления, ни гордости. — Пойдем через болотце у Птичьей пади. Там вода по пояс, зато камыш до неба, и фрицы туда не суются. Боятся. Место гиблое, и нам в самый раз.
Степан и Миша переглянулись. В глазах — ни страха, ни бравады. Смертельная усталость и понимание того, что отступать некуда.
— Вперед, — скомандовал Волков, и его голос прозвучал так буднично, словно он отправлял людей в магазин за хлебом.
Они вышли из землянки. Серый, влажный туман стелился над землей, цепляясь за обломки деревьев и ржавую колючую проволоку. Это был их первый союзник.
Путь к болоту занял два часа. Ползли, перебегали, замирали, вслушиваясь в каждый звук. Немцы, время от времени пускавшие в небо осветительные ракеты, сами же создавали им ориентиры. Когда небо вспыхивало мертвенным белым светом, разведчики приникали к земле, становясь неотличимыми от трупов, которыми была усеяна нейтралка.
Волков вдыхал запах смерти, и это не вызывало уже никаких эмоций. Только холодный расчет. Сейчас ракета погаснет, и нужно будет сделать еще один рывок до воронки. Рядом тихо выдохнул Миша. Первый раз в поиск, а ведет себя как бывалый. Контузия под Смоленском сделала его шепот громким, а движения — слишком осторожными. Это беспокоило Волкова.
Когда они наконец добрались до края болота, туман стал еще гуще. Слева, метрах в ста, хрипло крикнула какая-то птица. Все замерли.
— Сорока? — одними губами спросил Волков у Захара.
Тот покачал головой.
— Лысуха. Потревожили. Плохой знак.
— Мы сами ее потревожили, — отрезал Волков. — Идем в воду.
Они вошли в ледяную жижу. Холод мгновенно сковал тело, пробирая до костей, заставляя зубы стучать в такт сердцу. Вода доходила до пояса, а местами и до груди. Дно было вязким, усеянным корягами, ноги путались в гниющих растениях. Каждый шаг давался с трудом, высасывая силы. Но это был их путь, путь изгоев, которые не могли идти по земле, принадлежащей смерти.
Они шли уже около часа, когда Волков поднял руку. Все остановились, тяжело дыша, пар валил изо ртов, смешиваясь с туманом. Впереди, за стеной камыша, слышались голоса. Немецкая речь. Они вышли к самой кромке леса, на северную оконечность болота, откуда до немецких позиций было рукой подать.
Волков жестом приказал Мише и Степану оставаться, а сам с Захаром пополз к краю камышей. Раздвинув стебли, он увидел поляну. На ней, прямо на земле, сидели двое немецких солдат. Они курили, о чем-то лениво переговариваясь, и чистили оружие. Это был не пост боевого охранения, а скорее случайный бивак. Судя по разложенным на плащ-палатке инструментам, это были оружейники или посыльные.
Волков внимательно изучил обстановку. В десяти метрах от них — узкая тропа, ведущая вглубь леса. Дальше, за деревьями, угадывались очертания блиндажа. Проволочное заграждение здесь отсутствовало — зачем ставить проволоку на краю непроходимого болота? Это был их шанс. Но эти двое могли поднять тревогу.
— Уберем? — едва слышно спросил Захар, сжимая нож.
— Степан, — выдохнул Волков. — Твой выход.
Степан Кочкин, бывший деревенский кузнец, обладал чудовищной физической силой и, как выяснилось на войне, врожденным талантом к бесшумному бою. Он бесшумно, словно уж, скользнул в воду и исчез. Прошло пять минут, десять. Волков уже начал нервничать, как вдруг увидел, как камыши за спиной у немцев едва заметно качнулись.
Первым ударом ножа был снят тот, что сидел спиной. Степан действовал стремительно: левой рукой зажал рот, запрокинул голову назад, правой — короткий, точный удар под основание черепа. Немец обмяк, не издав ни звука. Второй начал оборачиваться, и в его глазах полыхнул ужас. Он попытался вскочить, но Степан уже был рядом. Короткая борьба, глухой удар о землю. И тишина.
Волков и Захар мгновенно выскочили из воды. Тела оттащили в кусты, быстро обыскали. Ничего ценного. Рядовые.
— В блиндаж, — коротко приказал Волков. — Миша, прикрываешь вход. Степан, со мной. Захар, на тропу, наблюдай.
Они скользнули к блиндажу. Тяжелая, сколоченная из бревен дверь была приоткрыта. Изнутри тянуло теплом, едой и табачным дымом. Волков прислушался. Тишина. Лишь мерное сопение. Резко рванув дверь, они ворвались внутрь.
