Свит бросил на кухонный стол баллончик с зелёной краской так, что тот со звоном прокатился по клеёнке и остановился прямо перед тарелкой Карла.
— Доедай и пошли, — сказал он, не садясь. — Есть работа.
Карл отложил вилку, разглядывая баллончик с некоторым недоумением.
— Ты меня в художники записал, что ли?
— Почти. — Свит облокотился на спинку свободного стула, и по его напряжённому лицу Карл сразу понял: разговор предстоял серьёзный, несмотря на несерьёзный, казалось бы, реквизит. — Пройдись сегодня по району. Везде, где увидишь чужие метки на наших стенах, — закрашивай. И ставь наш знак.
— Свит, — Карл откинулся на спинку стула, — я пять лет не был дома. Первое, что ты мне поручаешь, — это рисовать на заборах?
Старший брат посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде не было ни капли шутки.
— Ты не понимаешь, братишка. Это не рисование. Это единственное, что у нас пока осталось.
Он объяснил — коротко, жёстко, теми рублеными фразами, которыми обычно излагал самое важное. За годы отсутствия Карла район сдал позиции. Не в открытых перестрелках — до них дело почти не доходило, — а медленно, по стене, по забору, по гаражной двери. Чужие банды метили территорию, и каждая новая метка означала одно: сюда можно приходить. Здесь больше не боятся. Здесь больше некому дать отпор.
— Люди это видят, — говорил Свит. — Бабка выходит утром за газетой, а у неё на гараже чужой знак. И она понимает: те, кто раньше присматривал за улицей, больше её не держат. Она перестаёт нам верить. А когда люди перестают верить — всё, конец. Дальше уже не за стены воюем, а за то, чтобы нас вообще помнили.
Карл молчал, вертя баллончик в руках. Он помнил эти правила с детства, но за пять лет успел от них отвыкнуть — там, где он жил всё это время, стены были просто стенами.
— И ты думаешь, краска что-то изменит?
— Не краска, — покачал головой Свит. — А то, что кто-то встал и пошёл. Люди должны увидеть, что нам не всё равно.
Карл поднялся из-за стола, сунул баллончик в карман куртки.
— Ладно. Показывай, где начинать.
Первую метку он нашёл через десять минут — на торцевой стене прачечной, той самой, куда мать когда-то водила его с братом, пока они были совсем маленькими. Чужой знак, размашистый, наглый, занимал добрых два метра в высоту, перекрывая старую, выцветшую надпись, которую Карл помнил с юности.
Он постоял перед ней с минуту, ощущая, как внутри поднимается что-то давно забытое — не столько злость, сколько какая-то тупая, неприятная обида. Будто кто-то зашёл в его дом и переставил мебель.
Баллончик зашипел. Зелёная краска ложилась поверх чужих линий неровно, местами просвечивая, и Карлу пришлось пройтись дважды, прежде чем предыдущий рисунок окончательно скрылся под ровным слоем.
— Эй! — раздалось у него за спиной.
Карл резко обернулся, машинально сунув руку в карман, — но увидел лишь пожилую женщину с продуктовым пакетом, остановившуюся на тротуаре метрах в пяти. Она разглядывала его прищурившись, явно пытаясь сообразить, кого именно видит перед собой.
— Ты чей будешь? — спросила она наконец.
— Джонсон, — ответил Карл. — Младший.
Лицо женщины прояснилось.
— Карл? Господи, а я думала, ты уже насовсем уехал. — Она перевела взгляд на свежезакрашенную стену, и выражение её лица изменилось — стало мягче, спокойнее. — Правильно делаешь. Эту гадость тут месяца три никто не трогал. Я уже участковому жаловалась, да толку-то.
Она ушла, а Карл ещё какое-то время стоял, глядя ей вслед. Свит был прав — дело действительно оказалось не в краске.
К полудню он обошёл четыре квартала.
Метки попадались повсюду, и Карл постепенно начал различать закономерность: их было больше там, где улица просматривалась хуже, где фонари давно не горели, где дома стояли заброшенными. Чужие приходили туда, где их не могли увидеть, — и это, как ни странно, обнадёживало. Значит, всё-таки боялись.
