Долина встретила меня хриплым посвистом ветра, тусклой жёлтой травой и чёрными провалами окон на старой фабрике. Пахло ржавчиной и сырым железом, будто целое лето пролежало под проливным дождём и только сегодня поднялось на четвереньки. На востоке висел неяркий рассвет, редкий, как приличный фильтр в противогазе. Я снял перчатку, потрогал кожаную лямку рюкзака, проверил карабины на грудной развеске и подумал коротко: раз сюда пришёл, назад не поверну.
Меня звали Север. Не по характеру. Просто однажды заблудился среди белых осенних туманов, а когда вылез, стал уже не тем. С тех пор имя прилипло, как семечка к губе. Я шёл в низину, где когда-то работал тракторный цех. Тут держались нейтралы, пару раз терпели наёмников, пару раз — бандитов. Зимой ходили слухи, что «Свобода» собирается вернуть себе позиции, но к межсезонью всё поостыло, как кулеш в холодной миске.
Первым местом, куда я заглянул, был полуразрушенный амбар на окраине. Внутри воняла мышами и мокрой тряпкой. В углу кто-то устроил лежанку из старых шин, рядом с ней полыхнул короткий светляк аномалии, беззвучно, как взгляд. Я достал болт, кинул вперёд. Воздух отреагировал угрюмой вибрацией. На этом месте лучше не задерживаться. Подходящей крыши не осталось, зато за амбаром виднелся грузовик с кабиной, в которую можно было пролезть и переждать, если опять накроет выбросом. В долине выбросы случались без расписания, словно вспышки чьего-то упрямства.
Я шёл дальше по пустому проспекту, где обочину захватывал изломанный асфальт. Слева дымилась болотина, из неё иногда выскакивали чёрные птицы и сразу оборачивались тёмными клочками. Они не улетали высоко, и это было к лучшему. Вдалеке, на краю бетонной стены, маячила фигура. Подошёл ближе: ствол не успела поднять, потому что фигурой оказался манекен в глиняной корке. Его создала старая воронка, затянула одежду, скрутила ремни, выжала соки. Я снял глазами ножны на поясе манекена: пусто. Здесь уже был кто-то ловкий и осторожный.
В Тёмную долину я пришёл не за романтикой и не за дешёвыми артефактами. К полудню у меня была встреча. Её назначил Левша, старый знакомый, у которого в глазах жил постоянный вопрос. По слухам, Левша вытащил из-под стены лабораторный переносной сейф. Внутри оказался не гвоздик, не рецептурник и не карта троп, хотя все надеялись именно на тропы. Там лежали два тонких пакета с записями, распечатанными на серой бумаге, и небольшой блок, похожий на детский магнитофон. Алчная доля побудила Левшу позвать меня. Он был из тех, кто никогда не делает ставку на одного. И он же шепнул мне в последний раз в Лиманске: «В долине назревает нечто, Север. Не как обычно, а как будто кто-то переставил мебель в большой комнате».
Я дошёл до высокого забора базы у бывшего вагонного парка. На воротах болтался колокол из тормозного диска. Рядом сидел стрелок с рубленым лицом. Его звали Вяз, он кивнул: «Левша в мастерской. Не шуми». Мы с Вязом виделись дважды, ни у него, ни у меня не было причин друг другу доверять, но в долине есть правило: вошёл под крышу, веди себя прилично. Я прошёл внутрь. В глубине тихо пахнула варёная пшёнка, кто-то хлопнул по крышке кастрюли, кто-то поскреб ножом по разделочной доске. Эти звуки для сталкера — как голос друга в шепоте ветра.
Мастерская Левши
Левша ковырялся над старым измерителем с выщербленной шкалой. Его мизинец привычно держал болтик, будто это сигарета. Я постучал костяшками по косяку. Он поднял глаза: «Пришёл». Этого достаточно. Мы не обнимались. В Зоне главным бывает слово, иногда взгляд, иногда своевременный уход.
Он разложил передо мной три предмета: блок серого пластика с тёмным глазком, две тонкие распечатки и небольшой металлический квадрат с прорезью, похожей на ротовую щёлку. «Вот», сказал он. «Это из подбетонного пространства, метрах в тридцати от электрорубильной. Там сейчас электрические змеи, но это я смогу утихомирить. Главное — понимаешь смысл?» Я не стал кивать. «Где ты нашёл это?» Он хмыкнул: «Где все берут свою дурь. На складе, где всё давно сгнило. Но вот это, видишь, не сгнило. Запускали наёмники, только они потом резко передумали и ушли. Или их унесло, не знаю. Я не лез выяснять».
Мы листали распечатки. Текст был сухой, пропитанный ядовитой технической логикой. Речь шла о переносе сигналов, о завершающей стадии какого-то полевого эксперимента, о спектрах, которые наблюдаются после тихих импульсов. Внизу шёл повторяющийся гриф, не из валидных подписей, а из цифрового шума. «Ты хочешь это продать», сказал я. «Нет», ответил он спокойно. «Я хочу это пережить». Он перевёл взгляд на L-образный болт, которым пристукнул лист. «У нас тут сегодня гости. Они давно шевелятся. Неделю назад нашли меня в Гаражах, попросили провести. Я отказался. С тех пор ловлю фоновые следы. То есть не мои. Их».
В это время в мастерскую заглянула девчонка, та, что варила пшёнку. Её звали Слива. Она коротко кивнула Левше и мне, затем сказала негромко: «Снаружи тише. Идти можно, если соберётесь». Никто не суетился. У нас было время допить воду и убрать бумаги. Левша спрятал блок в внутренний карман свитера. «Если кто будет меня резать, пусть сначала карман порвёт», сказал он без улыбки.
Мы вышли к двору. Вяз стоял на бревне, наблюдал степенно. Он кивнул мне и сказал: «Вчера видели группу от восточных камышей. Пятеро. Отработали осторожно. По ночи слышал тихий корректорный стук. Сегодня из стаи собак ушло двое. Это не просто так». Такие фразы переводились на сталкерский быстро: в долине чужаки, обученные, с дисциплиной. Намечается неприятный разговор. Если у разноголосого базара есть решительная бабка, она придёт сегодня вечером.
Мы с Левшой вышли через боковую калитку и двинулись по тропе вдоль бетонного забора. Болты у меня кончались, и я экономил, бросал редко, только когда щёлкал в Гейгере звук, похожий на стук ногтя по стеклу. Под ногами трескал мусор. Я шёл первым, не потому, что считал себя неуязвимым, а потому, что доверять надо кому-то одному, иначе все встанут посреди пятна и начнут махать руками. Левша шёл в шаге, шаг ровный, дыхание глубокое.
