Басы в подпольном клубе били по барабанным перепонкам с такой силой, что, казалось, вибрировал сам бетонный пол. Воздух был густым от дыма вейпов, запаха дорогого алкоголя и чужого пота. Вспышки стробоскопов выхватывали из темноты сотни извивающихся тел, но взгляд Руслана был прикован только к одной фигуре.
Ева.
Она танцевала на самом краю барной стойки, запрокинув голову, раскинув руки, словно пытаясь взлететь. Ее волосы, выкрашенные в дерзкий, ядовито-малиновый цвет, разметались по плечам. На ней была рваная кожаная куртка поверх кружевного топа и тяжелые армейские ботинки. Она была воплощением хаоса, дочерью человека, который мог одним телефонным звонком стереть этот клуб с лица земли. И она делала всё, чтобы этот человек ее возненавидел.
Руслан стоял у стены, сливаясь с тенями. Черный костюм, идеальная осанка, холодный, сканирующий взгляд человека, прошедшего две горячие точки. Он был ее телохранителем уже третий месяц. И это были самые долгие три месяца в его жизни.
Внезапно Ева спрыгнула с барной стойки прямо в толпу. Она ловко увернулась от пьяного завсегдатая и скользнула к запасному выходу. Она думала, что он ее потерял. Она всегда так думала.
Руслан оттолкнулся от стены и двинулся за ней, разрезая толпу плечами, как ледокол. Он не бежал, но его широкий, выверенный шаг не оставлял ей ни единого шанса.
Он настиг ее в узком, грязном переулке, освещенном лишь мерцающим неоном вывески. Ева возилась с замком зажигания чужого мотоцикла, который явно собиралась угнать для очередной ночной выходки.
Руслан молча подошел сзади, его тяжелая рука в кожаной перчатке легла поверх ее тонких пальцев, сжимающих отмычку.
— Игра окончена, Ева Викторовна. Машина ждет за углом.
Она резко обернулась. В ее зеленых, кошачьих глазах полыхнула ярость, смешанная с отчаянием. Она ненавидела его. Ненавидела его спокойствие, его идеальный костюм, его непробиваемую правильность.
— Отвали от меня, Руслан! — выплюнула она, пытаясь выдернуть руку. — Ты же просто цепной пес моего отца. Тебе платят за то, чтобы ты стоял у двери, а не дышал мне в затылок!
— Мне платят за то, чтобы вы остались живы, — ровно ответил он, не разжимая стальной хватки. — Угон мотоцикла, езда без шлема и алкоголь в крови не входят в протокол безопасности. Идем.
— А если я закричу? — она с вызовом вздернула подбородок, оказавшись слишком близко. От нее пахло вишневым ликером, сигаретами и какими-то терпкими, дорогими духами.
— Кричите, — Руслан даже не моргнул. — В этом переулке ваш крик услышат только крысы. Машина. Сейчас.
Ева скрипнула зубами, но подчинилась. Она знала, что с ним спорить бесполезно. Руслан был не таким, как ее предыдущие телохранители — те ломались через неделю: кто-то от ее истерик, кто-то от взяток, кто-то от угроз отца. Руслана нельзя было ни купить, ни запугать. Он был высечен из камня.
Всю дорогу до загородного особняка Громова они ехали в абсолютном, давящем молчании. Руслан вел тяжелый бронированный внедорожник, глядя на дорогу ледяным взглядом. Ева сидела на заднем сиденье, отвернувшись к тонированному окну.
Она была дочерью Виктора Громова — человека, державшего в железном кулаке половину теневого и легального бизнеса страны. Для Громова Ева была не дочерью, а трофеем, инвестицией, которую нужно было выгодно выдать замуж за сына нужного партнера. Вся ее бунтарская жизнь — малиновые волосы, скандалы в желтой прессе, отчисления из престижных университетов — была лишь криком о помощи. Попыткой доказать, что она живая, что у нее есть своя воля. Но отец лишь усиливал охрану.