Он закрашивал стену гаража на Портленд-драйв, когда за спиной раздались шаги — на этот раз явно не старушечьи.
— Вот это сюрприз, — протянул голос, и Карл, обернувшись, увидел троих. Молодые, лет по восемнадцать-двадцать, в чужих цветах, шли неспешно, растянувшись поперёк тротуара. — Смотрите-ка, кто у нас тут малюет.
Карл медленно опустил баллончик, оценивая ситуацию. Трое против одного, узкий проулок за спиной, до ближайшего перекрёстка метров сорок.
— Проблемы? — спросил он ровно.
— Проблемы у тебя, — заявил тот, что шёл посередине, явно старший в компании. — Ты нашу работу портишь.
— Это стена мистера Рэя, — заметил Карл. — Он тут тридцать лет живёт. Вы у него разрешения спрашивали?
Парень на секунду сбился — ответа на такой вопрос он явно не заготовил.
— Какая разница, чья стена?
— Большая, — сказал Карл. — Он вчера мне рассказывал, что вы ему ворота испортили. Человеку восемьдесят два года, он на пенсию живёт. Ему теперь за свои деньги перекрашивать.
Двое младших переглянулись — и в этом коротком взгляде Карл уловил именно то, на что рассчитывал: неуверенность. Они пришли сюда воевать за территорию, а не портить имущество стариков, и разница между этими двумя вещами, очевидно, не приходила им в голову раньше.
— Мы не знали, что он там живёт, — буркнул один из них.
— Заткнись, — резко оборвал его старший.
Но было поздно — напряжение уже сдулось, растворилось, превратившись в неловкость. Постояв ещё несколько секунд, троица развернулась и двинулась обратно, бросив напоследок что-то невнятно-угрожающее, скорее для сохранения лица, чем всерьёз.
Карл выдохнул, только когда они скрылись за поворотом, и лишь тогда заметил, что всё это время сжимал баллончик так крепко, что заныли пальцы.
Ближе к вечеру он добрался до восточной границы района — туда, где Гроув-стрит заканчивалась и начиналась ничейная территория, полоса из заброшенных складов и пустырей, за которой уже шли чужие кварталы.
Здесь меток было больше всего. Целая стена старого склада оказалась расписана сверху донизу — не просто метка, а настоящая демонстрация: смотрите, докуда мы дошли.
Карл достал баллончик, взвесил его в руке. Краски в нём оставалось от силы на четверть стены.
Он всё равно начал.
Работал долго, методично, пока шипение не стало прерывистым, а потом и вовсе смолкло. Закрасить удалось меньше трети — остальное так и осталось чужим, вызывающе ярким в закатном свете.
— Не хватило?
Карл обернулся. Свит стоял метрах в десяти, привалившись к капоту машины, и, судя по виду, наблюдал уже давно.
— Давно ты тут?
— Минут двадцать. — Свит подошёл ближе, разглядывая наполовину закрашенную стену. — Хотел посмотреть, бросишь или нет.
— И?
— Не бросил. — В голосе старшего брата прозвучало что-то похожее на удовлетворение. Он вытащил из кармана куртки второй баллончик и бросил Карлу. — Держи. Я знал, что одного мало.
Они закрашивали стену вдвоём, работая с разных концов, и Карл поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда они в последний раз делали хоть что-то сообща — просто вместе, плечом к плечу, без ссор и упрёков, копившихся между ними годами.
— Свит, — сказал он, не отрываясь от работы. — Сегодня трое пришли. На Портленд.
Рука брата замерла.
— И?
— Ушли. Без драки.
— Как ты их сплавил?
— Сказал, что они старику ворота испортили.
Свит негромко хмыкнул.
— И это сработало?
— Как ни странно.
Старший брат опустил баллончик, задумчиво глядя на стену.
— Знаешь, братишка, — сказал он наконец, — может, в этом всё и дело. Мы годами мерялись, кто круче стреляет. А работает вот такая ерунда. Напомнить пацану, что по ту сторону стены тоже человек живёт.
— Ты сам сегодня утром говорил, что это война за территорию.
— Говорил. — Свит пожал плечами. — Может, я не всё понимаю. Может, воевать надо иначе.
