Сладкое мясо Кошмарная страшилка на ночь для взрослых
Лето в тот год выдалось душным, липким, пропитанным запахом разогретой хвои и застоявшейся речной воды. Пашка говорил, что такой жары не помнит даже его дед, а дед у него был из тех, кто любил приврать про времена, когда зимой снегом заваливало по самые трубы, а летом трескалась земля. Мы с Антоном только отмахивались. Нам было по девятнадцать, мы чувствовали себя бессмертными, и единственное, что нас волновало в этом пекле, — как бы дотянуть до вечера, когда можно будет выбраться на озеро или просто лежать на крыльце и смотреть, как над лесом поднимается огромная, мутно-жёлтая луна.
Мы снимали старую дачу на опушке — покосившийся сруб с прохудившейся крышей, дощатым сортиром в зарослях малины и колодцем, из которого вода шла ледяная, с болотным привкусом. Добираться сюда было неудобно: сначала электричка, потом тряский автобус, а дальше четыре километра пешком через лес. Но именно за это мы её и любили. За то, что здесь не ловил телефон, за то, что по ночам вокруг не было ни одного фонаря, за то, что лес подступал к самому забору — густой, старый, с неприятными, бугристыми корнями, которые выползали на тропинку, как вены на руках у старика.
В тот вечер мы впервые поссорились. Точнее, поссорились Антон с Пашкой, а я оказался между ними, как обычно. Антон привёз из города дешёвого портвейна, который на жаре превратился в тёплую, терпкую дрянь, и требовал, чтобы мы пили за его новую, очередную «серьёзную» девушку. Пашка, который после истории с Леной из параллельного потока стал мрачным и желчным, сказал что-то резкое про то, что Антон меняет своих «серьёзных» девушек чаще, чем носки. Слово за слово — и вот уже Антон хлопнул дверью, а Пашка сидел на ступеньках и молча курил, глядя на лес.
— Пойду пройдусь, — сказал он, не оборачиваясь.
— Куда? Уже темнеет.
— До старой вырубки. Не хочу его видеть.
Я хотел пойти с ним, но он отмахнулся. Пашка вообще был из тех, кто в минуты злости предпочитает одиночество. Я остался на крыльце, чувствуя, как воздух вокруг сгущается, становится тяжёлым, как перед грозой. Солнце уже село, но жара не спадала. Над лесом висела луна — полная, налитая каким-то нездоровым, мутным светом. Я смотрел на неё и думал, что в этом свете даже знакомые очертания деревьев становятся чужими.
Антон уснул быстро. Портвейн сделал своё дело. Я лежал в темноте на продавленном диване и слушал, как за окном стрекочут цикады. Их стрекот был таким плотным, что казался почти осязаемым. В какой-то момент я понял, что не слышу больше ничего, кроме этого однообразного звона, и что Пашки всё ещё нет. Прошло уже часа полтора.
Я встал, накинул куртку, хотя на улице было душно, и вышел на крыльцо. Луна стояла высоко, заливая двор мертвенным, серебристым светом. Тени от старой яблони лежали на земле, как чёрные растопыренные пальцы. Где-то в глубине леса ухнула сова. А потом я услышал шаги.
Пашка вышел из-за поворота тропинки медленно, как-то странно переставляя ноги. Сначала я обрадовался, но радость схлынула почти сразу. Он шёл не так, как ходит живой человек. Словно каждое движение давалось ему с трудом. Одежда на нём была грязная, будто он пробирался не по тропинке, а через бурелом. Лицо в лунном свете казалось белым и пустым.
— Паш? — позвал я.
Он остановился и поднял голову. Глаза у него были широко открыты, но смотрели сквозь меня.
— Что случилось?
Он открыл рот, но не издал ни звука. Потом сглотнул, и я увидел, как дёрнулся его кадык.
— Я видел его, — прошептал он.
— Кого?
— Карлика. Грязного. В лесу.
Он говорил тихо, почти без интонации, как во сне. Я подошёл ближе, взял его за плечо — оно было ледяным, несмотря на жару. От него пахло потом и ещё чем-то, что я не сразу распознал. Это был тот самый вонючий запах, о котором он мне потом рассказывал. Сладковатый, приторный, как будто рядом гнило что-то большое, обвязанное лентами из падали.
— Ты пьян? — спросил я, хотя знал, что Пашка не пил.
— Он смотрел на меня. Из кустов. Маленький, грязный, с огромной головой. И улыбался.
— Ты просто испугался в темноте. Пойдём в дом.
— Он шёл за мной, — сказал Пашка тихо. — Я слышал, как он дышит. У него дыхание как у больной собаки. И запах. Ты чувствуешь?