А Руслан… Руслан был обязан Громову жизнью. Пять лет назад, когда Руслана, тяжело раненного в ходе проваленной спецоперации, предали свои же, именно Громов вытащил его, оплатил лечение за границей и дал работу. Долг чести для Руслана был абсолютом. Его жизнь принадлежала Громову. И если Громов приказал охранять его взбалмошную дочь — он будет охранять ее даже ценой собственной жизни.
Утром следующего дня Громов вызвал Руслана в свой кабинет. Огромное пространство, обшитое темным деревом, пахло сигарами и властью.
— Она снова пыталась сбежать? — не поднимая глаз от документов, спросил Громов.
— Да, Виктор Сергеевич. Предотвращено, — четко, по-военному доложил Руслан.
— Хорошо. Через неделю состоится прием, на котором я объявлю о ее помолвке с Артуром Волковым. До этого времени она не должна даже дышать без твоего ведома. Волкову нужна идеальная жена с безупречной репутацией. Если Ева выкинет очередной фокус, сделка сорвется. Ты понял меня, Руслан?
— Так точно.
Выйдя из кабинета, Руслан почувствовал странный укол где-то под ребрами. Артур Волков. Он знал этого человека. Жестокий, избалованный садист, прячущийся за деньгами отца. Отдать Еву ему — значило сломать ее навсегда. Руслан сжал челюсти. Его дело — охрана. Не эмоции. Не сочувствие. Охрана.
Ева спустилась в гостиную только к полудню. На ней был безразмерный серый свитер, волосы собраны в небрежный пучок. Без яркого макияжа она казалась совсем юной, уязвимой.
— Мы едем в город, — безапелляционно заявила она, проходя мимо него к двери.
— Цель поездки?
— Моя студия. Отец запрещает мне там бывать, но сегодня мне плевать. Хочешь — волоки меня обратно силой.
Руслан молча открыл перед ней дверь бронированного «Майбаха».
Студия находилась на заброшенном чердаке старой фабрики на окраине города. Когда они поднялись туда, Руслан впервые увидел настоящий мир Евы Громовой. Огромное, залитое пыльным светом помещение было заставлено холстами. Повсюду пахло масляной краской, растворителем и сыростью. На картинах не было цветочков или классических пейзажей. Там была экспрессия. Мрачные, разрывающие душу портреты людей без лиц, руки, тянущиеся к небу из темноты, птицы с переломанными крыльями, бьющиеся о стеклянные купола.
Это был крик. Чистая, концентрированная боль, выплеснутая на холст.
Руслан застыл у порога, пораженный силой этих работ. Он всегда считал ее просто избалованной, пустой девчонкой. Но здесь, среди этих картин, он увидел ее душу — израненную, глубокую и отчаянно одинокую.
Ева не обращала на него внимания. Она надела старый, перепачканный краской фартук, включила на старом проигрывателе тяжелый рок и подошла к мольберту. Она начала рисовать. Широкими, агрессивными мазками она наносила черную и красную краску, ее движения были резкими, почти болезненными.
Руслан стоял у двери два часа, не шевелясь, словно статуя. Он наблюдал за тем, как напрягается ее спина, как хмурятся брови, как она машинально стирает краску со щеки тыльной стороной ладони, оставляя алый след. Впервые за долгое время он смотрел на нее не как на объект охраны. Он смотрел на нее как мужчина на женщину. И это было самое опасное, что могло с ним случиться.
Вдруг она бросила кисть на пол, тяжело осела на старый табурет и закрыла лицо руками. Ее плечи мелко задрожали. Она не плакала вслух, но Руслан видел, что она сломлена.
Он нарушил протокол. Он сделал несколько шагов, подошел к ней и осторожно, неуверенно положил свою большую, мозолистую руку ей на плечо.
Ева вздрогнула и подняла голову. Ее глаза были полны слез.
— Он отдаст меня Волкову, Руслан, — прошептала она, и в ее голосе не было привычного вызова, только абсолютная безысходность. — Как вещь. Как кусок мяса на рынке. А я… я лучше умру.