Над прудом поднялся туман. Он лежал пластами, как слоёная пахлава, и в какие-то моменты хотелось взять нож и отрезать от него крошку, чтобы приложить к шее. Я знал, что это плохая мысль. Туман здесь умеет влезать под веко и вытворять там своё. Поэтому мы шли молча. Лишь у старого трактора Левша остановился, снял перчатку и потрогал пальцем рычаг, железо холодило. «Север», сказал он, «если начнётся, не смотри им в лицо». Я кивнул, хотя не имел ни малейшей охоты встречаться глазами с кем бы то ни было.
Первый знак
Первое, что нас насторожило, — пустая банка из-под консервов под ногами. Не банка сама по себе, такого добра полно, а то, что она лежала донышком вверх и подавала слабый глухой звук при касании. Это значило: проверяли, оставляли метку, вернутся. В кустах нашлась еле заметная полоса, как будто тяжёлый мешок волокли, боясь поднять. Мы замерли. Я присел, раздвинул ветки. Слева за кустарником уходила тропа к серым ангарам. Справа — к складам, где когда-то звенели цепи. Я показал на ангары. Левша чуть заметно кивнул.
Мы оказались у подбитого автопогрузчика, у которого к зубьям прилипла ржавая цепь. Возле него была яма, недавно вырытая. Из ямы торчала синяя бечёвка, свитая в кольцо. Я тронул её ботинком. Воздух рядом дрогнул, съёжился. «Чужие умницы», сказал я и убрал ногу. Крючок над ямой был вросший, так что ловушка открывалась только на лёгкое касание, а дальше происходило нехорошее. Мы обошли тем местом и выскочили к задней стене ангара. Здесь темнел проём без дверей. Мы вошли внутрь, ощупывая шагами пол. На бетоне валялись картон, мокрый кирпич, старая трухлявая доска.
Внутри пахло пылью и крысиным помётом. Кто-то недавно грел консервы. На гвозде качалась кружка, слегка касаясь стены. Я остановил её пальцами и сказал тихо: «Их трое или четверо. Один носит перчатки без пальцев, потому что здесь крошки сала на рёбрах». Левша ответил так же тихо: «Они не здесь». Я еще чувствовал в воздухе быструю поспешность. Кто-то вытянул из кармана крошку сахара, но не успел доесть. Ушли минут десять назад.
Мы выскочили обратно. На крыше над проёмом кто-то прятался, но этот кто-то не учёл ветра. Запах резины, чуть сладкий, протащил меня взглядом наверх. Я достал из-за плеча короткий ствол, удивил тишину шепотом затвора и сказал почти невслух: «Сейчас вылазишь, показываешь руки, садишься на край». С другого края крыши скатилась щепка. Тот, кто лежал, повернул голову. Я увидел серые глаза и тонкий шрам у подбородка. Лицо мне показалось знакомым. Я повысил голос. Глаза сузились. И в этот момент из-за ангара вышел второй.
Он держал силуэт, подобранный, плечи низко, руки не дрожат. Я узнал привычку двигаться как тень. Наёмник. Этот не кричал, не хватался за гранаты, он только оценил нас, на ходу взвесил порядок приоритетов и сделал шаг влево, уводя линию огня своего напарника. Я не спешил. «Здесь нейтрал», сказал я. «Вы знаете Левшу. Снимите пальцы со спуска, поговорим». Наёмник ответил: «Поговорим». Голос резкий, как консервный нож.
Он сказал: «Мы заберём блок». Я ответил: «Вы не знаете, где он». Он кивнул: «Знаем». Левша шагнул на полшага вперёд, посмотрел прямо. «Вы неделю назад искали меня в Гаражах. Та женщина, что была с вами, не убрала тогда перочинный нож в карман. У неё лезвие топорщится вдоль рукояти. Я это заметил». Наёмник моргнул редко: «Тебя это не спасёт». Левша пожал плечом: «А меня надо спасать?»
С крыши спрыгнул тот, сероглазый. Он встал так, чтобы мы оба были в секторе. Это было нехорошо. Я стоял ровно, чувствовал, как ладонь нагревает пистолетная рукоять. Наёмник сказал: «Если отдашь, мы уйдём. Мы не ищем шума». Я ответил: «То есть шум придёт сам». Он понял шутку, но не улыбнулся. Когда они приближаются, у тебя есть три варианта: стрелять, отступить или потянуть время. Я выбрал второе. «Здесь вокруг много глаз и ушей. Мы подождём пару часов, придёт кто-то из своих, и мы отдадим блок под залог с третьей стороны. И уйдём каждый в свою сторону».
Сероглазый на крыше, теперь уже на земле, сказал с явным раздражением: «Ты хочешь чьей-то гарантии. Её не будет». Тогда я предложил другое: «Углы заминированы. Сделайте шаг — и будет очень громко». Это была ложь. Но в Зоне ложь иногда нужна, чтобы не пустили кровь там, где можно обойтись потом. Наёмник изучал наши лица. Потом он сказал: «Ладно. Час». Он показал на свою запястье, где вместо часов был шрам. «Через час ты не уйдёшь, если не выйдешь к нам с этим».
Они оба отошли, спрятались глазами за бетоном. В ангарах кто-то зашуршал. Возможно, это были их друзья. А возможно, крысы. Мы не стали проверять. Мы ушли икс-образной тропой, каждый пятый шаг меняя траекторию. Туман стал густее. Где-то в глубине низины этак прилично щёлкнуло, будто огромная мышеловка захлопнулась на железном хвосте.
Дорога к крану
Есть места, где даже старики идут тише. Одно такое место прячется возле укороченного крана с обломанным стрелом. Оно даёт хорошую линию обзора на фабрику и на старый общежитский корпус. Мы шли туда. На середине пути Левша молча положил мне на ладонь горстку болтов. «Подобрал у ввода», сказал он. «Кто-то насыпал их как корм. Пусть пригодятся тем, кто точно знает, куда их бросать». Я кивнул, и мы прибавили шаг.
Под краном мы остановились. Там лежал пустой деревянный ящик и ещё один, частично набитый тряпьём. Ящик шевелился. Я присел, отвёл крышку, медленно. Внутри лежал мальчишка с грязным лицом и яркими глазами. На вид ему было лет пятнадцать. Он дышал часто, но без свиста. «Не стреляйте», сказал он сразу, «я свой». Я прикрыл крышку и посмотрел на Левшу. «Кто ты?» Мальчишка сказал: «Гамма». Я спросил: «Откуда это имя?» Он показал в сторону общежития: «Оттуда». И сразу добавил: «Они там».
«Кто такие они?» — «Кому ты сейчас нужен». Он высунул руку из ящика и указал вниз: «Там снизу ходы. Они залезли с той стороны. Я слышал, как они ругались. Одному стало плохо. Его рвало, и он сказал, что запах сводит с ума». Я убедился, что в голосе у парня нет дрожи, которая часто бывает у тех, кто врёт первое, что приходит в голову. Он был напуган, но не врал. «Почему ты не ушёл?» — «У меня там друг. Клык. Он вниз полез, а я не успел. Я хотел позвать кого-то, но не знал кого».