Я принюхался. Кроме обычных лесных запахов — хвои, сырой земли, нагретой за день коры — ничего не было. Но когда мы уже поднимались на крыльцо, мне показалось, что я уловил на мгновение что-то сладковатое, идущее со стороны старой яблони. Я обернулся, но там никого не было. Только тени.
Утром всё казалось дурным сном. Пашка спал до полудня, а когда проснулся, был хмурым и неразговорчивым. Антон дулся и слонялся по участку с видом оскорблённого достоинства. Я попытался рассказать ему про ночной бред Пашки, но он только хмыкнул:
— Псих. Вчера он мне чуть лицо не разбил, а теперь у него карлики в лесу.
К обеду Пашка немного ожил. Мы позавтракали, а точнее — пообедали яичницей и вчерашним хлебом, и он сказал, что ему просто померещилось. Мол, была тёмная ночь, луна светила странно, а он и так вымотался. Я хотел ему верить. Очень хотел. Но я видел его глаза в лунном свете. Так не выглядит человек, которому что-то померещилось.
День прошёл вяло. Мы сходили на озеро, искупались, лежали на горячем песке, но разговор не клеился. Пашка молчал, Антон злился, что мы «испортили ему настроение». Воздух вокруг был плотный, как кисель. Даже вода казалась тёплой, как суп. К вечеру стало только хуже: небо затянуло низкими облаками, но дождя не было. Дышать стало трудно. Лес за забором стоял тихо, ни одна ветка не шевелилась, и от этой тишины было не по себе.
— Не хочу сегодня ночевать здесь, — вдруг сказал Пашка.
— А что, поедешь домой? — ухмыльнулся Антон. — Иди, я тебя не держу.
— Дело не в тебе. Просто…
Он не договорил. Посмотрел на лес, на тёмный провал между стволами, который даже днём выглядел как вход в какое-то другое место, и замолчал.
— Ночью будет полнолуние, — сказал он наконец. — Я проверял календарь. Сегодня.
— И что? Волком обернёшься? — Антон рассмеялся, но как-то слишком громко, слишком нарочито.
— Не знаю. Но я не хочу, чтобы снова стемнело.
Я не воспринял его слова всерьёз. Тогда я ещё не знал, что полнолуние имеет значение. Что именно в такие ночи лес за старым забором становится проницаемым, как гнилая ткань, и то, что живёт между стволами, может пройти на нашу сторону.
Темнело в тот вечер быстро. Облака слились в сплошную серую пелену, но луна всё равно проглядывала сквозь них, размытая, огромная, как подгнивший фонарь. Пашка ходил по дому, зажигая все свечи, которые у нас были. Антон молчал, пил чай и листал какую-то старую книгу, найденную на чердаке. Я сидел на диване и смотрел в окно.
Первым я почувствовал запах. Он пришёл в открытую форточку, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом. Сладковатый, удушливый, с явной примесью гнили. Он был не резким, но от него немедленно затошнило, а в горле встал тёплый комок. Пашка замер посреди комнаты с зажигалкой в руке.
— Чувствуешь? — спросил он, и голос его сорвался.
Я кивнул. Антон поднял голову, принюхался, и его лицо изменилось. Усмешка слезла с него, как будто её кто-то стёр.
— Что это? — спросил он.
— Это запах из леса, — тихо сказал Пашка. — Тот самый. Я его вчера чувствовал.
— Ты говорил про карлика, — я старался говорить спокойно, но язык не слушался. — Просто бомж какой-нибудь в лесу. Или животное сдохло.
— Животное так не пахнет, — отрезал Пашка.
Он был прав. Запах был особенным. В нём было что-то липкое, антропоморфное, как будто он принадлежал существу, которое давно не было ни человеком, ни зверем. Я закрыл форточку, но стало только хуже: теперь вонь копилась внутри, обволакивала стены, пропитывала одежду.
— Нужно уходить, — сказал Пашка.
— Куда? До станции ночью через лес? Ты с ума сошёл, — Антон, как ни странно, первым встал на мою сторону. — Утром уедем. Сейчас никто никуда не пойдёт.
В этот момент в стену постучали.
Не в дверь, не в окно. В бревенчатую стену дома, снаружи, и стук этот был низкий, глухой, на уровне примерно метра от земли. Может, чуть выше. Будто кто-то маленький, прижав кулак или что-то твёрдое, ударил в дерево раз, потом пауза, потом ещё раз.
Мы замерли.
— Это ты слышал? — прошептал Антон, глядя на меня.
