Шепот из канализации: Новые кошмары Дерри

Шепот из канализации: Новые кошмары Дерри

В Дерри октябрьский дождь никогда не пахнет свежестью. Он пахнет сырой глиной, старой медью и тем сладковатым, едва уловимым душком прелого картона, который поднимается из переполненных ливневых стоков, когда река Кендускиг выходит из берегов. Вода в Канале в такие вечера становится черной и тяжелой, как машинное масло. Она лениво тащит к окраине города ржавые банки, обрывки газет, сломанные ветки и желтые листья, а жители Дерри, подняв воротники курток, проходят мимо мостов, старательно глядя прямо перед собой.

В этом городе вообще мастерски умеют не смотреть по сторонам.

Я понял это почти сразу, как только мы с отцом переехали сюда из Бостона год назад. Сначала я списывал странную отстраненность местных на обычную угрюмость штата Мэн — глухие леса, долгие зимы, старые кирпичные фабрики, от которых остались одни скелеты. Но к следующей осени стало ясно: дело не в климате. Это было похоже на коллективную слепоту. Когда две недели назад пропал восьмилетний Тоби Марш, по всему центру развесили листовки с его фотографией — щербатый, веснушчатый мальчишка в слишком большой бейсболке. Уже через три дня бумага размокла, края свернулись трубочкой, а люди останавливались на светофорах в полуметре от столбов с его лицом и спокойно обсуждали цены на бензин или ремонт крыши в мэрии. Будто никакого Тоби никогда не было. Будто он просто вытек из памяти города вместе с дождевой водой.

В тот вторник я возвращался из школы длинной дорогой — мимо старого почтамта и вниз по Уитчем-стрит. Сумерки в конце октября падают на Дерри мгновенно, без предупреждения: в половине пятого небо еще серое, а через десять минут уличные фонари уже выхватывают из темноты лишь мокрые круги асфальта. Я шел быстро, сунув озябшие руки в карманы куртки, и старался не думать о пустом доме, где отец снова будет сидеть за кухонным столом над своими чертежами, не поднимая головы и даже не замечая, что его ужин остыл.

На углу Уитчем и Джексон-стрит я остановился.

Возле самого бордюра, там, где мутный ручей с глухим, захлебывающимся бульканьем проваливался в чугунную пасть ливневой канализации, лежала детская резиновая перчатка. Ярко-желтая, набухшая от воды. Она не плыла дальше — что-то удерживало ее прямо у края решетки.

Я не собирался подходить. Внутри, где-то под солнечным сплетением, вдруг стало тесно и холодно, словно я проглотил кусок льда. Но ноги сами сделали шаг к обочине.

Вода шумела ровно, монотонно. А потом, прямо сквозь этот шум, из черной щели под тротуаром донесся запах. Он ударил в ноздри так резко, что у меня закружилась голова: сладкий, приторный запах горячего попкорна в карамели, смешанный с невыносимой вонью протухшего мяса и болотной тины. Так могло бы пахнуть на заброшенной ярмарке, под шатром которой кто-то забыл мертвую собаку.

И в ту же секунду из-под земли позвали меня.

— Ноа…

Голос был тихим, влажным, чуть надломленным. Я замер, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Это был голос моей матери — точно такой же, каким она говорила со мной в ту ночь в Бостоне, когда собирала чемодан и клялась, что позвонит, как только устроится на новом месте. Она так и не позвонила.

— Ноа, не уходи, — шепот поднялся из решетки вместе с облачком теплого, зловонного пара. — Здесь так темно. Ты же обещал, что не бросишь меня одну.

Я отшатнулся, едва не поскользнувшись на мокрых листьях. На другой стороне улицы, под желтым светом витрины хозяйственного магазина, миссис Креншоу неспешно складывала в багажник машины бумажные пакеты с продуктами. Она была всего в двадцати шагах от меня. Я открыл рот, чтобы окликнуть ее, но звук застрял в пересохшем горле, потому что в темноте за чугунными прутьями ливневки вспыхнули два тусклых, влажных огонька.

Они не были похожи на глаза зверя. В них мерцало что-то желтое, больное, переливчатое, как пятно бензина на луже.

