Солнце над Лос-Сантосом в августе 1992 года не просто грело — оно плавило мозги. Воздух над асфальтом Гантона дрожал густым маслянистым маревом, пахнущим дешевым бензином, жареными крылышками из местной закусочной и горячей пылью с высохших бетонных берегов ливневого канала.
Карл Джонсон сидел на деревянных ступеньках крыльца родительского дома, прислонившись спиной к нагретым доскам перил. В руках он крутил потускневший гаечный ключ, машинально слушая, как из приоткрытого окна дома напротив доносился ленивый, тягучий бит Доктора Дре. Где-то вдалеке, ближе к Идлвуду, пару раз сухо щелкнул пистолетный выстрел — обычный фоновый шум района, на который здесь давно никто не оборачивался, если только пули не сбивали жестяные почтовые ящики.
Из-за угла Гроув-стрит послышался надсадный, захлебывающийся кашель старого мотора. Земля под ногами едва заметно дрогнула, когда в тупик ввалился темно-синий «Глендейл» Мелвина Харриса — Смоука. Подвеска машины жалобно скрипнула, когда тяжелая туша седана перевалила через выбоину в асфальте. Правое крыло седана было покрыто матовой серой грунтовкой, а глушитель волочился так низко, что высекал искры на каждом пригорке.
Машина замерла посреди улицы. Дверь со стороны водителя распахнулась не сразу — ей мешало брюхо Смоука, подпиравшее руль. Сначала из салона вывалилось облако прохладного кондиционерного воздуха, пахнущее сладковатым ванильным ароматизатором «елочка» и застарелым жиром от пончиков, а затем наружу протиснулся сам хозяин.
Мелвин «Биг Смоук» Харрис был великолепен в своей необъятности. На нем были натянуты изумрудно-зеленая рубашка пуговицами вразнос, черные мешковатые штаны и неизменная темная фетровая шляпа, чудом державшаяся на гладко выбритом круглом черепе.
— Карл, мой мальчик! — раскатился по тупику его густой, медовый бас. Смоук хлопнул себя по животу ладонью размером с бейсбольную перчатку. — Ты все еще сидишь на этой деревяшке, словно ждешь манны небесной? Вставай, Си-Джей! Время не ждет, а законники не любят, когда за ними задерживаются.
Карл медленно поднялся, отряхнув с белой майки невидимую пыль, и спустился по ступенькам.
— Свит сказал, ты подбросишь меня, Смоук. Где он сам?
— У Свита дела банды, Карл. Севильские парни опять косо смотрят на наши граффити у бульвара, а Темпл-Драйв ворчит, как старая бабка с радикулитом, — Смоук тяжело вздохнул, утер пот со лба огромным клетчатым платком и полез обратно за руль. — Семья трещит по швам, Си-Джей. Но кровь — это кровь. Если наш дорогой кузен выходит из этой бетонной конуры, мы должны встретить его как подобает людям с честью. Прыгай в тачку, пока бензин не испарился прямо в баке.
Кузена звали Рэйвон — в семье его всегда кликали просто Рэй-Рэй. Он приходился Карлу двоюродным братом по линии покойной тетушки Дениз, сестры матери. Полтора года назад Рэй-Рэй загремел в окружную тюрьму Ред-Каунти за глупейшую вещь: он попытался угнать трейлер с телевизорами прямо с заправки в Монтгомери, не заметив, что на заднем сиденье спал помощник шерифа с дробовиком на коленях. Судья не оценил юмора и выписал ему путевку в казенный дом на восемнадцать месяцев. Сегодня этот срок истекал.
Карл обошел «Глендейл», дернул пассажирскую дверь — та поддалась с железным визгом — и плюхнулся на продавленное пружинное сиденье. Под ногами хрустнули пустые стаканчики из-под колы и мятые обертки от бургеров.
— Ты когда последний раз убирался в тачке, Смоук? — поморщился Карл, отодвигая ногой сплющенную коробку из-под наггетсов.