Левша спросил его: «Тебя учил кто-то?» Парень кивнул: «У Прапора был пару недель. Он сказал: не суйся туда, где пахнет холодной батарейкой. Но я всё равно сунулся». Мы переглянулись. Прапор тоже был в долине. Это облегчало и усложняло. Он был мужик упрямый и не терпел ни дилетантов, ни тех, кто перешагивает через слова. Если он здесь, значит, скоро будет шума столько, что птицы снова станут чёрными клочками.
Мы с парнем обсудили кратко, кто где стоял. Гамма описал каменную отмель у общежития, маленький лоток, куда текла вода после дождя. У лотка была щель в бетоне, старая как ржавое колено трубы. В щели торчали стекляшки, которыми любили резать себя бездомные дети, пока ещё были дети вокруг. Туда и полез его друг. Туда и полезли они. Гамма видел только спины в чёрном, видимо, это были наёмники или те, кто решил выглядеть как наёмники. Он вспомнил, что один из них говорил по-русски странно, с глотанием гласных.
Я слушал и складывал в голове карту. Внутренности общежития в долине — как слойный пирог. Там есть неочевидные лазы и проплешины, где можно висеть на согнутом колене и ждать. Я понимал, что идти туда вдвоём с Левшой — значит ползти в рыбий рот. Но мальчишке нельзя верить вслепую и нельзя поощрять его бегать под краном вместо того, чтобы переждать в ящике. Я сказал Левше: «Нужен Прапор». Он кивнул: «И нужен шум, но не такой, чтобы весь посёлок оглох».
Мы вернулись на базу окольной тропой. Вяз увидел нас и молча посторонился. Внутри во дворе все смотрели на нас. Прапор уже был там. Он сидел на ящике из-под мины и сушил вкривь козырёк. Увидев мальчишку, Прапор поднялся, кивнул и сказал: «Сидеть». Гамма сел без вопросов. Прапор повернулся ко мне: «Где они?» Я ответил: «Внутри общежития внизу и в тамбурах. Они хотят блок». Прапор спросил Левшу: «Оно того стоит?» Левша пожал плечами: «Оно никому не простит ошибок».
Все поняли смысл. Если начнём ломать, а не аккуратно выкручивать, долина ответит. Я видел это не раз. Тихие звуки, запах железа, крошечные искры на краях предметов. И следом кровь. Твоя или чужая. Без разницы. Прапор встал и сказал спокойно: «Работаем». Он стал распределять людей так, как это делают футбольные тренеры перед серией пенальти. Я получил позицию справа, под трубой. Левше достался роль говорящего. Прапор оставил себе центр, потому что иначе он не жил.
Подвал
Мы зашли в общежитие через боковой вход, где была приварена криво решётка. Решётка висела на одной петле, перила сбоку исчезли, ступени вели вниз, на них лежала грязь, перемешанная с цементом. Внутри пахло пылью, мокрым деревом и чужой обувью. Там же, у лестницы, всегда был отголосок воды: то ли капля, то ли случайная душа. Мы шли бесшумно, вспоминая старые советы. Я шёл первым, проводя болтом по воздуху. Несколько раз слышал тихий, почти невесомый писк справа. Там тянулась аномальная нить. Я обошёл её, как обходят тонкую паутину на лице.
Ниже по лестнице был коридор, заваленный матрасами и мусором. В конце коридора светился прямоугольник дневного света. Мы двинулись к нему, но с обеих сторон послышалось ровное дыхание. Наёмники уже встали в позиции. Я остановился и опустил ствол. «Выходите говорить», крикнул я. Ответ был мгновенным: «Говорим». Из тени вышел мужчина с небритым подбородком и широкими ладонями. Я узнал руку. У него была привычка поглаживать себя по запястью перед тем, как выстрелить. Он сделал два шага вперёд и сказал: «Блока у вас нет. Но вы попытались сыграть на время. Это было почти умно».
Прапор вышел на полшага из-за меня. «Парень внизу», сказал он. «Дашь выйти ему. Потом решим, кто кому должен». Мужчина небритый хмыкнул: «Мальчишка. Он полез там, где каждый раз ломаются те, кто переоценивает ноги». «Он наш», ответил Прапор. «Он выйдет». Мужчина пожал плечами: «Он выйдет, если кто-то из вас покажется в проёме. Мы умеем ждать».
Тут голос подал Левша. Он стоял у стены, как будто это его кухня. «Смотрите», сказал он, «вам нужен блок, потому что вы за него получите деньги. Нам нужен парень, потому что иначе мы получим голодный день в голове. Это не торговля шкурой. Это простая логика. Я скажу, где лежит один артефакт, вы заберёте его. Это будет почти равноценно. Парень идёт к нам. А блок пока остаётся, где лежит». Мужчина перевёл взгляд на меня. Ждал, что я скажу. Я ничего не сказал. Он мотнул головой: «Какой артефакт?»
Левша описал маленькую штуку, лежащую за бетонным столбом под краюхой электры. «Если сунуть туда железку, все заплещется. Но если ты умеешь ходить на цыпочках и не дышать, возьмёшь. Там лежит Рыбка». Мужчина хмыкнул: «Рыбка». Он не поверил сразу. Рыбки здесь бывали редко. В это время внизу что-то дернулось. Кто-то там стукнул коленом о железное. Мы все вздрогнули. Мужчина махнул рукой. Снизу донёсся глухой голос: «Ещё десять шагов».
Я почувствовал, как всё стягивается в узел. Прапор сказал коротко: «Уходи влево». Я ушёл. Псы иногда поступают так: расстёгивают цепь зубами и съедают тишину. Я видел боковым зрением, как двинулся Левша. Ему приходилось опираться на стену, потому что пол гулял. Внизу стало пахнуть сыром и прелой бумагой. В самом конце коридора появилась детская книжка без обложки, смешно распахнутая двумя листами. Я не взял её. Тем временем мужчина кивнул своей паре: «Пойдёшь смотреть Рыбку». Тот кивнул и исчез вбок.
Теперь всё зависело от времени. Я добрался до помещения, где бетонный опорный столб покрывали тёмные вкрапления. Я знал это место. Там действительно иногда рождалась Рыбка, скользкая в пальцах, тяжёлая в кармане, делающая сердце чуть спокойнее. Впрочем, за каждую Рыбку кто-то когда-то платил. Левша сжал губы. Он не был дураком. Он отдавал для игры вещь, за которую можно было выжить неделю. Но он понимал: жизнь мальчика стоит дороже.
Я увидел электру. Она висела в воздухе, как прозрачный мешок с шампанским, который вот-вот сорвётся и полетит в потолок. Под ней, в полумраке, мерцала маленькая капля. И мужчина, короткий, как совок, уже тянулся к ней, используя длинный изогнутый штырь. Я понимал, что это безумие. Я крикнул: «Не тяни всей массой». Он дернулся, но не убрал штырь. И всё произошло. Элекра щёлкнула, как жабка от батарейки, и разрезала воздух. Мужчина взвыл без голоса, дернулся и присел, как будто за ногу схватило что-то незримое. В ту же секунду снизу донёсся горестный, глухой стон. Пахнуло озоном и мокрой пылью.