— Подойди поближе, Ноа, — голос матери вдруг дернулся, треснул, как старая грампластинка, и скатился в сиплый, захлебывающийся смешок. — У меня тут кое-что для тебя есть. И для сестренки Тоби тоже. Все здесь, внизу. Мы все здесь…

Из черноты, прямо под желтой перчаткой, медленно высунулись пальцы. Длинные, неестественно бледные, обтянутые грязным, мокрым белым шелком. Они мягко, почти ласково постучали по нижней кромке бетонного бордюра. Тук. Тук. Тук. Точно так, как стучит человек, проверяя, крепок ли лед.

Я сорвался с места и побежал. Я бежал по Уитчем-стрит, не оглядываясь, задыхаясь от ледяного дождя, и мне казалось, что из каждой решетки вдоль тротуара за мной тянется тихий, булькающий хохот. Миссис Креншоу даже не повернула головы, когда я пронесся мимо нее. Она просто захлопнула багажник, села в свой универсал и уехала, оставив меня наедине с городом, у которого под асфальтом билось гнилое, голодное сердце.

Дома пахло остывшим кофе и сырой бумагой. Мой отец, Генри Хейл, сидел за обеденным столом в той же клетчатой рубашке, в которой уходил утром, и неподвижно смотрел на развернутый во всю столешницу синий лист старой муниципальной схемы. Перед ним стояла открытая бутылка пива — пена давно осела, на стекле не осталось даже конденсата.

— Пап? — я захлопнул входную дверь, повернул защелку и, помедлив секунду, накинул дверную цепочку. — Пап, ты меня слышишь?

Он моргнул — слишком медленно, как человек, которого разбудили посреди глубокого наркоза.

— А, Ноа, — его голос звучал плоско, бесцветно. — Я заказал пиццу. Или собирался заказать. Не помню.

Я подошел к столу, сбрасывая мокрую куртку на спинку стула. Отец был инженером-гидротехником — именно ради контракта на модернизацию ливневой канализации Дерри мы и перебрались в этот проклятый штат. В прошлом месяце город получил федеральный грант: старые трубы, проложенные еще в начале прошлого века, давно не справлялись с осенними паводками, и мэрия распорядилась пробить новый дренажный коллектор под западной окраиной, прямо через заброшенную низину, которую местные называли Пустошью.

— Как дела на объекте? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Вы закончили проходку под Нейболт-стрит?

Отец провел пальцем по синей схеме, но его взгляд оставался мутным, отсутствующим.

— Работы приостановили, — пробормотал он. — Неделю назад. Буровая машина пробила старую кирпичную перемычку. Ее не было на картах восемьдесят пятого года. За ней оказалась пустота… старая цистерна, огромная, вся в какой-то серой слизи. Двое рабочих отказались спускаться. Один сказал, что слышал там детский плач. Глупости, конечно. Просто эхо от сброса воды.

У меня похолодели ладони.

— Когда именно вы пробили эту стену, пап? — тихо спросил я.

Он нахмурился, будто простое вычисление давалось ему с мучительным трудом.

— Четырнадцатого октября. Вечером.

Четырнадцатого октября. Ровно за сутки до того, как восьмилетний Тоби Марш не вернулся домой с велосипедной прогулки вдоль Канала.

— И что вы сделали? — я наклонился над чертежом. — Замуровали ее обратно?

— Нет, — отец отпил теплого пива, не поморщившись. — Комиссия из мэрии приказала просто обнести участок забором и ждать экспертизы. Странно… раньше я бы сам спустился с фонарем, проверил несущие своды. А теперь как-то… всё равно. Знаешь, Ноа, в этом городе начинаешь понимать, что суетиться незачем. Всё само собой уляжется.

Он встал, пошатываясь от усталости, и пошел наверх, даже не пожелав мне спокойной ночи. Я смотрел ему вслед, и страх внутри меня превращался в холодное, ясное осознание. Город уже добрался до него. То самое липкое, сонное равнодушие Дерри, от которого взрослые перестают замечать кровь на тротуарах, уже просочилось в его голову.

Я остался один в кухне и снова опустил взгляд на чертеж.