— Чистота машины — это зеркало суеты в голове, Карл, — философски отозвался Мелвин, поворачивая ключ в замке зажигания. Стартер взвыл, плюнул черным дымом из выхлопной трубы, и мотор наконец схватился, сотрясая весь кузов тяжелой дрожью. — Когда ты занят великими думами о судьбе района, тебе некогда смахивать крошки. Как сказано в Писании: «Не то оскверняет человека, что входит в уста его, но то, что выходит из уст его».
— Ага, особенно когда из твоих уст выходит заказ на семь персон в одну харю, — буркнул Си-Джей, глядя в окно, пока машина медленно выкатывалась из тупика Гроув-стрит.
Они выехали на автостраду, ведущую на север, в сторону зеленых холмов и сосновых лесов округа Ред. Лос-Сантос постепенно оставался позади: бетонные коробки гетто сменились рекламными щитами автосалонов, затем мостами над пересохшими руслами каналов, и наконец перед ними открылись холмистые просторы с редкими фермами и пыльными проселками.
Смоук вел машину одной рукой, лениво перебирая толстыми пальцами оплетку руля. Из динамиков хрипело радио «Bounce FM», транслируя сладкий, размягчающий мозг фанк семидесятых.
— Ты помнишь Рэй-Рэя мелким, Си-Джей? — нарушил молчание Смоук, поправляя зеркало заднего вида.
— Помню, — усмехнулся Карл. — Этот придурок однажды застрял головой в чугунной ограде церкви отца Джерома, потому что поспорил с Райдером на пять центов, что сможет просунуть уши сквозь прутья. МЧС пришлось срезать секцию забора автогеном.
— Вот видишь! — Смоук назидательно поднял вверх толстый указательный палец. — У парня с детства было стремление к свободе и расширению горизонтов! Он не признавал границ, которые общество воздвигает перед черным человеком. Да, методы были спорными, но дух… дух был истинно гроувовским!
— Его дух стоил матери двухсот баксов штрафа за порчу церковного имущества, Смоук.
— Деньги — это тлен, Карл. Вода, утекающая сквозь пальцы. Вот что действительно важно… — Смоук вдруг замолчал, его взгляд уперся в придорожный щит с гигантским пластиковым цыпленком в полосатом колпаке. — Что действительно имеет значение во вселенной, так это своевременное восполнение калорий. Мой внутренний храм требует жертвоприношения.
Карл закатил глаза.
— Смоук, мы опаздываем. Ворота тюрьмы открываются ровно в два. Если мы не заберем Рэй-Рэя вовремя, его вышвырнут на пыльную обочину за тридцать миль от города в одних казенных шлепках.
— Терпение, Карл. Человек, лишенный горячего обеда, опасен для себя и для своих ближних. К тому же, подумай о Рэй-Рэе! Чем его кормили эти полтора года? Соевым месивом и баландой из репы! Мы должны встретить блудного сына с дарами земли нашей!
Не слушая протестов Карла, Смоук крутанул руль, и тяжелый «Глендейл», накренившись на левый бок так, что покрышки взвизгнули, свернул на полосу автокафе «Cluckin’ Bell» на окраине Паломино-Крик.
Смоук подъехал к серому пластиковому столбику переговорного устройства, опустил стекло и откашлялся, словно оперный певец перед выходом на сцену.
— Добро пожаловать в «Клакин Белл», петушок слушает вас, кукареку, — раздался из динамика жестяной, смертельно уставший голос подростка-кассира.
Смоук придвинулся ближе к микрофону, расправил плечи и заговорил с торжественностью верховного судьи:
— Сынок, слушай внимательно и не сбивайся со счета. Мне нужно: два девятых номера, один девятый большой, один шестой с дополнительным соусом, один седьмой, два сорок пятых — один с сыром, — и большую содовую.
Карл медленно повернул голову к Смоуку:
— Ты серьезно? Мы едем забирать человека из тюрьмы, а ты берешь жратвы на взвод морпехов?