Руслан почувствовал, как в его груди что-то ломается. Его ледяная броня, выкованная годами дисциплины и долга, дала трещину.
— Я не позволю, — слова сорвались с его губ быстрее, чем он успел их осмыслить.
Ева горько усмехнулась.
— Ты? Ты его собственность, Руслан. Ты сделаешь то, что он прикажет. Если он прикажет тебе лично отвезти меня к алтарю и надеть на меня наручники — ты это сделаешь. Потому что твоя чертова честь для тебя важнее всего.
Она была права. И от этой правды Руслану стало физически больно. Он убрал руку с ее плеча, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.
— Нам пора. Время вышло, — сухо сказал он.
Обратный путь стал для них обоих пыткой. Дождь бил по стеклам автомобиля, превращая мир за окном в серое, размытое пятно. Руслан вел машину, постоянно сканируя зеркала заднего вида. Инстинкт, выработанный годами, кричал об опасности еще до того, как разум ее осознал.
Черный тонированный внедорожник без номеров сел им на хвост сразу после выезда из промзоны.
— Пристегнитесь. Крепко, — бросил Руслан, его голос стал металлическим, рубленым.
Ева, погруженная в свои мысли, непонимающе посмотрела на него, но подчинилась. В ту же секунду второй внедорожник вылетел с боковой улицы, отрезая им путь.
Засада.
Конкуренты Громова решили ударить по его самому слабому месту перед важной сделкой.
Руслан не стал тормозить. Он выкрутил руль вправо, тяжелый бронированный «Майбах» снес дорожное ограждение, вылетая на обочину, и на полном ходу протаранил блокирующую машину в заднее крыло. Раздался оглушительный скрежет металла. Еву швырнуло вперед, но ремень удержал ее.
Из преследующего внедорожника высунулись стволы. По бронированному стеклу забарабанили пули, оставляя белые паутинки трещин.
— Голову вниз! — рявкнул Руслан.
Он выжал газ до упора. Машина ревела, прорываясь сквозь грязь строительной площадки, куда Руслан свернул, чтобы уйти от погони. Он вел машину одной рукой, второй выхватывая из кобуры тяжелый «Глок». Он был в своей стихии. Мир сузился до тактической задачи: выжить и спасти объект.
Они вырвались на узкую лесную дорогу. Преследователи отстали, но Руслан знал, что это ненадолго. Машина была повреждена — пробит радиатор, двигатель перегревался. Через десять километров «Майбах» заглох, выпустив облако черного дыма.
— На выход, быстро! — Руслан распахнул дверь, выдергивая Еву из салона.
Она была бледна как смерть, но не кричала и не паниковала. В ней проснулась отцовская кровь.
Они бежали через мокрый, темный лес. Дождь усилился, смывая их следы. Руслан вел ее за руку, увлекая всё глубже в чащу. Он знал этот район — в нескольких километрах находился старый охотничий домик, который не значился ни на каких картах.
Когда они добрались до избы, стемнело окончательно. Внутри было сыро и холодно. Руслан запер массивную деревянную дверь на засов, задернул пыльные шторы. Только тогда он позволил себе прислониться к стене и тяжело выдохнуть.
— Ты ранен, — голос Евы дрожал.
Руслан опустил взгляд. Его левый бок был пропитан кровью. Одна из пуль нападавших все-таки нашла щель в броне двери, когда он таранил их машину, и прошла по касательной.
— Царапина, — он поморщился, снимая намокший, испорченный пиджак.
Ева не стала спорить. Вся ее бунтарская спесь исчезла. Она подошла к нему, ее руки слегка дрожали, когда она начала расстегивать пуговицы на его окровавленной рубашке. Руслан замер. Ее прикосновения к его коже были обжигающими, несмотря на холод в комнате.
Она стянула с него рубашку. Торс Руслана был картой его прошлой жизни — шрамы от ножевых ранений, ожоги, пулевые отметины. Но Ева не отвела взгляд. Она нашла в аптечке домика бинты, спирт и антисептик.