Схема канализации Дерри напоминала гигантскую, кривую паутину. Сотни бетонных и кирпичных артерий тянулись от центральных улиц, от старой водонапорной башни, от школы и Канала — и все они, нарушая всякую инженерную логику, сходились в одной черной точке под Пустошью и заросшим пустырем на Нейболт-стрит. Именно там, где отец красным карандашом поставил неровный крест и подписал на полях: «Прорыв свода. Неучтенная полость. Проверить метан».

В кухонное окно негромко, но настойчиво постучали.

Я вздрогнул так сильно, что едва не опрокинул бутылку со стола. За черным стеклом, залитым струями дождя, бледнело знакомое лицо. Лилли Марш. Она училась на класс старше меня, ходила вечно в огромной мужской джинсовке, пропахшей сигаретами, и до исчезновения брата считалась самой колючей девчонкой в школе. Сейчас она выглядела так, словно не спала все эти две недели: глубокие синяки под глазами, запавшие щеки, мокрые светлые пряди, прилипшие ко лбу.

Я бросился к задней двери и впустил ее внутрь. От нее несло ледяным дождем и речной тиной.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнул я, закрывая дверь. — Сейчас почти девять!

— Твой отец руководит работами в Пустоши, — без предисловий бросила Лилли, проходя на кухню и жадно впиваясь глазами в синий чертеж на столе. Ее пальцы мелко дрожали. — Я видела его пикап у ограждения возле старого колодца. А сегодня вечером я видела тебя на Уитчем-стрит. Ты бежал от ливневки, как будто увидел там дьявола.

Я замер.

— Ты была там?

— Я каждый вечер хожу вдоль Канала, — ее голос сорвался, но она тут же сжала зубы, загоняя слезы обратно. — Копы даже не ищут его, Ноа. Шериф сказал моей матери, что Тоби, наверное, «уехал к отцу в Портленд». Наш отец умер три года назад, черт возьми! А мама просто кивнула и сказала: «Да, наверное, он скоро вернется». Она сошла с ума. Весь этот чертов город сошел с ума!

Она резко вытащила из кармана старый, поцарапанный смартфон и швырнула его на чертеж.

— Послушай это. Пришло вчера ночью со скрытого номера. Полиция сказала, что это розыгрыш каких-то придурков. Послушай!

Она нажала на экран. Из динамика полился гулкий, реверберирующий шум текущей воды — звук, который бывает только в глубоких бетонных трубах. Затем сквозь шипение пробилась искаженная, фальшивая мелодия — словно старая шарманка или карусельный орган играл под толщей воды. И поверх нее — тонкий, захлебывающийся от ужаса детский голос:

— Лилли… Лилли, здесь очень холодно! Он говорит, что я должен смеяться, но у него слишком много зубов! Лилли, забери меня, я не хочу летать…

Запись оборвалась резким, мокрым хрипом — и тем самым сиплым, издевательским хихиканьем, которое я слышал час назад из решетки на Уитчем-стрит.

На кухне повисла мертвая тишина. Старый холодильник в углу вдруг щелкнул реле и умолк.

— Ты тоже его слышал, да? — тихо спросила Лилли, глядя мне прямо в глаза. — Там, у решетки. Оно звало тебя?

— Оно говорило голосом моей матери, — признался я. — И я видел его руку. В белой перчатке.

Лилли судорожно выдохнула и опустилась на стул, обхватив голову руками.

— Значит, я не спятила, — прошептала она. — Ноа, Тоби жив. Я знаю, что он еще жив. Если бы… если бы он был мертв, я бы почувствовала. Но мы не можем просто полезть в трубы вслепую. Нужно понять, что именно раскопали люди твоего отца. В этом городе это уже случалось раньше. Я видела старые вырезки у нашего соседа, мистера Хэнлона, прежде чем его увезли в дом престарелых. Он говорил, что Дерри просыпается каждые двадцать семь лет… но последний раз что-то сломалось.

Я посмотрел на красный крест на схеме отца, прямо под старым участком на Нейболт-стрит.