— И для моего маленького тощего племянника Карла, — невозмутимо добавил Смоук в микрофон, проигнорировав выпад, — парочку куриных крылышек с острым перцем. И еще яблочный пирожок. Для Рэй-Рэя. Если он останется жив к тому времени, как мы доедем.
Через пять минут Смоук уже выруливал обратно на трассу, держа в одной руке гигантский бумажный пакет, источавший пар и удушливый запах панировочных сухарей с глутаматом, а в другой — запотевший литровый стакан газировки.
— Угощайся, Карл, — великодушно бросил Смоук, уже заталкивая в рот добрую половину двойного бургера. Соус брызнул ему на подбородок, но Мелвин лишь довольно крякнул. — Еда — это то, что связывает нас с землей. Ты вот в Либерти-Сити что ел? Эти их тонкие треугольные куски пиццы, которые гнутся, как мокрая газета? Разве это пища для настоящего гангстера с западного побережья? Мужчине нужен вес, Карл! Масса! Когда ты тяжелый, пуле сложнее сбить тебя с ног!
— По-моему, когда ты тяжелый, в тебя просто сложнее промахнуться, Смоук, — вздохнул Си-Джей, беря из пакета горячее крылышко. Курица была острой и хрустящей, обжигала язык, и Карл против воли признал, что старый толстяк в чем-то был прав.
Окружная тюрьма Ред-Каунти пряталась в низине между холмами, затянутая мотками ржавой егозы и окруженная выцветшим серым забором из бетонных плит. Над серыми крышами бараков возвышались сторожевые вышки с тусклыми прожекторами, а воздух здесь казался холоднее, несмотря на полуденное пекло. Пахло сырым бетоном, дешевой хлоркой и безысходностью.
Смоук припарковал «Глендейл» на гравийной площадке перед тяжелыми металлическими воротами для выезда спецтранспорта. Заглушив двигатель, он аккуратно свернул промасленный пакет, вытер пальцы о штанину и шумно допил остатки содовой через трубочку, издав характерный хлюпающий звук.
— Ну вот мы и у врат Аида, Карл, — произнес Смоук, поправляя шляпу и глядя на колючую проволоку. — Место, где система пытается сломать дух черного человека, загнав его в клетку, словно дикого зверя. Но они забывают: железо ржавеет, бетон крошится, а братство Семей с Гроув-стрит вечно.
— Надеюсь, Рэй-Рэй не забыл про это братство, — сказал Си-Джей, выходя из машины.
Они подошли к калитке для посетителей. Ждать пришлось недолго. Ровно в четырнадцать ноль-ноль внутри пропускного пункта что-то тяжело щелкнуло, завыла сирена, и массивная железная створка с грохотом отъехала в сторону на роликах.
На бетонную дорожку шагнул человек.
Рэйвон Джонсон изменился. Он всегда был долговязым и сутулым, но тюрьма высушила его еще сильнее: ключицы выпирали из-под казенной серой футболки, как стропила старого сарая, а на бритой голове темнели свежие ссадины. В руках он сжимал стандартный прозрачный полиэтиленовый пакет с нехитрыми пожитками: старые кроссовки без шнурков, потрепанная записная книжка, пачка неоткрытых сигарет и дешевые пластиковые часы.
Он щурился от яркого дневного света, прикрывая глаза ладонью, и выглядел так, будто ожидал подвоха из-за каждого угла.
— Эй! Тюремная птица! — заорал Смоук, распахивая объятия шире капота своей машины. — Иди сюда, сынок! Воздух свободы сладок, как патока!
Рэй-Рэй вздрогнул, опустил руку и вгляделся в стоящих перед ним людей. На его исхудавшем, темном лице медленно, с трудом проступила широкая, щербатая улыбка, обнажившая золотую коронку на правом резце.
— Си-Джей? Смоук?! Мать вашу, вы реально приехали?!
— А ты думал, мы оставим тебя голосовать на трассе перед белыми копами из округа, парень? — Карл подошел и крепко хлопнул кузена по плечу, затем притянул к себе в коротком братском объятии. Кости у Рэй-Рэя были жесткими, плечи напряженными, как струны. — С возвращением, Рэй.