Прапор рыкнул: «Верх!», и через секунду шар ослепительного света промчался над нашими головами и ударил в стену. Это было не оружие. Это была нервная системы аномалии, взбешённая чужой рукой. Мы пригнулись. Пламя, не огонь, а температура, взмахнуло и исчезло. После этого Прапор крикнул: «Мальчишку наверх!» Мы рванули к люку. Левша ухватил за воротник серую куртку, из которой торчал худой затылок. Гамма тянул Клыка за рукав. Мы вытащили паренька так быстро, как будто всё на свете было ради этого момента.
Наёмники не стреляли. Они понимали, что любая пуля разбудит лишнее. Вместо этого они попытались зайти с боков. Я услышал ровные шаги канта к стене. Прапор обернулся и сказал тихо: «Ловите». Он швырнул нам в руки металлический блин от штанги. Мы ударили им по батарее, и коридор забился эхом. В этот момент мужчина с широкими ладонями поднял на нас ствол, но тень сверху сдвинулась. Здесь было небо? Нет, наверху был проём в потолке, которого я не видел раньше. И из проёма свалился старый обломок люминесцентной лампы. Он ударил мужчину по руке. Не сильно, но достаточно, чтобы сбить прицел. Пуля куда-то унеслась, мы не увидели куда.
Все разошлось по секундам. Мальчишку вырвали на свет. Прапор толкнул нас вперёд, крякнул: «Уходим». Мы бежали вперёд, сквозь туман, в лицо, не позволяя себе думать. На лестнице кто-то завопил слово так, как будто уронивший кастрюлю просил прощения у обеда. Мы вылетели наружу. Снаружи дул ветер, по траве бежали маленькие летучие мусорные пакеты. Небо опять было тусклым. И только тогда я понял, что в долине заныло что-то глубокое, как будто её корень пришли затаптывать тяжёлыми сапогами.
Разговоры под краном
У крана Прапор опустился, положил руку на сердце, проверил стук. Гамма рядом дышал так, будто только сейчас перестал отмерять секунды. Клык лежал на спине, глядел в небо. Его глаза были пустые, но в них жить ещё было кому. «Пить», сказал он. Слива появилась откуда ни возьмись, протянула воду. Он отпил и облизал губы. «Там шумно», сказал он не нам, а куда-то вверх. «Там как будто много маленьких ног по одной железной дороге».
Прапор пригладил усы и сказал: «Наёмники не остановятся. Они заберут у нас, что захотят, если мы не будем ускоренными. У них своя дисциплина». Я смотрел в сторону фабрики. Там уже собиралось. Я знал, что скоро прозвучит фраза, которую потом будут повторять у костров. Тогда я ещё не понимал, что именно этот день дадут в пересказах с коротким названием. Утром я уже слышал в голове её контуры. Что-то вроде: Схватка в Тёмной долине. Но пока слово было пустым. Ему не хватало крови, пыли и того, что делают люди, когда у них нет выбора.
Пока мы отдыхали, за кустом зашевелилось. Я поднял ствол, но на тропу вышел человек с аккуратно подстриженной бородой, узкими плечами и старыми сапогами. Его звали Лазарь. Мы виделись однажды на Свалке. Он продавал детали от раций и знал, где можно перевязать трубку так, чтобы она не барахлила. «Север», сказал он, не улыбаясь. «У тебя на ботинке глина, которой нет у кранов». Он резко кивнул на Клыка. «Землю с него стряхните». Мы сделали, как он сказал. И только потом Лазарь сообщил: «Они позвали себе помощь. От восточного колодца идут ещё».
Прапор коротко кивнул: «Сколько?» Лазарь развёл руки: «Не меньше пяти. У двоих синяя изолента на прикладе. Это их знак». Левша сказал: «У нас полтора десятка и несколько инструментов, которые долина нам простит, если мы их используем. Мы можем удержать подходы». Прапор поднялся полностью. «Я устал удерживать подходы к чужим интересам. Сегодня не будем сдерживать только чтобы сдерживать. Сегодня покажем им, что здесь не луг».
Вяз зашёл на площадку, взял у Сливы кружку, хлебнул и вытер щёку ладонью, будто там была кровь. «Я не люблю воевать внизу», сказал он. «Там невидимое командует больше, чем мы. Лучше — на открытых местах. Там хотя бы видно, как погибнешь». Он посмотрел на меня: «Хватит философии. Где поставим первую связку?» Мы спорили недолго. Решили: встанем полукругом у старого гаражного ряда, с левой стороны плотная аномалия, справа камыш и грязь, за ними натянуты тонкие провода от старых датчиков. Если повезёт и если долина захочет помочь, нас будет видно только стальным птицам.
Мы подготовили позиции. Левша ушёл на буртик, положил рядом три болта, включил прибор и прикрыл его курткой, чтобы не светился. Прапор сел на корточки и молча смотрел в точку, пока глаза не разошлись. Гамма с Клыком ушли вглубь базы, и за них я не беспокоился — не потому что они стали вдруг мудрыми, а потому что Слива сказала им посидеть тихо, а её слушались даже дворовые коты.
Перед грозой
Первые тени появились с востока. Они шли, будто под ногами нет ничего живого. Синяя изолента на прикладах была видна. Я сжал зубы так, чтобы не скрипнули. В воздухе пахло пылью, но пыль не поднималась. Прапор едва заметно махнул рукой. Мы подались на сантиметр вперёд. Всё началось спокойно. Они двигались ровно. Мы дышали нечасто. Птицы, казалось, ушли из мира. Долина молчала и смотрела. Время сжали в жгут и потянули.
Первый разрез наступил, когда один из их краёв задел невидимую нить. Наступательная часть невидимой машинки сработала тихо: хлопок, точный, как закрытие книжки. Парень на краю вскрикнул, опустился на одно колено, потянулся к ботинку. Он ещё не понял, что всё уже произошло. Его товарищ хотел помочь, но не успел. Мы не стреляли. Прапор поднял ладонь: рано. Они ещё возвращались в себя.
Второй разрез был громче. Сбоку затрещало — электрическое шептало чистило воздух. Один из пришедших сделал два шага назад и ударил прикладом по пустоте, как будто хотел проучить пустую комнату. Я прошептал себе под нос: «Не сейчас». И всё-таки пуля сорвалась с моего ствола, слишком быстро, слишком легко. Я не глядел, попал ли. Пуля растворилась в кустах. Прапор косо взглянул в мою сторону. Я кивнул: «Сорвалось». Он кивнул в ответ, и мы снова стали тенью.
