Дорога пылила под копытами верных коней. Солнце стояло в зените, заливая бескрайние киевские поля расплавленным золотом. Троица всадников, известная каждому встречному от мала до велика, неспешно возвращалась из дозора. Илья Муромец, кряжистый и основательный, словно вековой дуб, ехал в центре, лениво пожевывая травинку. Его взгляд был устремлен вперед, но, судя по задумчивому прищуру, мысли богатыря витали где-то далеко от пыльной дороги. Справа от него гарцевал Добрыня Никитич, статный и подтянутый воин в сверкающей на солнце кольчуге. Он то и дело поправлял ус и бросал короткие, полные достоинства взгляды на облака, словно ожидая от них дипломатической депеши. Слева, на низкорослом ослике, который флегматично игнорировал любые попытки управления, трясся Алеша Попович. Его настроение было сродни грозовой туче.
— Скукотища смертная, — протянул Алеша, безуспешно пытаясь заставить осла идти прямо. — Тугар Змей спит, Соловей-Разбойник пенсионный свист осваивает, бабка на лавке у колодца уже третью неделю клюкой не грозится. Совсем враги измельчали.
— И слава Богам, Алеша, — басом отозвался Илья, не поворачивая головы. — Тишь да гладь — не к беде, а к доброму урожаю. Радуйся, что конь под тобой мирно пыль глотает, а не боевую.
— Конь?! — взвился Алеша, указав перстом на длинные уши своего скакуна. — Это недоразумение ездовое мне еще со времен Царьградского похода аукается! Князь сказал: «Геройский транспорт», а тут… эх! Никакого простора для молодецкой удали. Мне бы подвиг, понимаешь? Чтоб сердце зашлось, чтоб меч в руке запел, чтоб девицы красные ахнули!
Добрыня хмыкнул, продолжая гипнотизировать небосвод.
— Ищешь ты не подвига, Алеша, а шума. Настоящий герой не мечется по полю в поисках беды, а растит в себе спокойствие, дабы встретить беду достойно, когда она сама на порог явится.
— Так я и говорю, пусть является! — не унимался Алеша. — Я готов! Хоть сейчас!
И словно сама судьба, подслушавшая горячие речи молодого богатыря, решила внести коррективы в безмятежный пейзаж. Небеса, только что сиявшие безмятежной голубизной, начали стремительно наливаться свинцом. Произошло это не постепенно, как при обычной грозе, а резко, толчками. Тени сгустились, ветер стих, оставив после себя звенящую, осязаемую тишину. Кони тревожно заржали, пятясь назад. Ослик Алеши, напротив, застыл как вкопанный, опустив голову.
В воздухе возникла точка. Она росла, пульсируя тусклым багровым светом, и вскоре превратилась в вихрящуюся воронку из песка и пыли, зависшую прямо над дорогой. Внутри воронки угадывалась огромная фигура. Всадники спешились. Илья, положив руку на рукоять булавы, вышел вперед, заслонив собой товарищей. Добрыня обнажил меч-кладенец, и его спокойное лицо превратилось в холодную, расчетливую маску воина. Алеша, на мгновение забыв о своем желании, судорожно нащупывал лук, чувствуя, как противная дрожь бежит по пальцам.
Воронка схлопнулась с оглушительным хлопком, осыпав богатырей тучей песка. А когда пыль осела, перед ними предстал он. Существо ростом в два человеческих роста. Кожа его отливала вороненой сталью, а в глубоких глазницах тлел не огонь, а жадная, голодная тьма. Вместо ног — вихрящийся смерч, вместо рук — два мощных щупальца из все той же дымной субстанции. Это был джинн. Но не тот сказочный исполнитель желаний из восточных преданий, а древний, жестокий дух границ и запретных мест, вырвавшийся из заточения.
— Свобода! — проревел он голосом, похожим на скрежет жерновов. — Тысяча лет! Тысяча лет взаперти в сосуде под корнями выжженного дерева! И теперь этот мир заплатит… заплатит сторицей за каждую секунду моего плена!
Алеша, поборовший первый испуг, уже натянул тетиву. В его груди вновь взыграла кровь.
— А вот и подвиг пожаловал! — крикнул он, выпуская стрелу.
Серебряный наконечник, освященный в водах Днепра, пронзил дымную плоть джинна и… прошел насквозь, не причинив тому никакого вреда. Дух лишь рассмеялся — звуком, напоминающим битье стекла.
— Жалкий червь! Ваше оружие смешно. Ваша сила — ничто. Ваш мир — лишь игрушка для моей ярости!