В тусклом свете коптилки Волков увидел нары. На них лежали, раскинувшись в тяжелом сне, четверо немецких солдат. Фуражки сняты, ремни распущены. Рядом на самодельном столе — недоеденный ужин, бутылка шнапса, горы окурков. В углу грудой лежали автоматы и карабины.
Степан одним прыжком оказался у нар. Удары ножа слились в один короткий, страшный звук. Еще один немец, очевидно, унтер-офицер, приподнялся на нарах в дальнем углу. Его рука потянулась под подушку. Волков опередил. Выстрел из ППШ с глушителем прозвучал как резкий хлопок, словно упал тяжелый мешок. Немец рухнул навзничь.
Тишина. Только бешено стучат сердца. Волков огляделся. Судя по всему, это был узел связи или оружейная мастерская. На столе, рядом с картами, лежала рация. А на гвозде у двери висел немецкий офицерский китель с погонами обер-лейтенанта.
— Забираем все, — скомандовал Волков. — Документы, карты, оружие.
Они быстро собирали трофеи. Степан сноровисто сдирал с убитых погоны, выворачивал карманы в поисках солдатских книжек. Волков изучал карты. Это было невероятной удачей. Свежие карты с нанесенной обстановкой, схемой минных полей и огневых точек. Такая добыча была ценнее любого языка.
— Надо уходить, — прошипел Степан.
— Погоди, — Волков остановился у рации. — Она еще теплая. Значит, связь есть. Захар!
Захар бесшумно вошел.
— Ты в позапрошлом году на курсах радистов был. Сможешь?
— Попробовать можно, — без уверенности ответил Захар.
— Попробуй послушать эфир. Может, узнаем что поважнее карт.
Захар склонился над рацией, надел наушники. Минуты тянулись невыносимо. Волков нервно поглядывал на дверь, за которой в сером рассвете все еще висела тишина.
— Товарищ старший лейтенант! — вдруг позвал Миша снаружи. — Немцы!
Волков выскочил наружу. Миша указывал в сторону тропы. По ней, весело переговариваясь, шли трое. Судя по нашивкам, это была полевая жандармерия. Они направлялись прямо к блиндажу.
— Внутрь! Быстро! — скомандовал Волков.
Они нырнули в темноту. Захар откинул наушники, вопросительно глядя на командира.
— Трое. Жандармы. Через минуту будут здесь. — Волков перевел дыхание. — Встречаем. Тихо. Ни одного выстрела.
Они замерли у двери. Степан встал справа, сжимая в руке нож. Волков слева. Миша и Захар затаились у нар, готовые поддержать.
Шаги приближались. Голоса становились громче. Немцы были в отличном расположении духа, они смеялись, кто-то насвистывал мелодию. Дверь распахнулась.
Первый вошедший жандарм в темной шинели с бляхой на груди остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. В следующую секунду Степан с силой ударил его прикладом в висок. Жандарм мешком рухнул на пол. Волков прыгнул на второго, сбивая его с ног. Они покатились по земляному полу, круша все на своем пути. Волков почувствовал резкую боль в плече — немец успел ударить его штыком, но нож Волкова уже вошел ему под ребро.
Третий жандарм, стоявший на пороге, выронил винтовку и попытался бежать. Но его встретил Захар. Короткий взмах — и тело жандарма с пробитым горлом завалилось обратно в проем.
Тишина, прерываемая лишь хрипом умирающих. Волков, пошатываясь, поднялся. Плечо горело огнем, кровь пропитала рукав. Миша уже подскочил к нему, разрывая индивидуальный пакет.
— Пустяк, — сквозь зубы процедил Волков. — Надо уходить. Сейчас.
— Связь! — вдруг вспомнил Захар. — Я услышал кодовое слово. «Факел». И все.
— Что за слово? — не понял Степан.
— Может, название операции, — предположил Волков. — Не знаю. Но на карте, что мы взяли, есть пометка «Fackel». Вон она. Район севернее Старой Тухини.
Захар перевел взгляд на карту, нахмурился.
— Я слышал это слово в эфире, но без контекста. Немец повторял: «Факел горит завтра, факел горит завтра». И все. Затем помехи.
— Завтра, — повторил Волков. — Значит, завтра что-то будет. Возможно, наступление. Надо срочно доставить карту в штаб.
Они быстро собрались. Взяв с собой рацию, оружие и все документы, группа выскользнула из блиндажа и растворилась в камышах. Путь назад всегда тяжелее. Тело ноет от усталости, мозг отравлен адреналином, а груз, добытый такой ценой, тянет к земле. К тому же теперь они знали, что за ними будут охотиться. Скорее всего, уже объявлена тревога.
