Карл заметил его случайно — тощего парнишку лет пятнадцати, сидевшего на бордюре у пустыря в конце Гроув-стрит. Тот сидел, обхватив колени, и раскачивался взад-вперёд с той характерной, механической монотонностью, которую невозможно спутать ни с чем другим, если хоть раз видел её вблизи.
— Эй, — Карл присел рядом на корточки. — Ты чей будешь?
Парень поднял мутный, плохо фокусирующийся взгляд, попытался что-то ответить, но вместо слов вышло лишь невнятное бормотание.
Карл узнал его, несмотря на землистое, осунувшееся лицо. Малкольм. Сын миссис Дэвис, той самой, что жила через два дома от них и когда-то подкармливала их со Свитом печеньем, пока мать работала в две смены. Малкольму было от силы лет восемь, когда Карл уезжал из города.
— Пошли, — сказал он, поднимая парня под локоть. — Домой отведу.
Миссис Дэвис открыла дверь после третьего звонка, и Карл сразу понял по её лицу, что видит она эту картину далеко не впервые. Ни удивления, ни испуга — только глухая, застарелая усталость человека, давно переставшего надеяться.
— Занеси его в комнату, — сказала она тихо. — Вторая дверь слева.
Уложив парня на кровать, Карл вернулся в тесную прихожую, где хозяйка стояла, прислонившись к стене, сложив руки на груди.
— Давно это? — спросил он.
— Полгода. — Она произнесла это ровно, без выражения. — Сначала думала, с компанией плохой связался. Потом уже поняла.
— В полицию обращались?
Миссис Дэвис усмехнулась — коротко, невесело.
— Обращалась. Один раз даже приехали. Постояли, посмотрели, бумажку составили. И уехали. — Она посмотрела Карлу прямо в глаза. — Они тут прямо на углу торгуют, Карл. Средь бела дня. У школы, где твоя мать когда-то на собрания ходила.
Свит выслушал рассказ брата молча, не перебивая, и лишь под конец с силой опустил ладонь на кухонный стол так, что подпрыгнула посуда.
— Знаю я, — сказал он глухо. — Всё знаю. Вот уже месяца четыре как знаю.
— И что?
— А что я сделаю? — Свит поднялся, прошёлся по кухне, остановился у окна. — Их там человек пятнадцать. И это только те, кого я в лицо помню. За ними кто-то стоит, покрупнее. Я пытался выяснить — все молчат.
— Свит, — Карл тоже встал. — Малкольму пятнадцать лет. Пятнадцать.
— Думаешь, я не считал? — резко обернулся брат, и Карл увидел на его лице что-то, чего не видел давно: не злость, а самую настоящую беспомощность. — Я их всех считал, братишка. Одиннадцать пацанов с нашей улицы за эти полгода. Одиннадцать. Двое уже мертвы.
Он снова отвернулся к окну.
— И я не знаю, что с этим делать. Стрелять пойти? Так их место за неделю другие займут. Мы тут когда-то сами… — Свит осёкся, не договорив, но Карл прекрасно понял недосказанное.
Они оба помнили те годы. Помнили, за счёт чего поднимались их старшие, чем расплачивался район за короткие периоды относительного благополучия. Разница была лишь в масштабе и в том, что раньше это казалось чем-то далёким, не касающимся своих.
— Значит, будем думать, — сказал Карл. — Но сидеть сложа руки я не стану.
Начали они с того, что три вечера подряд просто наблюдали.
Сидели в машине через квартал от угла, куда стекались покупатели, и записывали — кто приходит, кто уходит, в какое время меняются люди на точке, откуда подвозят товар. Свит, поначалу скептически отнёсшийся к этой идее, к третьему вечеру заметно втянулся.
— Вон тот, в синей куртке, — кивнул он на худого мужчину, появившегося у точки около десяти вечера. — Третий раз за вечер приезжает. Забирает деньги.
— Значит, не мелкая сошка.
— Значит, за ним и надо идти.
Проследить за синей курткой оказалось несложно — тот особо не таился, явно уверенный в собственной безнаказанности. Маршрут привёл братьев к неприметному одноэтажному зданию на границе района, у той самой полосы заброшенных складов, где Карл неделей раньше закрашивал чужие метки.