Илья Муромец не стал тратить слов. С ревом, подобным медвежьему, он взмахнул своей булавой и обрушил ее на то место, где у существа должна была быть голова. Удар был чудовищной силы. Земля дрогнула, и трещина пробежала по дороге. Но булава, словно сквозь туман, прошла сквозь джинна, уйдя в землю по самую рукоять. Дух издевательски покачал головой и щелкнул пальцами.
В долю секунды из придорожного песка выросла точная, монолитная копия Ильи Муромца. Песчаный голем, наделенный злой искрой сознания, взмахнул своим оружием. Настоящему Илье едва хватило времени, чтобы выдернуть булаву из земли и блокировать удар. Дзынь! Искры брызнули во все стороны. Сила удара была равна его собственной. Илья, крякнув от неожиданности, начал теснить своего двойника, понимая, что бой будет долгим и изнурительным.
Добрыня, оценив обстановку, понял, что грубой силой врага не взять. Здесь нужна была тактика. Он подхватил изумленного Алешу за шиворот и оттащил в сторону, за валун.
— Зря клинок точишь, — хладнокровно произнес Добрыня, вглядываясь в клубящуюся фигуру. — Видишь, в центре, где грудь? Свечение. И вихрь у ног к этому свечению тянется. Это его сердце, его якорь в нашем мире. Пока оно бьется, он неуязвим.
— Так что же делать, Добрынюшка? — Алеша выглянул из-за камня. Илья в это время разрубил песчаного двойника пополам, но тот немедленно сросся вновь и перешел в наступление. — Их уже двое становится!
И действительно, джинн, развлекавшийся мучениями богатырей, взмахнул рукой, и из земли полезли новые фигуры. Точные песчаные копии самого Алеши и Добрыни. Фальшивый Алеша, скалясь и кривляясь, скакал на песчаном же осле, размахивая кривым подобием меча. Фальшивый Добрыня, напротив, был собран и двигался с неестественной, ломанной грацией, крутя в руке песчаную саблю.
— Э-э, так нечестно! — возмутился Алеша, уклоняясь от выпада своего двойника. — Я так не кривляюсь! И осел у меня не такой лопоухий!
— Сосредоточься, Алеша! — рявкнул Добрыня, скрестив клинок с песчаным воином. Фехтование было молниеносным. Добрыня сразу понял, что противник копирует не только внешность, но и боевые навыки. Каждый его выпад встречал зеркальный блок, каждую уловку предугадывали. Это был бой с самим собой, и победить в нем привычными методами было невозможно. Нужно было стать лучше себя прежнего, и в этом была главная хитрость джинна.
Пока Илья сражался с грубой силой, а Добрыня — с отточенным мастерством, Алеша Попович столкнулся с самым коварным противником — собственной самоуверенностью. Его двойник не просто атаковал. Он насмехался. Он уворачивался от ударов Алеши с показной ленью и зевал, прикрывая рот песчаной ладонью. Это приводило настоящего Алешу в бешенство, заставляя его ошибаться раз за разом.
— Ну давай, герой, — шипел двойник голосом, полным презрения. — Ударь меня. Где твоя хваленая удаль? Кончилась?
— Ах ты ж!.. — Алеша, в очередной раз промазав, получил чувствительный удар плашмя по спине и кубарем покатился в пыль.
В этот миг джинн, стоявший в центре этого безумного хоровода, начал расти. Он впитывал в себя энергию битвы, питаясь яростью, разочарованием и усталостью богатырей. Его тьма становилась гуще, а бездонные глаза разгорались все ярче. Он поднял руки к небу, и с его пальцев сорвались черные молнии, ударившие в землю. Там, куда они попадали, трава чернела, а почва превращалась в безжизненный, потрескавшийся камень. В воздухе закружились призрачные знаки, складывающиеся в заклинание великого иссушения. Джинн собирался выпить все соки из земли, оставив после себя лишь пустыню.
— Надо сбить его якорь, — прохрипел Добрыня, уходя в глухую защиту от града ударов. — Хитрость нужна, Алеша! Противник знает все наши шаги наперед, потому что он — это мы! Значит, мы должны сделать то, чего сами от себя не ожидаем!
Алеша, сидя в пыли, смотрел на своего кривляющегося двойника. В голове у него, обычно полной мыслей о славе и караваях, начала складываться идея. Безумная, нелепая, совершенно не богатырская идея. Такая, которую он сам никогда бы не смог предугадать. Он встал, отряхнулся и убрал меч в ножны. Двойник, готовый к новой атаке, застыл в недоумении, а затем тоже убрал оружие, зеркально повторив движение.