Я кивнул, не отрывая взгляда от стены. Стук повторился — теперь ближе к окну. Три удара, размеренных, как сердцебиение. Потом звук, от которого у меня волосы встали дыбом: по дереву снаружи что-то провели ногтями, медленно, с усилием, и звук этот был похож на скрип несмазанной двери.
— Это он, — прошептал Пашка. — Грязный карлик.
— Заткнись! — рявкнул Антон, но сам был бледнее мела.
Стук прекратился. Тишина навалилась на нас, плотная, как вода. Даже цикады смолкли. Единственное, что я слышал, — стук собственной крови в ушах и тихое, загнанное дыхание.
А потом за окном мелькнуло лицо.
Оно появилось на секунду, не больше — маленькое, сморщенное, с тёмными провалами глаз и ртом, который, как мне показалось, был слишком широким для такого лица. Оно прижималось к стеклу и исчезло, как будто его отдернули. И в ту же секунду запах усилился, стал невыносимым, и я, не выдержав, согнулся пополам, и меня вывернуло прямо на пол.
Дальше всё происходило стремительно. Антон метнулся к двери, крикнув что-то вроде «хватит играть в придурков», и распахнул её. На порог хлынул ночной воздух, а с ним — мощная волна вони, такой концентрированной, будто мы стояли внутри чьей-то гниющей пасти. В лунном свете, пробивавшемся сквозь облака, я увидел двор, пустой и неподвижный, как декорация.
— Никого, — Антон повернулся к нам. — Вы видели…
В этот момент из-за угла дома высунулась рука.
Не человеческая. Короткая, толстая, с пальцами-обрубками, покрытыми грязью и чем-то чёрным. Она ухватилась за угол сруба, и я увидел, как из-за него выглядывает маленькая фигура, не выше метра. Она была одета в лохмотья, висевшие на ней, как на сломанной кукле. Голова непропорционально большая, лысая, с редкими седыми пучками волос. Лицо было старое, как кора, но рот — молодой, влажный, улыбающийся. И эта улыбка не имела ничего общего с человеческой. Она была шире, чем улыбка человека, и в ней было слишком много мелких, заострённых зубов.
— Оно не уйдёт, — проговорил Пашка одними губами. — Оно пришло за нами.
Антон не успел ничего ответить. Тварь прыгнула.
Она двигалась на удивление быстро, низко к земле, как паук или жаба. Антон отшатнулся, попытался захлопнуть дверь, но рука-обрубок уже поднялась, и я увидел, что в ней было зажато что-то длинное — я не разглядел, палка, кость или, может быть, старый зазубренный нож. Оно ударило, но попало в косяк. Дерево треснуло, полетели щепки.
А потом Пашка сделал то, чего я не ожидал. Он схватил со стола керосиновую лампу — тяжёлую, чугунную — и швырнул её в тварь. Лампа ударила карлика в грудь, он пошатнулся, издал звук. Этот звук я буду помнить до конца жизни. Он был похож на смех ребёнка и визг свиньи одновременно. Тонкий, пронзительный, чужой.
— Бежим! — крикнул Пашка.
Мы бежали не к лесу, нет. Через задний двор, через огород, к старой калитке, ведущей на тропинку к озеру. В этой части дачи не было забора, только колючая проволока, натянутая между столбами, и мы продирались сквозь неё, рвя руки и одежду. Позади я слышал топот — быстрый, дробный, как будто по сухой земле стучало множество маленьких ладоней.
Мы мчались через лес, не разбирая дороги. Луна то выныривала из-за облаков, то пряталась, и лес в её свете выглядел как гигантское переплетение чёрных вен. Ветки хлестали по лицам, корни хватали за ноги, но мы не останавливались. Где-то позади слышался плеск — мы выбежали к ручью, перешли его вброд, и ледяная вода на мгновение обожгла даже сильнее страха.
Мы остановились на берегу, задыхаясь. Антон упал на колени, его рвало. Пашка стоял согнувшись, упираясь руками в колени. Я оглядывался по сторонам, пытаясь различить хоть что-то в темноте.
— Где оно? — просипел я.
— Не знаю. Вроде отстало, — Пашка вытер лицо рукавом.
В этот момент из-за деревьев раздался звук. Не топот, не шаги. Голос. Тихий, будто шёпот, но разносящийся в ночном воздухе так, словно кто-то говорил прямо мне в ухо:
— Мясо… Сладкое мясо…
Слово «мясо» прозвучало в этом шёпоте как-то особенно. В нём было нечто интимное, гастрономическое. И в ту же секунду я почувствовал, как вонючий запах снова окутал нас — теперь он шёл не с одной стороны, а отовсюду, как будто лес сам источал его из каждой поры.