Третий разрез оказался не нашим и не их. Он пришёл изнутри долины. В небе услышался звук неба, глухой, огромный, как пустой чан. Выброс начинал собираться. Не завтра и не через час. Прямо сейчас. Это значит, каждая секунда теперь будет толще, чем до этого. Прапор поднялся. «Сейчас», сказал он спокойно. «Сейчас, пока долина не стала хозяйкой». Мы открыли огонь коротко, аккуратно. Я видел, как один из наёмников упал, как будто он присел, но не смог встать. Рядом с ним озабоченно повёл стволом второй. Пули пошли поверх кустов, сухо задевая ветви. Вяз справа знал, куда целиться, как всегда. Я чувствовал, как дробится воздух. Без лишней поэзии. Просто он крошился на осколки падений, вставаний, криков.
И тут из правого камыша вылетела стая собак. Они вторглись в расположенную между нами пустоту, тёмными молниями. Их было штук семь. У них всегда были свои планы на людское разбирательство, и эти планы редко кого радовали. Собаки били наёмников первыми, потому что так сложилось. Наёмники ответили короткими очередями. Одна собака перевернулась на месте, другая исчезла в траве. Третья попала в электру и мигом сгорела, даже не поняв, что произошло. В эту кашу вкатился наш огонь. И началось то, что потом назовут Схваткой в Тёмной долине, а кто-то разложит на жаргонные слова, как кости на тряпке.
Схватка
Сначала всё шло по нашим правилам. Прапор метко задавил их центр, вынудив внешний левый край прятаться за борт бетонного сооружения. Левша уработал одного точным выстрелом тебе в плечо, от которого тот завалился так, словно споткнулся о детское ведёрко. Вяз не оставил без внимания стрелка с синей изолентой. Я видел, как тот дернулся, отпустил плечо, не захотел оставлять автомат и продолжил тянуть мясо. Храбрый. Дурак.
Но потом долина решила внести свою музыку. Ветер изменил направление на нелепое, как такси, которое уехало вопреки схеме. Пыль взлетела и распласталась, как грязная вуаль. Глубоко внизу, в яме за трактором, что-то издохнуло и пахнуло гнилью, и сразу после этого на старой глухой стене побежали белые искры. Они бежали, как крошечные люди, в панике. Этот знак означал: сейчас будет плохо от воздуха. Я крикнул: «Маски!» Мы натянули противопыльные тряпки, кто чем мог. Задыхаться ещё рано, но глаза и нос уже просили жалости.
Наёмники воспользовались завесой и пошли в обход. Пара из них ударила в наш правый фланг, по Вязу, по лежавшему за деревом Пичуге. Пичуга был хорошим парнем и плохим стрелком, но иногда именно такие отводят огонь от важных. Он успел крикнуть: «Лево!», и пуля сняла у него ухо. Я увидел, как кровь взвизгнула, а он удивился, будто услышал шутку, которую никогда не понимал. Я снял двоих короткими, уверенными. Это получилось не от тренировки. Скорее, от злости. Я не люблю, когда у людей отлетают уши.
Левша перетащил прибор, прикрыл его курткой и снова запустил. Он смотрел не на шкалу, а в сторону. Он ловил настроение долины. Прапор перемещался как старый волк, щадя себя там, где можно, и забирая на себя там, где нельзя иначе. В какой-то момент тень отделилась от стены, и в кусты к нам нырнул человек в узком камуфляже. Я принял его за своего и чуть не выдал позицию стоном облегчения. Но он был не наш. Он двигался слишком гладко. Он отвёл щекой ветку так, что та не вернулась. Я успел заметить у него на шее бледный ожог в форме полумесяца. Это была метка. Такую получали те, кого однажды накрыло выбросом не до конца. Они жили, но их мозг иногда выбирал не людей.
Он выглянул буквально на дюйм. Я не стал ждать. Выстрел сделал работу. Он исчез из кадрового состава. Но с востока вкатился свежий аккорд. Подтянулись те, о которых говорил Лазарь. Я узнал одного из них по походке. Мы виделись на Свалке. Он тогда купил у меня старый лист стали, чтобы подложить его под свой матрас. «Холодно спине лежать», сказал. Хороший был тогда день. Теперь он двигался тихо и целенаправленно. В его руках был пулемёт, не крупный, но тяжёлый характером. Он занял позицию у ржавой бочки, откуда видел наш центр и левый. И придавил нас смыслом железа.
Пули пошли густо, как рисовая каша. Они вбивались в землю, в бетон, в старую скатку одежды, что мы оставили у обочины. Левша дернулся: «Лежать!» Мы легли. Прапор коротко сказал: «Отвлеку». Я не успел ничего ответить. Он поднялся, побежал к другой позиции, локти выше, чем обычно, будто он бежит по мелкой воде. Пулемётный ствол потянулся за ним, неизбежно. Но Прапор был не из тех, кто даёт себя бело-складно. Он подожрал в сторону, потом резко занырнул на камни. Туда, где осенью образовалась ямка, сухая, без травы. Пули побили её край, крошили камень, насытили воздух пудрой. Левша крикнул: «Теперь!» И мы с Вязом открыли ответный огонь по бочке. Попали. Искры ударили изнутри. Пулемёт заглох на секунду, и этой секунды хватило, чтобы Вяз подскочил, дал короткую и попал в шейный обод. Пулемётчик откинулся, будто его наконец-то выдернули из вилки.
Наёмники не сломались. Они продолжали идти, стираясь. Их дисциплина держала их ещё минут десять. Но выброс приближался. В небе уже полыхали тонкие волны, как на воде. Я слышал, как Левша разговаривает с собой: «Рано. Ещё рано. Уже поздно». Он не выбирал, он повторял это как молитву. Прапор переполз ко мне, дышал иногда. «Север», сказал он негромко, «помнишь у старой подстанции шкаф?» Я кивнул. «Поведи троих туда. Они пойдут за тобой. Сделаешь петлю, заведёшь их под мясорубку. Возьмёшь старую шину, швырнёшь. Только шину, остальное не трогай». Я посмотрел ему в глаза. «Понял», ответил я.
Я взял Вяза и двух парней из низины, имена их мне не были важны сейчас. Мы ушли по ломаной линии к подстанции, которая стояла у дороги, покрытая звёздчатой ржой, с дверями, которые срывали подростки десять лет назад. Там за ней был карман. В этом кармане жила старая, злая аномалия, уютная, как спальня мясника. Мы называли её мясорубкой, но это было упрощение. Она действовала иначе. Она перекручивала пространство, возвращала тебе то, что ты бросил секунду назад, только под другим углом. Ты слышал свой шаг сзади. Ты бросал болт, а он падал справа. Ты оборачивался на собственный выдох. Зато можно было отправить внутрь тех, кто не привык к таким гримасам.