— Устал, герой? — проскрежетал двойник. — Решил сдаться?
— Нет, — улыбнулся Алеша своей самой обаятельной улыбкой, которой он обычно очаровывал ключниц на княжеском пиру. — Я решил, что драться с таким красавцем, как ты, — просто грех.
Двойник нахмурился. В его программу, основанную на боевом интеллекте Алеши, этот алгоритм заложен не был.
— Что? — переспросил он, и в его голосе впервые прорезалась нотка неуверенности.
— Говорю, удаль молодецкая в тебе видна неимоверная, — продолжал Алеша, делая шаг вперед. — Осанка, стать… А уж как лихо ты на осле скачешь! Загляденье. Раньше я думал, что я — первый парень на деревне, но глядя на тебя… эх, куда мне!
Это была настолько вопиющая, нелогичная и абсурдная ложь, помноженная на самую грубую лесть, что боевой алгоритм копии дал критический сбой. Песчаный двойник не мог понять, как реагировать. Он не мог атаковать, потому что Алеша не проявлял агрессии. Он не мог защищаться, потому что угрозы не было. Его лицо исказилось мучительной гримасой мыслительного процесса. Из ушей, сделанных из песка, посыпались тонкие струйки — это перегревалась и рушилась злая магия, пытавшаяся обработать противоречивую информацию.
— Я… Ты… Это не… — забормотал двойник, и его движения стали дергаными, как у сломанной куклы.
— А знаешь что? — Алеша подошел почти вплотную и по-дружески обнял песчаного двойника за плечи, что вызвало у того состояние, близкое к магической коме. — Мы должны это отметить! Добрыня, у тебя там, в седельной сумке, кажется, фляга с квасом завалялась? Ну та, особенная, хмельная?
Добрыня, только что сложным финтом выбивший саблю из рук своего двойника и перешедший в рукопашную, на секунду отвлекся.
— Алеша, ты что удумал?! — крикнул он, но тут же понял замысел. Этот вопрос был глупым и неожиданным. Его собственный двойник, считывавший тактику, мгновенно отразил фразу, открыв рот и издав беззвучный крик вместо словесного ответа. Этой секундной заминки хватило. Добрыня не атаковал. Он просто уклонился от следующего, уже предсказанного двойником удара — но не влево, как делал всегда, а сделав перекат через спину, что было для него, человека статусного, почти немыслимым унижением. Двойник, не уловивший этого иррационального движения, врезался в валун и осыпался на мгновение, которого хватило Добрыне, чтобы броситься к Илье.
Великий Илья Муромец был зажат в тиски. Его двойник был точным отражением его неимоверной физической мощи. Два титана стояли, сцепившись руками, и земля стонала под их ногами. Это была патовая ситуация. Илья не мог победить, но и враг не мог его сломить. Добрыня, подбежав, не стал атаковать песчаного Илью. Это было бы бесполезно и только усилило бы джинна. Вместо этого он встал рядом с настоящим Ильей и, глядя в глаза его песчаной копии, начал громко и спокойно декламировать:
— Слушай, брат, а помнишь, как мы с тобой на завалинке у мельницы сидели, кисель овсяный хлебали да звезды считали? Вон та, что над ковшом Большой Медведицы, сегодня больно яркая. К хорошему сенокосу.
Песчаный Илья, запрограммированный на ярость и разрушение, сбился с ритма. В его примитивную, злую суть просочилось что-то инородное. Образ покоя. Образ мирной жизни. Абсурдный, нелогичный приказ. Его хватка ослабла. Настоящему Илье, который поначалу тоже опешил, хватило этого мгновения. Он рванулся не вперед, а вниз, используя прием, которому научился еще в детстве, играя в чехарду. Он резко подсел, и песчаный двойник по инерции перелетел через него, врезавшись в двойника Добрыни. Песчаные фигуры столкнулись и запутались.
Главный джинн взвыл. Его контроль над марионетками начал рассеиваться. Трое песчаных воинов, лишенные вражды, по которой они настраивались, начали распадаться, теряя человеческие очертания и превращаясь в бесформенные кучи песка. Алеша, отпустив своего окончательно «поплывшего» двойника, похлопал его по плечу.
— Ты это… заходи, если что. Кваса попьем. — И отвернулся, оставив того досыпаться в полной прострации.
— Якорь! — крикнул Добрыня, указав на центр груди джинна, где теперь, после рассеивания двойников, пульсирующий сгусток тьмы был виден особенно отчетливо. — Теперь он уязвим! Бейте в середину!