— Он зовёт нас «сладкое мясо», — голос Пашки дрожал. — Мы для него — еда.
Мы побежали снова. На этот раз мы старались держаться вместе, но лес путал, менял направление, и в какой-то момент я понял, что тропа, по которой мы бежим, не похожа ни на одну из знакомых. Вокруг стояли деревья, которых я раньше не видел, — чёрные, скрученные, с неживыми, сухими стволами. Мы заблудились. Мы бежали не к станции, не к озеру — мы бежали вглубь, в самую чащу.
Наступил рассвет. Медленно, неохотно пробился сквозь облака серый, больной свет. Лес вокруг был чужой. Мы стояли на небольшой поляне, все трое, грязные, изодранные, обессиленные. Ни тропинок, ни ориентиров. Просто старый лес, тихий и враждебный.
— Нужно идти на восток, — сказал Антон. — Солнце встаёт на востоке.
— Оно сегодня с трудом встало, — ответил Пашка. — Я даже не понял, где оно.
Мы пошли наугад, держась за руки, как дети. Лес молчал. Ни птиц, ни насекомых. Только наше дыхание и хруст сучьев под ногами. Запах исчез, и в этом, как ни странно, было что-то ещё более страшное: тварь не преследовала нас. Она ждала. Или — что хуже — шла рядом.
Мы нашли вырубку к полудню. Это была та самая старая вырубка, о которой говорил Пашка в тот вечер. Огромный пустырь, усеянный гнилыми пнями и высокой, жухлой травой. С одной стороны к нему примыкала грунтовая дорога, та самая, что ведёт от станции к дачам. Увидев её, мы чуть не заплакали от облегчения.
Но на середине пустыря стояло что-то.
Сначала я принял это за мешок с мусором или старую корягу. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становились очертания. Это был не мешок. Это была фигура, сидящая на корточках, маленькая, сгорбленная, с огромной лысой головой. Она сидела спиной к нам, неподвижная, как изваяние, и что-то делала руками.
Мы остановились.
— Оно нас ждёт, — прошептал Пашка.
— Может, пройдём стороной? — предложил я.
— Оно знает, что мы здесь. Оно не нападёт днём. Днём оно другое.
И Пашка пошёл вперёд. Я не знаю, откуда у него взялась эта уверенность. Может, из кошмара, который он видел тогда ночью, а может, из того, что он услышал в шёпоте этой твари. Я пошёл за ним. Антон — тоже, прижимаясь к нам, как побитая собака.
По мере приближения запах вернулся. Не такой сильный, как ночью, но всё же ощутимый. Гнилостный, с той же приторной сладостью. Тварь сидела к нам спиной, и я видел, что её руки по локоть в чём-то тёмном. Когда мы подошли метров на пять, она заговорила.
Я не знаю, был ли это голос. Скорее, что-то между голосом и скрежетом жести. Но слова были понятны.
— Пришли, — она не оборачивалась. — Мясо само пришло.
— Чего ты хочешь? — спросил Пашка, и голос его был твёрже, чем я ожидал.
Тварь медленно, неестественно вывернув голову, посмотрела на нас через плечо. В её лице не было ни злобы, ни ненависти. Только голод. Древний, спокойный, бесконечный голод.
— Той ночью я был голоден, — проскрипела она. — Я взял бы одного. Ты бежал хорошо. Мясо бежало хорошо. Но теперь вас трое. Сладкое мясо. Молодое. Сочное.
— Убирайся, — процедил Антон, но тварь только улыбнулась.
— Лес отпустит вас, если я не захочу, — сказала она. — А я захочу. У меня много голода. Вы будете ходить по лесу, и лес будет менять тропы. Вы будете бегать, и ваши ноги будут вязнуть в земле. Вы будете кричать, и ваш крик никто не услышит.
Она снова отвернулась и вернулась к своему занятию. Теперь я увидел, что она делает. Она выкорчёвывала из земли корень и ела его, отрывая небольшие куски и отправляя в рот. Земля вокруг была перерыта, как на кабаньей лёжке.
— Но есть условие, — проскрипела она с полным ртом.
Пашка сделал шаг вперёд.
— Какое?
— Один останется. Двое уйдут.
В наступившей тишине я услышал, как у меня стучат зубы.
— Я не ем каждый день, — продолжила тварь. — Иногда еды мало. Сейчас голод силён. Один. Сладкое мясо. Я не буду преследовать остальных. До следующего полнолуния.
— Это бред, — выдохнул Антон. — Мы не будем с тобой торговаться.
Тварь не ответила. Она продолжала жевать корни. И мы стояли перед ней, грязные, измотанные, а вокруг простирался лес.