— Чувак… Карл… — голос Рэй-Рэя дрогнул. Он с шумом втянул носом воздух, пахнущий нагретой хвоей и выхлопами «Глендейла». — Я думал, ты до сих пор в Либерти торчишь. Свит писал, что ты вернулся, когда тетю Беверли… ну…
— Я дома, Рэй, — тихо оборвал его Карл. — Теперь все дома.
— Довольно соплей на казенном пороге! — вмешался Смоук, сгребая обоих парней своими ручищами и чуть не ломая Карлу ребра. — Охранники на вышках уже целятся в нас из своих карабинов, думая, что мы замышляем бунт. В машину, живо! У меня на заднем сиденье лежит остывающий яблочный пирожок, который ждет своего законного владельца!
Рэй-Рэй запрыгнул на задний диван «Глендейла» с такой поспешностью, словно за ним гнались тюремные овчарки. Он бросил свой мешок под ноги, схватил протянутый Смоуком пирожок и вгрызся в него прямо через бумагу, даже не обратив внимания на капающее повидло.
— Господи Иисусе… Сахар. Настоящий сахар, а не эта серая дрянь на сахарине… — простонал он с набитым ртом. — Вы не представляете, парни. Там, внутри… эти мексиканцы из Вагос держат всю кухню. Если ты не из их банды, тебе достаются только подгоревшие шкурки да вода из-под макарон.
Смоук завел мотор, сдал назад, вздымая гравий, и с пробуксовкой вылетел на асфальтовую дорогу, уводя машину прочь от тюремных стен.
— Вагос, говоришь? — переспросил Смоук, поглядывая в зеркало заднего вида. Его веселое выражение лица на секунду сменилось тяжелым, холодным прищуром. — Желторотые распустили перья не только на воле, но и на нарах. Ничего, Рэй. Ты вернулся на зеленую сторону улицы. В Гантоне порядок держат Семьи.
— Да какой там порядок, Смоук, — хмыкнул Рэй-Рэй, жадно облизывая пальцы. — До нас на зону доходили малявы. Говорят, Балласы подмяли под себя весь наркотрафик на Востоке, у них стволы из Либерти, а наши парни стреляют из ржавых револьверов и делят между собой пару кварталов. Свит все еще держится за свои принципы? Не пускает дурь на район?
В салоне повисла неловкая, вязкая тишина. Си-Джей покосился на Смоука. Тот сосредоточенно смотрел на дорогу, его пальцы чуть крепче сжались на руле.
— Свит — лидер, — ровно произнес Карл. — У него свои взгляды. И пока мы живы, банда держится вместе.
— Аминь, — глухо отозвался Смоук. — Чистый разум — чистое оружие. Но мир меняется, Си-Джей. Вода точит камень, а деньги… деньги меняют саму природу вещей. Ладно, хватит о грустном! Рэй-Рэй, на дне пакета осталась банка пива. Теплое, правда, как моча койота, но для первого дня на воле сойдет.
Рэй-Рэй полез под сиденье, нащупал жестяную банку и с громким щелчком сорвал чеку. Пена брызнула на дерматин, но никто даже не выругался. Первый глоток парень сделал с закрытыми глазами, запрокинув голову, и на его худой шее заходил кадык.
— Черт… Я дома. Я реально дома.
Они пересекли границу округа и выехали на длинную прямую дорогу, ведущую мимо промышленных окраин Лос-Сантоса — через склады Оушен-Докс к восточной части города.
Справа тянулись бесконечные заборы из металлической сетки, за которыми высились ржавые штабеля морских контейнеров. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над мегаполисом в грязновато-розовый цвет смога и пожаров.
Карл расслабился, опершись локтем на опущенное стекло и подставив лицо теплому ветру. Поездка казалась почти завершенной. Еще двадцать минут — и они будут на Гроув, где Свит уже наверняка выкатил на задний двор старый мангал, а Райдер раздобыл ящик дешевого солодового пойла «Старый Англичанин».
Но Лос-Сантос никогда не отпускал своих детей без драки.