— Автомастерская, — прочёл Свит вывеску. — Закрылась года два назад. А теперь, гляди-ка, свет горит.
— Сколько их там, как думаешь?
— Понятия не имею. Но соваться туда вдвоём — самоубийство.
Карл долго молчал, разглядывая освещённые окна.
— А если не соваться?
— В смысле?
— В смысле — не мы одни в этом районе живём. — Он повернулся к брату. — Свит, миссис Дэвис в полицию ходила. Одна. Её выслушали и забыли. А если не одна пойдёт?
Свит посмотрел на него как на сумасшедшего.
— Ты предлагаешь собрать людей и идти к копам? Сюда? После всего, что тут было?
— Я предлагаю собрать людей, — уточнил Карл. — А куда идти — решим потом.
Собрание получилось стихийным.
Свит обзвонил человек десять, те позвонили ещё кому-то, и к восьми вечера в общественном зале при церкви на Маркус-стрит набилось под сорок человек — в основном женщины, матери и бабушки, несколько стариков, пара мужчин средних лет. Молодёжи почти не было, и это молчаливо говорило само за себя.
Свит стоял перед ними, непривычно скованный, вертя в руках бейсболку.
— Вы все знаете, зачем мы тут, — начал он. — Наши дети гибнут. Не от пуль, а от той дряни, которую им продают на углу у школы. И я не буду врать: я знаю, кто продаёт. И я долго не знал, что с этим делать.
По залу прошёл негромкий гул.
— Свит, — поднялась пожилая женщина в первом ряду, — а твоя-то компания чем лучше? Вы годами тут стреляли друг в друга.
Карл напрягся, ожидая вспышки, — но брат ответил неожиданно спокойно.
— Ничем не лучше, миссис Уильямс. Вы правы. Мы много чего натворили в этом районе, и я не собираюсь притворяться, будто это не так. — Он помолчал. — Но того, что происходит сейчас, я на своей улице не допущу. Даже если для этого придётся просить помощи у вас.
Женщина медленно опустилась обратно на стул, не найдя, что возразить.
Дальше заговорили другие. Сначала неохотно, обрывками, потом всё смелее — оказалось, что почти у каждого нашлось что рассказать. Кто видел, кто слышал, у кого племянник, у кого внук. Одна женщина работала уборщицей в той самой заброшенной мастерской до её закрытия и знала расположение помещений. Другая держала магазинчик напротив и записывала номера машин, регулярно подъезжавших к точке, — просто на всякий случай, для себя.
К концу вечера на столе перед Свитом лежала стопка исписанных листов: даты, номера, описания, имена.
— И что теперь со всем этим делать? — спросил кто-то из зала.
— Отнести туда, где это не положат под сукно, — сказал Карл.
Он рассказал о журналистке, с которой познакомился через Тито из закусочной, — та писала для небольшой городской газеты и уже год пыталась раскопать материал о том, кто крышует торговлю в южных районах, но никак не могла собрать доказательную базу.
— Одна жалоба — это бумажка, — объяснил Карл. — Сорок свидетельств, номера машин, адреса — это уже история, которую придётся объяснять публично. А когда в газете напечатают — тем, кто этих ребят покрывает, станет очень неудобно.
Свит слушал, и на его лице медленно проступало понимание.
— Ты хочешь, чтобы им стало невыгодно, — произнёс он.
— Именно.
Следующие две недели прошли в работе, какой ни один из братьев прежде не занимался.
Карл сводил собранные свидетельства в единый документ, перепроверяя даты и сверяя показания. Свит, используя старые связи, выяснял, кому принадлежит закрытая мастерская и через какие руки проходила аренда. Несколько женщин из общины по очереди дежурили у окон, фиксируя время приезда машин.
Журналистка, изучив первую партию материалов, перезвонила через день с плохо скрываемым волнением в голосе.
— Мистер Джонсон, вы понимаете, что у вас тут? Один из номеров зарегистрирован на компанию, которая в прошлом году получала городской контракт.
Ответный удар не заставил себя ждать.
Сначала кто-то разбил витрину магазинчика той самой женщины, что записывала номера. Потом в дверь миссис Дэвис ночью постучали и, когда она не открыла, оставили на крыльце разбитую бутылку.
Свит собрал людей повторно — и в этот раз в зале стояла куда более напряжённая тишина.