Когда стена была закончена, уже почти стемнело. Братья отошли на несколько шагов, разглядывая результат — неровный, местами в разводах, но сплошной зелёный прямоугольник, поверх которого Свит размашисто вывел знак их семьи.
— Завтра могут закрасить обратно, — заметил Карл.
— Могут, — согласился Свит. — Тогда придём послезавтра.
— А если снова?
— Тогда снова придём. — Он повернулся к брату, и в сумерках Карл увидел на его лице то самое упрямое выражение, которое помнил ещё с детства. — Вопрос не в том, сколько раз они закрасят. Вопрос в том, кто сдастся первым. А я сдаваться не собираюсь. Это мой дом.
Они возвращались молча, пешком, оставив машину у склада, — Свит зачем-то предложил пройтись, и Карл не стал возражать.
По дороге им попадались стены, закрашенные Карлом за день. В свете редких уличных фонарей зелёные пятна выглядели неказисто, кое-где краска легла неровно, кое-где старые линии всё ещё просвечивали сквозь свежий слой. Но они были — по всему району, квартал за кварталом, как след того, что кто-то сегодня встал и прошёл этот путь.
У поворота на Гроув-стрит они увидели старика Рэя — тот сидел на своём крыльце, несмотря на поздний час, и, заметив братьев, поднял руку в приветствии.
— Джонсоны, — окликнул он. — Ворота мои видели?
Карл присмотрелся — ворота действительно оказались перекрашены, аккуратно, в ровный серый цвет, явно совсем недавно.
— Сам? — удивился Свит.
— Куда мне, — фыркнул старик. — Пацаны какие-то пришли под вечер. Трое. С банкой краски. Сказали, что не знали, что тут человек живёт. — Он покачал головой с выражением полнейшего недоумения. — Я думал, издеваются сначала. А они молча всё перекрасили и ушли. Даже денег не взяли.
Карл и Свит переглянулись.
— Ну надо же, — протянул Свит. — Бывает, оказывается.
Они попрощались со стариком и двинулись дальше, к дому, и последние полквартала Свит шёл, о чём-то напряжённо размышляя.
— Слушай, — сказал он наконец, останавливаясь у калитки. — А если попробовать по-другому?
— В смысле?
— В смысле — не только закрашивать. — Свит потёр подбородок, и Карл узнал это движение: так брат делал всегда, когда в голове у него складывалась какая-то новая идея. — Что если предложить им нормальные стены? Не наши заборы, не гаражи стариков, а вон те склады заброшенные. Всё равно пустуют. Пусть рисуют там сколько влезет, хоть всю стену от края до края. А наши улицы — не трогают.
Карл задумался, взвешивая услышанное.
— Думаешь, согласятся?
— Не знаю. Может, пошлют. — Свит пожал плечами. — Но сегодня трое из них пришли и перекрасили ворота старику. Просто потому, что им объяснили. Значит, разговаривать с ними всё-таки можно.
— Свит Джонсон предлагает переговоры, — усмехнулся Карл. — Вот уж чего не ожидал услышать в первую неделю после возвращения.
— Не переговоры, — поправил брат с деланой строгостью, хотя в уголках его губ пряталась улыбка. — Просто разумное распределение поверхностей.
Он толкнул калитку и шагнул во двор, но на полпути к крыльцу обернулся.
— Кстати, братишка. Завтра тоже с утра выходим.
— Опять закрашивать?
— Не только. — Свит кивнул куда-то в сторону восточной окраины, где остались заброшенные склады. — Надо будет сходить, поговорить кое с кем. И краски побольше взять — думаю, теперь много понадобится.
Карл остался стоять во дворе, глядя вслед брату. В кармане куртки всё ещё лежал пустой баллончик — израсходованный до последней капли за один длинный день, показавшийся ему почему-то самым содержательным за все пять лет отсутствия.
Он вытащил его, покрутил в руках и бросил в мусорный бак у крыльца.
Завтра предстояло начинать заново — с новой краской, с новым, довольно безумным планом старшего брата и, как ни странно, с осторожной, неожиданно окрепшей за этот день надеждой, что стены их района всё-таки можно отвоевать обратно. Не обязательно тем способом, каким привыкли отвоёвывать раньше.