— Карл, — негромко, совершенно другим тоном произнес Смоук. Вся его напускная шутовская вальяжность испарилась за доли секунды.
Си-Джей мгновенно подобрался:
— Что там?
— В зеркало глянь. Аккуратно.
Карл скосил глаза в боковое зеркало.
Позади них, метрах в пятидесяти, из-за поворота у элеватора вынырнул темно-фиолетовый «Тахома» — классический четырехдверный седан, который в этих краях безошибочно означал только одно. Машина шла на форсаже, приседая на задний мост. Тонированные в ноль стекла, сверкающие хромированные диски и две антенны на багажнике.
Фронт-Ярд Баллас.
— Твою мать, — выдохнул Рэй-Рэй, выглянув назад. Банка пива в его руке смялась с сухим треском. — Это по мою душу? Я на зоне никому дорогу не переходил, клянусь матерью!
— Это не по твою душу, Рэй, — сквозь зубы процедил Карл, нащупывая под сиденьем рукоять старого хромированного «Кольта» сорок пятого калибра. — Это по наши цвета. Они пасут дорогу от окружной тюрьмы. Знали, что сегодня кого-то из наших откидывают.
Фиолетовый седан резко перестроился, сокращая дистанцию. Переднее пассажирское стекло «Тахомы» поползло вниз, и наружу высунулся ствол пистолета-пулемета «Тек-9», обмотанный фиолетовой банданой.
— ДЕРЖИСЬ! — рявкнул Смоук.
Грузный «Глендейл» дернулся, когда Мелвин со всей дури вдавил педаль газа в пол. Старый карбюратор захлебнулся, чихнул, и машина с глухим ревом рванула вперед, выплевывая из выхлопной трубы клубы сизого дыма.
В ту же секунду сзади затрещали выстрелы.
Звук очередей «Тек-9» напоминал треск разрываемого плотного брезента: тра-та-та-та-та! Пули ударили по багажнику «Глендейла», выбивая искры из металла. Заднее стекло взорвалось миллионом мелких безопасных осколков, осыпав Рэй-Рэя колючим хрустальным дождем.
— А-а-а-а! Я только вышел! Я два часа на свободе, черт вас дери! — истошно заорал Рэй-Рэй, падая на пол между сиденьями и закрывая голову руками.
— Заткнись и найди что-нибудь тяжелое под сиденьем! — крикнул ему Карл, переваливаясь через спинку своего кресла и выбивая локтем остатки бокового стекла.
Ветер с ревом ворвался в салон, смешиваясь с запахом пороха и паленой резины. Карл высунулся по пояс наружу, уперся локтем в раму двери и прицелился. «Тахома» висела на хвосте, метрах в двадцати, настырно пытаясь пойти на таран правого борта. За рулем сидел парень в фиолетовой панаме, а из люка на крыше уже вылезал второй стрелок с помповым дробовиком.
Карл нажал на спуск: БАМ! БАМ! БАМ!
Тяжелые пули сорок пятого калибра оставили три рваные дыры в радиаторной решетке вражеской машины. Из-под капота «Тахомы» повалил белый пар, но седан не сбавил ход — водитель Балласов явно был накачан крэком под завязку и не чувствовал страха.
— Смоук, виляй! Он сейчас снесет нам задний мост! — заорал Карл, прячась обратно в салон, когда над его головой просвистел сноп картечи, срезавший обшивку крыши.
— Карл, сынок, если я буду вилять, я потеряю траекторию! — во всю глотку проревел Смоук.
В этот момент он был страшен и прекрасен одновременно. Его толстое лицо побагровело, жилы на шее вздулись, как канаты, а в левой руке, пока правая намертво держала руль, материализовался огромный помповый «Спас-12», который Смоук, судя по всему, держал зажатым между своим бедром и водительской дверью.
— Никто. Не смеет. Портить. Мой. Аппетит! — прорычал Мелвин.
Впереди показался железнодорожный переезд у въезда в Восточный Лос-Сантос. Шлагбаумы уже опускались, мигая красными огнями, а с юга, оглушительно гудя ревуном, несся тяжелый товарный состав с надписью «Brown Streak» на головном тепловозе.