— Будет больно, — тихо сказала она, глядя ему в глаза.
— Я привык.
Она обработала рану с удивительной нежностью и аккуратностью. Пока она бинтовала его торс, ее лицо находилось в нескольких сантиметрах от его груди. Он чувствовал запах ее духов — вишня и что-то терпкое, смешанное с запахом дождя. Он видел капли воды на ее ресницах.
Руслан был человеком долга. Машиной. Но сейчас, в этом заброшенном домике, отрезанный от мира, он чувствовал, как эта машина ломается.
Когда она закончила перевязку, она не отстранилась. Ева подняла голову и посмотрела ему в глаза. В полумраке ее зеленые глаза казались черными. В них больше не было вызова. В них была мольба.
— Зачем ты это делаешь, Руслан? — прошептала она. — Зачем ты спасаешь меня для того, чтобы отдать чудовищу?
— Это мой долг, — его голос прозвучал хрипло, неубедительно даже для него самого. — Твой отец…
— Мой отец продал меня! — она резко подалась вперед, ее ладони легли на его обнаженную грудь. — А ты? Кому продался ты?
Между ними больше не было пространства. Запах озона, крови, дождя и сумасшедшего напряжения заполнил комнату. Руслан попытался сделать шаг назад, попытался вспомнить о чести, о Громове, о присяге, которую давал себе. Но ее руки на его коже сжигали эти клятвы в пепел.
Он посмотрел на ее губы. На прядь малиновых волос, прилипшую к влажной щеке. И его контроль, который он выстраивал годами, рухнул.
Руслан обхватил ее лицо жесткими, мозолистыми ладонями и впился в ее губы. Это был не нежный поцелуй. В нем было всё — отчаяние, ярость, вина и запретное, уничтожающее чувство, которое он прятал глубоко внутри все эти месяцы.
Ева ответила ему с такой же дикой, первобытной страстью. Она вплела пальцы в его короткие волосы, притягивая его ближе, словно он был единственным источником тепла в этом ледяном мире. Он прижал ее к стене, не обращая внимания на боль в раненом боку. Его руки скользили по ее телу, срывая мокрую куртку. Она целовала его шею, грудь, каждый его шрам, словно пытаясь исцелить ту боль, которую он носил в себе.
В ту ночь старый охотничий домик стал их убежищем. Мир за стенами, с его долгами, мафией, Громовым и Волковым, перестал существовать. Остались только они двое. Телохранитель, нарушивший главную заповедь, и бунтарка, нашедшая свою свободу в его объятиях. Они любили друг друга отчаянно, на разрыв, зная, что утро принесет расплату. Руслан был нежным и властным одновременно, он заставлял ее задыхаться от наслаждения, растворяясь в ней полностью, отдавая ей ту часть своей души, которую считал давно мертвой.
Утро ворвалось в домик серым светом и звуком лопастей вертолета.
Руслан открыл глаза за секунду до того, как услышал гул. Рефлексы сработали мгновенно. Он вскочил, натягивая штаны, выхватил пистолет. Ева, укутанная в его куртку, испуганно села на кровати.
— Это отец, — прошептала она, и в ее глазах снова появился тот самый ледяной страх.
Дверь домика распахнулась от удара ноги. Внутрь ворвались вооруженные люди Громова. За ними, опираясь на дорогую трость, вошел сам Виктор Сергеевич. Его взгляд скользнул по Руслану, стоящему с пистолетом, по полураздетой Еве на кровати. Лицо олигарха не дрогнуло, но в глазах появился абсолютный, безжалостный холод.
— Опусти оружие, Руслан, — тихо сказал Громов.
Руслан медленно опустил пистолет, но не убрал его. Он встал между Громовым и Евой, закрывая ее своей широкой спиной.
— Ты разочаровал меня, сынок, — Громов прошел в комнату, его люди взяли Руслана на прицел. — Я дал тебе жизнь. Я дал тебе цель. Я доверил тебе самое ценное. А ты повел себя как дворовый пес, дорвавшийся до хозяйского стола.