Илья, поняв задачу, не стал медлить. Он вырвал из земли вековой придорожный валун и, раскрутив его над головой, метнул в грудь джинна. Камень пролетел сквозь дымную плоть, но, врезавшись в черное ядро, вызвал ослепительную вспышку и гул, от которого у всех заложило уши. Джинн пошатнулся. Его вихрящиеся ноги на мгновение подкосились.
Добрыня, используя момент, метнул свой меч-кладенец. Но не для того, чтобы пронзить врага, а чтобы прочертить на земле перед джинном идеальную, замкнутую линию — защитный круг. Вспыхнула печать, отделяя духа от источника его силы, от земли.
— А теперь, Алеша, твой выход! — скомандовал Добрыня. — Твоя стрела — это не просто железо! Вспомни, чему тебя волхвы учили! Вложи в нее не злобу, а то, что сильнее злобы!
Алеша Попович замер. Убить врага? Нет, здесь это не сработает. Злоба лишь питает таких тварей. Он вспомнил слова Добрыни и учение старого волхва с Лысой горы. Он достал свою последнюю, самую красивую стрелу с ярким оперением. Он обещал подарить ее Любаве, когда вернется домой. Вместо того чтобы представить, как стрела пронзает сердце врага, Алеша вложил в нее другое чувство. Он представил смех на пиру, тепло очага, вкус маминых пирогов, спокойную, мирную жизнь, ради которой они и совершали свои подвиги. Он вложил в стрелу не ярость, а благодарность за эту жизнь.
Тетива запела. Стрела, окутанная не огнем, а мягким, теплым светом, полетела прямо в центр тьмы. И, вонзившись в ядро джинна, она не разорвала его на части, а… наполнила. Черная клубящаяся масса начала захлебываться этим светом. Глаза джинна, ранее полные голодной тьмы, расширились от невыразимого ужаса и… удивления.
— Что… что это? — прошептал он, и голос его был уже не скрежетом, а жалобным звоном. — Это жжет… Это… покой?
Тьма в его глазах начала рассеиваться, сменяясь чистым, растерянным светом. Он уменьшался в размерах, теряя свою злобную мощь. Дым и смерч, из которых состояло его тело, начали втягиваться в ядро, словно в воронку. Заклинание, висевшее в воздухе, бесследно растаяло. Еще мгновение, и на земле перед богатырями лежала лишь бесформенная, тяжелая глыба обсидиана — остывшее и навсегда уснувшее черное сердце. Тьма была не повержена грубой силой, а исцелена, растворена в посыле гораздо более мощном, чем все боевые заклятия вместе взятые.
Богатыри стояли над глыбой, тяжело дыша. Поле боя напоминало курганную степь после урагана. Илья вытер пот со лба и устало опустился на валун. Добрыня подобрал свой меч и, осмотрев его, удовлетворенно кивнул. Алеша, пошатываясь, подошел к пылевой куче, оставшейся от его двойника, и извлек из нее стрелу. Удивительно, но она была цела.
— Ну что, Алеша, — нарушил тишину Илья, его бас звучал умиротворенно, — как тебе подвиг? Сердце зашлось?
Алеша покрутил стрелу в пальцах, глядя на иссиня-черный камень.
— Да ну его, Илья Муромец, — неожиданно серьезно ответил он. — Такие подвиги — хуже всякой битвы. Я уж лучше с Соловьем-Разбойником свистопляску устрою, чем еще раз с самим собой воевать. И потом, — его лицо расплылось в хитрой улыбке, — осадочек остался. Мой двойник на осле все-таки был убедительнее.
Добрыня спрятал меч в ножны и вновь принял свой обычный, статный вид.
— Ты главное сегодня понял, Алеша. Враг самый страшный не тот, что из заморских стран приходит, а тот, что в нас самих сидит. Гордыня, тщеславие, злоба… И оружие против него не кулак богатырский, не клинок булатный, а мудрость и добрый посыл. Ты сегодня великое дело сделал: не уничтожил врага, а поставил точку в его бессмысленной тысячелетней злобе.
Они еще раз взглянули на глыбу обсидиана. Илья подошел, с трудом поднял ее и забросил в переметную суму.
— Надо бы Князю показать. Да и волхвам. Пусть знают, что и против такой напасти управа есть. Спрячут в тайном месте, подальше от глаз людских.
Богатыри сели на коней. Ослик Алеши, все это время мирно щипавший травку на обочине и абсолютно равнодушный к битве добра и зла, приветствовал хозяина флегматичным взмахом ушей. Кавалькада тронулась в путь…