— Смоук, тормози! Мы не проскочим! — закричал Си-Джей.
— В этой жизни, Карл, тормозят только слабаки и копы! — взревел Биг Смоук и выжал педаль в пол до упора.
«Глендейл» пробил тонкую пластиковую стрелу шлагбаума — обломки брызнули во все стороны. Машина подлетела на рельсах, взмыв в воздух на добрых полметра. Подвеска сжалась до упора, днище снопом искр черкануло по шпалам, зубы у всех троих клацнули так, что чуть не раскололись челюсти.
Гигантский стальной нос тепловоза пронесся буквально в двух футах за их задним бампером. Воздушная волна от поезда толкнула «Глендейл» в бок, едва не выбросив его в кювет, но Смоук вывернул руль с медвежьей силой, удержав занос.
А вот парням на «Тахоме» не повезло.
Ослепленный паром из пробитого радиатора водитель Балласов слишком поздно заметил надвигающуюся стену железа. На полном ходу фиолетовый седан врезался прямо под спаренные колесные тележки второго вагона. Раздался чудовищный, оглушительный скрежет сминаемого металла, взрыв бензобака, вспыхнувший оранжевым шаром, и остатки машины уволокло вдаль по путям в клубах черного дыма и искр.
Товарняк продолжал монотонно стучать колесами, отрезая преследователей от тех, кто остался по эту сторону переезда.
Смоук медленно сбросил скорость, свернул на тихую улочку между кирпичными складами и наконец заглушил двигатель.
Мотор издал последний хриплый вздох и затих. Радиатор «Глендейла» свистел, из пробитых покрышек медленно выходил воздух, а по крыше стекали остатки разбитого газировочного стакана.
В салоне стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, сиплым дыханием троих мужчин.
Первым зашевелился Рэй-Рэй. Он медленно поднял голову с пола, ощупал себя дрожащими руками, проверяя, на месте ли уши и пальцы, затем перевел безумный взгляд на простреленный потолок.
— Вы… вы совсем больные? — прошептал он срывающимся фальцетом. — Вы оба! Вы наглухо отбитые психи! Я полтора года мечтал о покое! О тишине! О том, как я лягу на диван и буду смотреть телевизор! А вы… вы чуть не размазали меня по товарному поезду в первый же гребаный час!
Карл опустил пистолет на колени, откинулся на спинку сиденья и вдруг тихо, хрипло рассмеялся. Смех поднимался из самой глубины груди, переходя в безудержный хохот.
— Добро пожаловать домой, Рэй-Рэй, — сквозь слезы выдавил Си-Джей. — Добро пожаловать в Лос-Сантос.
Смоук тяжело повернулся всем корпусом назад, посмотрел на испуганного до полусмерти кузена, затем снял шляпу, отер пот со лба и широко, белозубо улыбнулся:
— А ведь я говорил, Карл. Я говорил, что Господь хранит праведников и тех, кто щедро делится куриными крылышками с ближними своими. Если бы мы не заехали в «Клакин Белл», мы проехали бы переезд на пять минут раньше и разминулись бы с этим прекрасным товарняком. Еда спасла нам жизнь, сынок. Запомни этот урок.
Рэй-Рэй смотрел на них еще несколько секунд, хлопая глазами, а затем его лицо дрогнуло, и он тоже заржал — истерично, громко, колотя ладонью по остаткам сиденья.
Сумерки окончательно накрыли город, когда изувеченный «Глендейл», хромая на правое заднее колесо и волоча оторванный бампер, вполз в спасительный тупик Гроув-стрит.
Район жил своей вечерней жизнью. На углу у дома Райдера крутились малолетки в зеленых банданах, передавая друг другу скрученные косяки. У гаража Свита стояла его зеленая «Саванна» с открытым капотом. Сам Свит, в темной куртке и зеленой кепке козырьком назад, стоял рядом с банкой пива в руке, о чем-то споря с Райдером, который нервно жестикулировал, не вынимая изо рта дымящуюся самокрутку.