— На нас напали, Виктор Сергеевич, — ровно ответил Руслан. — Я увел объект из-под огня. Мой протокол…
— К черту твой протокол! — рявкнул Громов, ударив тростью по деревянному полу. — Я не слепой! Думаешь, я не вижу, что здесь произошло? Моя дочь, без пяти минут жена Артура Волкова, провела ночь со своим охранником! Если об этом узнает отец Артура, сделка сорвется.
Громов посмотрел на Еву из-за плеча Руслана.
— Одевайся. Мы едем домой. Свадьба переносится на завтра. Я закрою тебя в комнате, и ты выйдешь оттуда только к алтарю.
— Нет! — крикнула Ева, вцепившись в куртку Руслана. — Я не выйду за него! Я ненавижу его! И тебя ненавижу!
— Твоя ненависть меня не интересует, — холодно отрезал Громов. Он перевел взгляд на Руслана. — А с тобой, Руслан, мы в расчете. Твоя жизнь принадлежала мне. И сейчас я ее забираю. За предательство.
Люди Громова подняли автоматы. Раздался щелчок предохранителей.
Ева закричала, бросаясь вперед, пытаясь закрыть Руслана собой, но он жестко отодвинул ее назад, не сводя глаз с Громова.
В голове Руслана за доли секунды пронеслась вся его жизнь. Долг чести. Присяга. Понятия, которыми он жил. Громов действительно спас его. Он был обязан ему всем. По законам его мира, он должен был опустить пистолет и принять смерть.
Но затем он почувствовал, как пальцы Евы отчаянно сжимают его руку. Он вспомнил ее картины. Вспомнил ее слезы. Вспомнил то, как она смотрела на него ночью — как на человека, а не как на машину.
Долг чести проиграл. Потому что честь не могла служить злу.
Руслан действовал с нечеловеческой скоростью. Он не стал стрелять в Громова. Он выстрелил в газовый баллон, стоявший у печи, и одновременно с этим мощным рывком выбил окно, хватая Еву в охапку.
Раздался оглушительный взрыв. Огненная вспышка поглотила часть комнаты, отбрасывая людей Громова. Руслан и Ева вылетели в окно, падая в мокрую осеннюю листву. Боль в боку вспыхнула с новой силой, но адреналин заглушал ее.
— Беги! К реке! — крикнул он, поднимая ее на ноги.
Они бежали сквозь лес, слыша позади крики и беспорядочную стрельбу. Руслан знал, что у реки пришвартована старая моторная лодка егерей — он приметил ее еще вчера. Это был их единственный шанс.
Громовцы нагоняли. Пули свистели над головами, сбивая кору с деревьев. Руслан остановился за толстым стволом дуба.
— Иди к лодке. Заводи мотор. Я задержу их, — приказал он, меняя магазин в пистолете.
Ева вцепилась в него. В ее глазах был абсолютный ужас.
— Нет! Я без тебя не поеду! Если ты останешься, они убьют тебя!
— Я их задержан, Ева. Это приказ. Выполнять!
— К черту твои приказы! — она прижалась к нему, ее губы коснулись его губ. — Ты больше не мой телохранитель. Ты мой мужчина. Мы уйдем вместе, или умрем здесь.
Руслан посмотрел в ее глаза и понял, что она не отступит. Бунтарка до самого конца.
— Хорошо. Держись за мной.
Они прорывались с боем. Руслан двигался с хирургической точностью, снимая преследователей одного за другим. Его военное прошлое, которое Громов использовал для своей выгоды, теперь работало против олигарха.
Они выбежали на берег. Лодка была на месте. Ева запрыгнула внутрь, Руслан начал отвязывать канат, когда из кустов выбежал Громов в сопровождении двух телохранителей.
— Стой! — крикнул Громов, наставив пистолет прямо на Руслана.
Руслан замер, стоя по колено в ледяной воде. Канат был отвязан. Лодку начало сносить течением.