— Они пугают, — сказал он прямо. — И будут пугать дальше. Потому что нас стало слишком много, чтобы просто разобраться с кем-то одним. Кто хочет выйти — выходите сейчас, никто слова не скажет.
Никто не встал.
— Тогда слушайте, — продолжил Свит. — С этого дня никто не ходит один. Вечером — только по двое-трое. У кого есть телефон, записывайте номера друг друга. Если кто-то видит чужую машину у своего дома — звонит всем, кому успеет.
— А если придут ночью? — спросил кто-то.
— Тогда мы придём тоже, — коротко ответил он.
Материал вышел в газете через двенадцать дней — на разворот, с фотографиями, с номерами машин, с прямыми цитатами жителей района, согласившихся говорить под своими именами.
Ещё через неделю в мастерскую приехали с обыском — уже не патрульные, а городское управление, после того как историю перепечатали два более крупных издания и в мэрию посыпались вопросы, на которые стало крайне неудобно не отвечать.
Точку на углу свернули за сутки.
— Вернутся, — сказал Свит, когда они с братом стояли у опустевшего угла, где ещё неделю назад с утра до ночи толклись люди. — Не эти, так другие.
— Наверное, — согласился Карл.
— Тогда зачем всё это было?
Карл кивнул в сторону улицы. У магазина, витрину которого недавно вставили заново, стояли несколько женщин — разговаривали о чём-то своём, смеялись. У подъезда напротив сидел старик с газетой. Мимо проехал велосипед.
— Затем, — сказал он. — Полгода сюда после восьми вечера никто не выходил.
Свит долго молчал, глядя на ту же картину.
— Знаешь, — произнёс он наконец, — я всю жизнь думал, что район защищают те, у кого больше стволов. А оказалось — те, кто не боится выйти из дома и назвать своё имя вслух.
Малкольма определили в реабилитационный центр на другом конце города — миссис Дэвис еле наскребла на первый месяц, остальное собрали всем миром, по несколько долларов с человека. Карл возил её туда каждое воскресенье, пока парень не окреп настолько, чтобы говорить связно.
В одно из последних воскресений, уже на исходе весны, Малкольм, провожая их до машины, вдруг остановился.
— Мистер Джонсон, — сказал он, с трудом подбирая слова. — Я хотел… там, в центре, есть занятия. Для тех, кто помладше. Рассказывать, как это начинается. — Он опустил взгляд. — Я подумал, может, я бы мог. Потом. Когда выйду.
Карл посмотрел на парня — на всё ещё худого, ещё не окрепшего, но уже совершенно иного, чем тот, кого он полгода назад поднял с бордюра на пустыре.
— Сможешь, — сказал он. — Приходи, когда будешь готов. У нас и помещение найдётся.
Обратно ехали молча. Миссис Дэвис смотрела в окно, и по её лицу время от времени пробегало что-то, чего Карл не видел у неё за всё время знакомства, — нечто похожее на надежду.
У дома на Гроув-стрит их встретил Свит, сидевший на крыльце с двумя банками холодной содовой.
— Ну как он? — спросил он, протягивая одну брату.
— Говорит, хочет с малолетками работать. Рассказывать им, чем это заканчивается.
Свит присвистнул.
— А ты что сказал?
— Сказал, что помещение найдём.
Старший брат отхлебнул из банки, задумчиво разглядывая улицу, освещённую вечерним солнцем.
— Найдём, — согласился он. — Склады те заброшенные, у восточной границы — я тут узнавал, город их всё равно сносить собрался. Может, успеем перехватить.
— Ты серьёзно?
— А что? — Свит пожал плечами с деланой небрежностью, за которой Карл безошибочно угадал давно и тщательно обдуманный план. — Одно здание под мастерскую, второе — под что-нибудь для пацанов. Место есть, люди есть. Осталось только всех уговорить.
Карл усмехнулся, откидываясь на ступеньку крыльца.
— После того, что мы за этот месяц провернули, уговорить будет несложно.
Они сидели так до темноты, и Карл поймал себя на мысли, что за все пять лет отсутствия ни разу не чувствовал того, что чувствовал сейчас, — не облегчения от завершённого дела, а чего-то куда более странного и непривычного.
Ощущения, что у этого места, впервые за долгие годы, наконец появилось будущее.