При виде разбитой машины Смоука оба замолчали и двинулись навстречу.
Дверь «Глендейла» открылась со звуком вскрываемой консервной банки. Сначала наружу выбрался Карл, затем Смоук, покряхтывая и держась за поясницу, и наконец с заднего сиденья осторожно ступил на родной асфальт Рэй-Рэй — весь в стеклянной крошке, в измятой серой футболке, но с гордо поднятой головой.
Свит замер на секунду, окинул взглядом изрешеченный пулями кузов машины, дымящийся капот и ухмыляющуюся физиономию кузена.
— Вы что, черт возьми, войну во Вьетнаме по дороге устроили? — покачал головой Свит, но в его глазах блеснуло тепло. Он шагнул вперед и крепко прижал к себе Рэй-Рэя, похлопав по впалой спине. — С возвращением на район, малый.
— Спасибо, Свит, — выдохнул Рэй. — Твои бойцы… они встречают с огоньком. Ничего не скажешь.
Райдер подошел ближе, прищурился сквозь темные очки, оглядел Смоука и выпустил струю едкого дыма прямо в небо:
— Эй, Смоук, жирдяй, ты опять подставил свою колымагу под пули Балласов? Готов поспорить, ты пытался прикрыть своим задом бензобак!
— Твой язык длиннее твоих мозгов, Райдер, — лениво огрызнулся Смоук, опираясь о капот. — Пока вы тут прохлаждались и дымили своей травой, мы вершили правосудие на рельсах. Мы вернули семье сына.
Из дома Джонсонов вышла Кэндл. Увидев Рэй-Рэя, она взвизгнула, бросила на крыльцо полотенце и побежала обнимать кузена, тут же начав отчитывать его за исхудавший вид и обещая сию же секунду заставить его съесть кастрюлю макарон с сыром.
Улица ожила. Парни с района начали подтягиваться к дому Джонсонов, хлопать Рэй-Рэя по плечам, передавать холодные бутылки, кто-то выкатил магнитофон, из которого полился густой, басовитый хип-хоп Западного побережья. Запах пороха окончательно растворился в запахе жареного мяса, марихуаны и летней ночи.
Карл стоял чуть в стороне, прислонившись к крылу разбитого «Глендейла», и наблюдал за семьей.
Рядом тяжело опустился на капот Биг Смоук. Он держал в руке свежую банку пива, задумчиво глядя туда, где над силуэтами пальм поднимались стеклянные башни даунтауна Лос-Сантоса, сверкающие миллионами холодных огней.
— Хороший был день, Си-Джей, — негромко произнес Смоук. В его голосе не было обычной показухи — только странная, глубокая усталость.
— Мы чуть не сдохли, Смоук.
— Но ведь не сдохли же, — Мелвин повернулся к Карлу и легко толкнул его плечом. — Мы здесь. На своей улице. Под своим небом. Семья снова в сборе. Пока мы держимся за этот асфальт, Карл, этот город принадлежит нам. Чего бы это ни стоило.
Карл посмотрел на Смоука — на его круглый, темный силуэт на фоне гаснущего неба, на его тяжелые руки, на спокойную, непостижимую улыбку под черными усами. В глубине души Карла кольнула странная, необъяснимая тревога, смутное предчувствие, словно за этой широкой спиной пряталась тень, которую он пока не мог разглядеть.
Но затем Рэй-Рэй крикнул с крыльца:
— Эй, Си-Джей! Смоук! Тащите свои задницы сюда, пока Райдер не выжрал все пиво!
Карл моргнул, прогоняя наваждение, и улыбнулся:
— Идем, Рэй. Береги крылышки.
Смоук довольно хмыкнул, тяжело поднялся с капота и побрел к крыльцу, покачиваясь на ходу, как сытый медведь. А над Гантоном опускалась теплая калифорнийская ночь — ночь, полная музыки, сирен и иллюзии того, что этот хрупкий мир на Гроув-стрит сможет продлиться вечно.