Мы подскочили к шкафу. Я увидел там старую шину. Хорошую. Плотную, с кордом. Я вспомнил Прапора: «Только шину». Значит, если швырнуть что-то другое — мясорубка оживёт слишком бурно. Я достал шину, сел на корточки. Пули ещё свистели, но здесь их было меньше. Наёмники догадались, куда мы идём, и двинулись следом. Их шаги были аккуратны. Они понимали про аномалии. Но мясорубка была не просто аномалией. Она была нравом. Я дождался, пока двое подойдут к узкому месту между бетонным столбом и куском стены. И швырнул шину точно в губу кармана.
Воздух дрогнул, как кожа у лошади. Шина исчезла, а потом появилась в метре сбоку, ударила по ноге одному из них, и он на секунду перепутал, где у него колено. Это была малость. Но для мясорубки малостей не бывает. Она схватила его взгляд и сдвинула его на пол-ладони влево. Он увидел нас не там, где мы были. Он выстрелил в пустоту. Второй повернулся, чтобы оценить, но его сознание тоже поплыло. Он услышал мой шаг впереди, хотя я был справа. Мы стрельнули коротко. Двое сломались. Третий попятился, отошёл, пытаясь выйти тем же путём, что зашёл. Мясорубка обиделась. Её прозрачная кожа вспухла и втянула предметы на расстоянии метра. Он вдруг поднял ладонь, как будто просил тишины, и исчез на две секунды. Появился уже не в том месте. Он упал на колени и тихо ударился головой о землю. Мы не добивали. Пусть долина сама решит с ним.
Вернувшись в общий шум, мы увидели, что Прапор лежит. Вокруг него было слишком мало движения. Левша стоял на колене рядом, держал его голову. Крови было немного, зато дыхание тяжёлое. Пуля задела его под рёбрами. «Как?» спросил я. Левша ответил сдержанно: «Держится. Но сейчас не о нём». Он показал на восток. Там идёт то, что должно было прийти рано или поздно во время подобной истории: серьёзная подкрепа. На дороге двигался джип без капота, рычал, как почесанное горло. За ним шли пятеро, быстрые, как тени между заборами. Мы не удержим долго, если не сделаем что-то бестолковое, но умное.
Рубильник
Вдали, возле подстанции, стоял щит с рубильником. Он был давно отключён, но кабеля в нём имели странную судьбу. Они до сих пор что-то передавали, только не ток, а невнятное ощущение присутствия. Раньше я избегал его включать. Сегодня выбора не осталось. Я показал Вязу на щиток. Он нахмурился: «Ага». «Прикроешь?» — «Прикрою». Левша увидел наш обмен и махнул: «Действуй». Прапор старался улыбнуться, но улыбка получилась хмурой. «Жми», прошептал он, не открывая глаз.
Я добежал до щита, ухватился за рукоять. Она была холодная, как железо в феврале. Я вдохнул и потянул. Рубильник с хрустом опустился вниз. Воздух вокруг меня сразу стал густым, словно его налили из ведра. По проводам побежал зелёный свет, как тараканы по стене. Где-то внизу, в старых патрубках, вспыхнули крошечные молнии. Долина отозвалась, как если бы ты щёлкнул собаку по уху. Она обернулась. Не вся, конечно. Но достаточно, чтобы почувствовать спиной чужую мысль.
Джип, который рвался к нам, внезапно заглох. На его капоте что-то вспухло и лопнуло. Люди за ним на секунду растерялись. Это была наша секунда. Мы ударили по ним, не жалея. Я редко позволяю себе идти в такую атаку, где ты уже не считаешь. Но сейчас было надо. Их линии рассыпались. Они сделали попытку организовать ответ, но рой небольших электрических фонариков побежал у них над головами, щёлкал по плечам и касался щеки. Это было не больно, скорее непонятно. А непонятное на поле — хуже другого. Они дёрнулись в стороны, попали в свои же растяжки, которые ставили по дороге, не ожидая, что будут отходить в панике. Двое подорвались, один просто сел на землю и закрыл голову руками, как делал, видимо, когда был ребёнком и боялся, что отец ударит ложкой по столу.
Мы вышли к краю дороги. Наёмники отступали. Выброс рычал уже громко. Я чувствовал его, как грозу, когда у тебя под ногами дрожит земля. Был момент, когда я подумал: всё, достаточно. Мы удержали то, что хотели. Но за спиной Левши остался блок. И Левша не собирался его бросать. Он посмотрел на меня. «Пойдёшь?» Я ответил: «Пойду». Он кивнул. Его пальцы дрожали, но это дрожь была не от страха. «Север», сказал он. «Если со мной что-то, не отдавай им. Лучше долине». Я кивнул, хотя не любил его фразы, похожие на завещание. Мы двинулись обратно, туда, где фабрика поднялась, злая, глухая, и перестала напоминать о том, что когда-то здесь был весёлый гул станков.
Фабрика и блок
Мы вошли в цех. Пахло пылью, металлом и чьей-то старой курткой. Ветер гулял по пролётам. Луч света упирался в рваную сетку наверху. Блок лежал где-то внизу, под лестницей, где нам пришлось оставить его, когда всё завертелось. Я шагал мягко, считал шаги, чтобы не попасть в ту маленькую вибрацию, которая иногда вытворяет странности. Левша шёл рядом и временами останавливался, прислушивался к дому, в котором мы сейчас были только гостями.
Он нашёл блок первым. Он лежал у стены, прикрытый рваной курткой. Я поднял куртку, взял блок на ладонь. Он был неожиданно тёплый. Как будто его кто-то держал секунду назад. Я повернул его, посмотрел на тёмный глазок. Он не горел. Но внутри было что-то, похожее на зыбкую готовность. «Ну что», сказал Левша. «Пора». Он достал из кармана металлический квадрат с ротовой щелью. Приложил к блоку. Что-то щёлкнуло. Блок тихо вздохнул. Я почувствовал, как по коже бегут мурашки. Я этого не люблю, но есть вещи, которые не зависят от симпатий.
В этот момент внутри цеха шагнул кто-то третий. Он стоял у лестницы, взгляд чистый, как у человека без мыслей. Это был Шмель. Я вспомнил его только через мгновение. Мы встречались полгода назад у Припятских гаражей. Он сидел на бревне и резал хлеб тупым ножом. Тогда он рассказывал сказки про деньги, которые лежат у самого озера. Мы тогда посмеялись. Сейчас он не смеялся. У него был автомат, ненужный в его руках. Шмель был поговорить. «Север», сказал он, «подними руки». Я не стал. Левша посмотрел на него спокойно: «А я думал, ты уже умер». Шмель кивнул себе: «Почти».
Он пришёл за блоком. Не для тех, что атаковали нас. Для других, кто стоит выше, у холмов, слушает по радио голоса, которые смеются без звука. Шмель был из тех, кто делает работу, не спрашивая, почему. Он сказал: «Отдайте. Или я выстрелю». Я ответил: «Выстрелишь — тебе нечего будет отдавать». Он посмотрел на Левшу: «А ты?» Левша сказал: «Я занят». И поднял блестящую щёку квадрата к блоку ещё выше, как будто к солнцу. Блок тихо загудел. В воздухе запахло мокрым деревом. Снаружи щёлкнуло небо. Выброс действительно приходил.