— Виктор Сергеевич, отпустите ее, — ровно сказал Руслан. — Она не ваша собственность.
— Она моя дочь! А ты — вор, укравший то, что принадлежит мне! — Громов тяжело дышал, его лицо было искажено гневом. — Я убью тебя, Руслан. Прямо сейчас.
— Стреляй, отец! — Ева встала в лодке в полный рост, закрывая Руслана. — Стреляй в нас обоих! Потому что живой я Волкову не достанусь! И если ты убьешь его, я брошусь в воду и утону. И тогда твоя сделка точно сорвется.
Громов замер. Его пистолет дрогнул. Он смотрел на дочь, и впервые в жизни видел не трофей, а человека. Человека, который был готов умереть, но не покориться. Он посмотрел на Руслана, стоящего в воде, истекающего кровью, но не отводящего взгляда. Два человека, которые сломали его идеальную систему.
Вдалеке послышались сирены. Взрыв в лесу привлек внимание местных властей. Громову сейчас меньше всего нужен был скандал с полицией и трупы собственной дочери и начальника охраны.
Олигарх медленно опустил пистолет. Лицо его постарело на десяток лет.
— Вы мертвы для меня, — процедил он сквозь зубы. — Оба. Если я когда-нибудь увижу вас в своем городе, я не буду разговаривать. Вы исчезнете.
Он развернулся и пошел прочь, уводя своих людей.
Руслан, тяжело дыша, запрыгнул в лодку. Ева мгновенно бросилась к нему, дергая шнур стартера. Мотор чихнул, зарычал, и лодка рванула по течению, унося их прочь от леса, от Громова, от золотой клетки и от прошлой жизни.
Прошел год.
В небольшой, залитой солнцем художественной студии в пригороде Барселоны пахло морем, кофе и масляной краской.
Ева стояла у мольберта. У нее больше не было малиновых волос — теперь они были естественного, тепло-каштанового цвета, выгоревшие на солнце. На холсте перед ней было изображено море. Не штормовое и темное, как раньше, а спокойное, сияющее лазурью, с белыми барашками волн. В ее картинах больше не было боли. Там была жизнь.
Сзади к ней подошел Руслан. На нем была простая белая футболка, не скрывающая шрамов. Он больше не носил костюмы и пистолеты. Он открыл свою небольшую фирму по ремонту яхт. Море успокаивало его, смывая кровь и грязь прошлой жизни.
Он обнял ее со спины, зарываясь лицом в ее волосы, вдыхая знакомый аромат вишни и соленого ветра.
— Опять забыла пообедать? — тихо спросил он, его голос был мягким, лишенным металла.
Ева отложила кисть, развернулась в его объятиях и улыбнулась. Ее зеленые глаза светились абсолютным счастьем.
— Я не голодна. Я просто не могу перестать рисовать этот свет.
Она провела испачканными в краске пальцами по его щеке.
— Знаешь, я иногда думаю… что было бы, если бы ты тогда, в переулке у клуба, не поймал меня?
— Ты бы угнала мотоцикл, разбилась бы на ближайшем повороте, а меня бы уволили, — совершенно серьезно ответил Руслан.
Ева рассмеялась, ее смех заполнил студию светом.
— Ты всё такой же невыносимо правильный.
— Я больше не правильный, Ева. Я нарушил все правила ради тебя.
Он наклонился и поцеловал ее. В этом поцелуе не было отчаяния или страха. В нем была только спокойная, глубокая уверенность в том, что каждый сделанный выбор был верным.
Долг чести, связывающий его с прошлым, сгорел. Но взамен он обрел нечто гораздо большее. Он обрел человека, ради которого стоило жить. А бунтарка, бегущая от своего отца и от самой себя, наконец-то нашла того, с кем больше не нужно было воевать.
Они стояли у открытого окна, глядя на бескрайнее Средиземное море. Впереди у них была целая жизнь — без охраны, без протоколов, без золотых клеток. Свободная, сложная, настоящая жизнь, которую они отвоевали друг для друга.