Они шли тем же путем, через болото. Туман начал рассеиваться, и это было опасно. Немецкие снайперы начинали работать с рассветом, и каждый метр открытой воды мог стать последним. Волков постоянно подгонял группу, не обращая внимания на боль в плече. Повязка, наложенная Мишей, уже промокла насквозь, и кровь капала в черную воду, оставляя за ними едва заметный след.
Позади, наконец, раздались выстрелы. Сначала одиночные, потом очередь. Затем еще одна. Это была тревога.
— Заметили! — выдохнул Степан.
— Вперед! — рявкнул Волков. — Не останавливаться!
Они рванулись через заросли, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицам, ноги вязли в трясине. Где-то справа засвистели пули, вспарывая воду фонтанами брызг. Это был уже не просто заградительный огонь, это была охота. Начали работать минометы. Взрывы поднимали столбы грязи и пара, оглушая, разрывая барабанные перепонки.
Миша вдруг вскрикнул и упал. Пуля попала ему в ногу.
— Бросайте меня! — закричал он, пытаясь переползти к ближайшей кочке. — Бросайте, говорю!
— Заткнись! — Волков подхватил его под мышки. — Степан, помоги!
Они вдвоем потащили раненого. Это замедлило движение. Болото, казалось, не хотело их отпускать, высасывая последние силы. Немцы, осмелев, двинулись вдоль берега, поливая камыши автоматным огнем.
Волков понимал: еще немного, и их окружат. Нужно было принимать решение. Дойти до своих через это месиво под огнем с раненым на руках — почти невозможно. Но оставить Мишу — означало предать все, во что он верил, все, что делало его человеком.
— Степан, — прохрипел Волков. — Держи его. Я прикрою.
Он передал Мишу Степану, который могучим рывком взвалил парня на спину. Сам Волков, найдя относительно сухую кочку, развернулся. Он отбросил уже бесполезный ППШ с расстрелянным диском и взял в руки немецкий карабин, подобранный в блиндаже. Припав к земле, он стал короткими, скупыми движениями посылать пулю за пулей в камыши на берегу.
Выстрел. Еще выстрел. Тишина в ответ, потом истеричная очередь. Волков сменил позицию, перекатившись в воронку от мины. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны. Затем вытащил из-за пояса гранату и, рванув кольцо, швырнул ее в сторону приближающихся голосов. Взрыв, крик. Еще одна граната.
За его спиной Степан и Захар, тащившие Мишу, оторвались уже на приличное расстояние. Волков, видя, что немцы залегли, пополз за ними.
Они выбрались к нашим позициям на исходе дня. Преодолев спираль Бруно, они рухнули в первый же окоп. Волков, обессилев, сполз по стене траншеи. Сознание мутилось. Он слышал крики санитаров, топот ног, чью-то матерную брань. Перед глазами все плыло.
Его встряхнул за плечи какой-то майор с перекошенным от усталости лицом.
— Карта! Где карта?!
Волков молча показал на окровавленный планшет, который так и не выпустил из руки. Майор расстегнул его, достал бумаги. Глаза его расширились.
— Да ты понимаешь, что ты принес? — прошептал он. — Это же план наступления! Да, у них завтра артподготовка! Ты понимаешь?!
Волков не ответил. Он потерял сознание.
Очнулся он уже в медсанбате. Рядом, на соседней койке, с забинтованной ногой лежал Миша. Он улыбался через силу, увидев, что командир открыл глаза.
— Живой, товарищ старший лейтенант. Я же говорил, мы живучие.
Волков попытался улыбнуться в ответ. Боль в плече утихла, сменившись тупой, ноющей тяжестью. Ему сделали операцию, вытащили пулю, накачали морфием. Сознание было зыбким, как туман на болоте.
В палату вошел Захар. Он выглядел усталым, но улыбался в свои пшеничные усы. В руке у него был смятый приказ.
— Ну что, орлы, — сказал он, присаживаясь на табурет. — Начальство довольно. Немца встретили как надо. Артподготовку их накрыли вдоль и поперек. Говорят, фрицы в атаку пошли, а их уже ждали. Полное Б, короче.
— А что за «Факел»? — спросил Волков.
Захар пожал плечами.
— Оказалось, у них операция так называлась. «Факел». Типа, сожгут все на своем пути. Не вышло. Наш комдив, говорят, лично приезжал, интересовался, что за разведчик такой, что карту с планом наступления притащил. К наградам, наверное, представят.
Волков закрыл глаза. Он не думал о наградах. Он снова видел это черное, вязкое болото, слышал свист пуль и крик Миши. Он видел лица семерых немцев, убитых в блиндаже. Их смерть была необходима. Это понимал даже Миша.
— А Степан? — спросил Волков.
— Степан сейчас у комбата, — ответил Захар. — Ему новое задание обмывают. Он же у нас теперь лучший специалист по тихим делам.