Шмель дёрнул плечом. Он был не в себе. Слишком долго носил внутри себя чужие пожелания. Я видел на его шее сетку тёмных нервных пятен. У некоторых в Зоне так проявляется близость с тем, чего лучше не касаться. Я сказал: «Шмель. Сегодня не твой день». Он улыбнулся. Первый раз за эти минуты. «Мой», сказал он. И нажал на спуск. Пуля ушла в стену в метре левее нас. Мясорубка? Нет. Долина вмешалась. Воздух дернул ствол. Левша даже не вздрогнул. Он поднял блок, как поднимают флаг, и сказал тихо, почти для себя: «Посмотрим, как ты поёшь».
Он нажал пальцем на край. Блок выдохнул. И из него потекло что-то невидимое. Не звук. Не ветер. Что-то между. Воздух в цехе стал вязким, как старый мёд. Шмель сделал шаг назад. Его лицо вытянулось. Он сказал слова, которых никто не услышал. Я понимал только губы: «Не так». Из углов цеха вскочили маленькие смехи. Не страшные. Дурацкие. Они корчили рожи во мраке. Это не были люди. Это был звук кошмаров тех, кто спит в грязи. Мы не пугались. Но и не радовались.
Я взял блок из рук Левши и сказал: «Хватит». Он кивнул и отпустил. Шмель стоял в углу, смотрел на нас и на воздух и не понимал, почему мир стал силиконовым. Я шагнул к нему, держа блок одной рукой и пистолет другой. «Сядь». Он сел, глупо. Я забрал у него автомат. Пнул подальше. «Кем ты работаешь?» Он сказал: «Посредник». Я засмеялся тихо. «Посредник — это когда продаёшь картошку. Ты — почтальон. Непутёвый». Он поднял голову. «Мне просто сказали». «Что сказали?» — «Принести. Вовремя. Остальное неважно». Я сказал: «И сколько тебе обещали?» Он молчал. Я устал. «Лежи», сказал я ему. «Если успеешь выжить, уйдёшь».
Мы с Левшой вышли из цеха с блоком. Выброс накатывал. Воздух светился в углах. Далеко в небе полосами шли серые киты. Мы бежали к базе, не оглядываясь. Обернулся раз — увидел, что за нами идёт тень, спокойная, большая. Это была не тень. Это был вал, который скашивает всё до кости. Я прибавил шаг, хотя уже бежать было поздно.
Выброс
Мы завалились на базу в тот момент, когда колокол на воротах задрожал сам по себе. Слива закричала коротко: «Внутрь!» Все сунулись в укрытия, как тараканы при включенном свете, только без позора. Я увёл Левшу в мастерскую, уложил его на стол. Гамма застыл у двери, Клык держал его за локоть. Прапора перенесли в коридор, на старые матрасы. Его лицо было серым, но губы розовыми, значит, кровь ещё гуляла там, где нужно.
Выброс накрыл нас, как море накрывает камень. Вначале всё стало очень тихим. Даже нервы перестали скрипеть. Потом прошла первая волна, и каждый, у кого были голоса в голове, услышал их снова. Я слышал пчелу из детства. Она звенела в банке, куда меня посадили на минуту в рамках эксперимента из любопытства. В ту же секунду кто-то погладил меня по виску. Это было не настоящая рука. Скорее — долг памяти. Я продышал это. Левша тоже дышал. Его глаза были закрыты, но губы шевелились. Он считал. Шептал: «Сорок шесть, сорок семь…» Это помогало.
Вторая волна принесла запахи. Ржавчина, яблочная кожура, старая бензиновая ткань. Гамма зажал нос ладонью и заплакал от злости. Клык смотрел в пол. Слива подошла к нему и тихо положила ладонь на спину. Это было место, где без жестов не обойтись. Она не сказала ничего. Он и так понимал.
Третья волна была громкой. Она прошла через нас как сквозняк через коридор. Что-то зашевелилось снаружи — может, те, кто не успел укрыться. Может, наёмники. Может, крысы. Я старался не думать. Я смотрел на блок. Он лежал на столе и дышал, как кот ранней весной. Я в какой-то момент понял, что устройство не просто записывает. Оно отвечает долине на её язык. Оно разговаривает с ней. И в этом разговоре мы никто. Мы как муравьи под скамейкой, пока двое хиреющих старых мужчин обсуждают, кому лучше сесть под солнцем.
Всё длилось вечность и миг. Когда стало попускать, я присел к столу. «Живы?» спросил я глупо, потому что и так видел, кто жив. Левша открыл глаза, как человек, который заснул в автобусе на две остановки. «Живой», сказал он. «Прапор?» — «Держится». Он кивнул. «Хорошо. Тогда сейчас у нас будут гости. Те, кто успел спрятаться, придут сюда. Они всегда приходят туда, где тепло». Он ошибся не сильно. Мы действительно услышали шаги снаружи. Но пришли не наёмники. На пороге стоял Лазарь. Лицо у него было пустое. «Там всё забрали», сказал он. Мы не сразу поняли, о чём он. «Кого там?» — «Дорогу. Они обошли. Те, кто проживает невидимо. Они взяли остатки и ушли. Нам осталось только наш воздух».
После
Когда всё стихло окончательно, мы вышли во двор. Небо было чистым, почти праздничным. Трава выглядела аккуратной, как будто её постригли под машинку. Это всегда так после хорошего выброса. Мир становится немного чужим, и ты идёшь по нему осторожно, как по чужой квартире босиком. Вяз сел на бревно и закурил, морщась. Гамма и Клык сидели рядом и глядели на свои ладони, как будто там ответ. Прапор спал. Его дыхание стало тихим. Слива закрыла дверь мастерской, потому что сквозняк с улицы бил под столы.
Мы считали потери. У нас было двое убитых и один тяжёлый. Из наёмников многие ушли. Несколько мы видели возле забора, они лежали так, как будто заснули сидя. Я не испытывал радости. Я не испытывал ничего похожего на удовлетворение. Это опасно, когда не чувствуешь. Я понимал только одно: мы выжили не потому, что мы были умнее. Нас спасло то, что долина решила не съесть нас всех. Это не мораль. Это статистика.
Левша положил блок на стол и сел рядом, смотрел на него, как на яйцо, из которого вылупится что-то неясное. «Что дальше?» спросил я. Он пожал плечами. «Мы можем отнести его тем, кто платит. И они, возможно, подарят нам жизнь на счету. А можем взять этот разговор, что запер внутри, и попробовать понять, как он звучит. Только я не уверен, что ответ нам понравится». Он посмотрел мне в глаза: «Ты как?» Я ответил честно: «Пока слышу себя». Он улыбнулся впервые за время всей истории. «И это отлично», сказал он. «Пока слышишь себя, ты ещё здесь».
Вечером, когда территория окончательно отошла от дня, мы развели костёр. Он горел ровно, по-человечески, потому что вокруг не осталось лишнего ветра. Слива поставила кастрюлю, сварила чечевицу, кто-то достал чёрствый хлеб. Мы ели молча и небессмысленно. Гамма рассказал тихо, как они с Клыком пришли в долину искать удачу и нашли долю. Я слушал и думал о том, как часто нас приводят сюда привычки, а не мечты. Привычки к тишине, к шороху, к тому, что когда-то нужно рисковать, иначе забудешь, кто ты.
Ночь была спокойной относительно. Я вышел к воротам, посмотрел на дорогу. В лужах отражались звёзды, и я впервые за долгое время позволил себе подумать о вещах, которые не касаются долины напрямую. О том, как пахнет дома тёплая печка, как хрустит снег, когда выносишь ведро, как сосед жалуется на сварку у гаража. Я чуть не засмеялся. Эти воспоминания звенели фальшиво, как чужая мелодия из телефонной трубки.
Лазарь подошёл, встал рядом. Он не курил, просто смотрел на дорогу. «Знаешь», сказал он, «иногда мне кажется, что мы вообще не выбираем, что делать. Мы только выбираем, за что не будем потом себя ненавидеть». Я кивнул. «Сегодня за что?» Он подумал: «За то, что не бросили пацана. За то, что не дали наёмнику положить нас всех. За то, что Прапор всё ещё дышит». Он замолчал и добавил: «И за то, что у тебя рука не дрогнула». Я опустил глаза. «У меня дрожит всё время. Просто иногда это не видно».
Перед сном Левша зашёл ко мне. Он держал блок в обеих руках, как ребёнка. «Север», сказал он. «Я решил. Мы оставим его у нас. Не у меня, не у тебя. У нас. Мы не будем продавать. Мы попробуем понять. Возможно, это глупость. Но если мы отдадим его тем, кто привык всё покупать, нас через неделю не будет на карте. Если оставим — возможно, что-то получится». Я вздохнул. «Ты знаешь, чем это кончится». Он кивнул. «Знаю». И улыбнулся по-настоящему. «Но интересно».
Завтра
Утро пришло с лёгкой влажностью и синим светом. Мы разошлись по делам, как муравьи, способные забыть вчерашний дождь. Гамма с Клыком отправились до железной дороги за запасными сетками. Вяз ушёл на восточные камыши, чтобы проверить, не остались ли сюрпризы у забора. Слива накрыла стол. Прапор лежал, его лоб был влажным. Мы по очереди меняли тряпку на его голове. Он открывал глаза иногда, смотрел на нас и закрывал. В глазах у него было одно: ирония. Он не любил мелодрам.
Я сел у мастерской, положил блок на колени. Он молчал, но не выглядел мёртвым. Я взял распечатки, те самые серые листы. Они были написаны людьми, которые не подозревают ни о собаке, ни о хлебе, ни о Прапоре. Но они знали, как стрессует вещество на краю мира. И они решили, что этим знанием можно играть. Мы здесь не для того, чтобы останавливать такие игры. Мы здесь для того, чтобы не дать им сжечь всё. Это не пафос. Это ежедневная работа.
К обеду пришли двое из тех, кто вчера был против нас. Они не прятали рук. Они хотели не мира. Они хотели договора. «Мы заберём своих», сказал один. «И уйдём. Дальше не полезем». Прапор спал. Левша сказал: «Забирайте». Они забрали. По лицам я читал усталость не хуже карты. Они устали от приказов не меньше нашего. Я хотел сказать им что-то про то, что сюда все приходим с одной целью да разными дорогами, но промолчал. В долине пытливые фразы застревают между зубов.
Я прошёлся по окрестностям. Возле крана я остановился и вспомнил, как здесь шевелился ящик. Я поднял крышку ещё раз. Внутри лежала пустота и одна чёрная пуговица. Я взял её и кинул. Пуговица кувыркнулась и упала в траву, исчезнув тут же, как обидевшийся зверёк. Мир вернулся на прежние позиции. Это чувство многим знакомо: словно ты вернулся домой, где всё стоит на местах. И всё же в каждом угле висит тонкая паутина, и ты знаешь, что дотронешься — и вспыхнет электрический звук.
Вечером стало тихо. Мы сидели у костра. Кто-то глядел на меня. Я почувствовал этот взгляд как укол. Обернулся. Гамма улыбался. «Расскажешь?» спросил он. «Что?» Он прищурился: «Как ты в первый раз попал под выброс». Я улыбнулся в ответ: «На самом деле — случайно. Думал, что закину куртку на колючку и сниму, а потом побегу. А куртка застряла, как дура. И я остался рядом на минуту дольше, чем надо». Гамма слушал очень внимательно, будто между моими словами спрятан секрет, который сделает его взрослым. Секрет был прост: не оставайся там, где твою куртку держит чужая колючка. Режь её к чёртовой матери и уходи.
Когда стемнело, Прапор сел, дыша осторожно. Мы подвинулись, дали ему место у огня. Он молчал. Потом сказал негромко: «Сегодня было правильно». Никто не спросил: что именно. Он посмотрел на Сливу: «Ты молодец». Потом посмотрел на Гамму: «Ты жив, так что задумайся». Сегодня его шутки были короткими. Лазарь тихо играл на разбитой гитаре две струны. Мелодии не было, зато были звуки, близкие к человеческой речи. Я слушал и думал о том, что завтра днём мы опять пойдём по тропам и будем вспоминать о сегодняшней Схватке в Тёмной долине как о чём-то, что случилось не с нами, а с другими. Так бывает часто. Так легче дышать.
Перед самым сном я поднялся, посмотрел на небо. Там жили звёзды и чёрные поля между ними. Я сказал полуночному воздуху: «Спасибо». Не из религиозного чувства. Из уважения к месту, которое каждый день может нас уничтожить и каждый день этого не делает. Левша подошёл, встал рядом. «Не думай, что долина нас любит», сказал он. «Долина никого не любит. Но иногда ей интересно». Я кивнул. Он пожал плечами и ушёл. Я остался постоять ещё минуту.
Следующим утром мы снова отправились в путь. Дорога тянулась как обычно, и всё было как в первый раз. Я шёл, слушал, кидал болты, обходил невидимые места, улыбался людям, котам и щепкам на ветке. У нас был блок, у нас были распечатки, у нас был собственный выбор. Мы не знали, сколько он стоит и кому он нужен. Но знали другое: пока мы есть друг у друга и пока долина нас терпит, можно идти. Всё остальное — биография, которую можно изменить. И если когда-нибудь, через месяц или через год, нас спросят: что это было за день, мы ответим коротко, как умеют отвечать люди, у которых нет времени на длинные истории: это была Схватка в Тёмной долине, и да, мы выжили.