— В городской библиотеке есть отдел краеведения, — сказал я, чувствуя, как страх постепенно уступает место жесткой, звенящей решимости. — Там хранятся старые подшивки Derry News и архивные карты еще с прошлого века. Мисс Кларк закрывает зал в восемь, но окно в подвальном хранилище со стороны парка никогда не запирается на щеколду — я помогал там разбирать коробки летом.

Лилли подняла на меня глаза. В них больше не было беспомощности — только злая, отчаянная готовность идти до конца.

— Что нам нужно?

— Фонари. И карта моего отца. — Я аккуратно свернул синий лист в тугой рулон и сунул его в рюкзак. — Пойдем сейчас. Пока оно не решило, что мы слишком долго собираемся.

Публичная библиотека Дерри ночью казалась живой — старое каменное здание со стеклянными куполами, соединенное переходом с детским отделом, тихо потрескивало в темноте, остывая после дня. Мы пробрались через узкое подвальное окно со стороны Басси-парка и бесшумно поднялись по скрипучей винтовой лестнице в главный архивный зал.

Здесь пахло вековой бумагой, сухим клеем и старым деревом. Высокие дубовые стеллажи уходили в полумрак под самый потолок. Лилли осталась у входа в ряд, сжимая в руке тяжелый металлический фонарик, а я подошел к старому аппарату для чтения микрофильмов и коробкам с неразобранными папками из городского архива.

Мы не стали включать верхний свет, чтобы не привлечь внимание ночного патруля. Только два узких луча наших фонарей скользили по пожелтевшим страницам.

История Дерри оказалась историей крови, аккуратно подметенной под ковер.

Я перелистывал копии старых газет, и с каждой страницей ледяной холод внутри меня становился все глубже. Взрыв на металлургическом заводе Китченера в 1906 году — сто два погибших, из них восемьдесят восемь детей, искавших пасхальные яйца; очевидцы клялись, что видели на крыше завода клоуна. Пожар в «Черном пятне» в 1930-м. Волна чудовищных исчезновений детей в 1957–1958 годах. И, наконец, страшный шторм и обрушение старой водонапорной башни в мае 1985 года, когда половина центрального Дерри провалилась в подземные пустоты, словно город проглотил сам себя.

— Смотри сюда, — прошептала Лилли, подвигая ко мне тонкую серую папку с надписью «События мая 1985 года. Свидетельские показания (не опубликовано)».

Внутри лежали пожелтевшие листы, напечатанные на старой пишущей машинке, и несколько мутных черно-белых фотографий, сделанных кем-то из местных. На одной из них — развалины старого дома на Нейболт-стрит. На другой — толпа людей на ярмарке столетней давности. В самом углу снимка, среди улыбающихся горожан в котелках и длинных юбках, стояла высокая, неестественно застывшая фигура в старинном мешковатом костюме клоуна с пушистыми помпонами и пучком воздушных шаров в руке.

Я посветил на него ближе. Его лицо на старой зернистой фотографии было смазано, но глаза смотрели прямо в объектив — не туда, куда смотрели остальные, а прямо на меня, сквозь сто лет и слой старой фотобумаги.

— После восемьдесят пятого всё прекратилось, — тихо прочитала Лилли заметки на полях, сделанные аккуратным почерком бывшего библиотекаря. — «Цикл прерван. Город затих. Дети перестали пропадать. Но почва осталась отравленной. Если там внизу осталось хоть одно семя, хоть один осколок Мертвых огней, нельзя тревожить землю под Пустошью. Никогда не спускайтесь в старую цистерну».

Лилли медленно подняла голову.

— Значит, в восемьдесят пятом его убили… или почти убили. И почти сорок лет оно спало под завалом. Пока твой отец и его буровая машина не пробили стену и не впустили туда воздух.

— И не дали ему выбраться наружу, — договорил я.

В этот миг воздух в зале резко изменился.

Температура рухнула на десять градусов за пару секунд. Запах старой бумаги исчез, уступив место той самой тошнотворной смеси жженого сахара, мокрой шерсти и гнилой речной воды. Посреди темного зала, прямо над столом с микрофильмами, замигала одинокая потолочная лампа, издав протяжное электрическое жужжание.

Щелк. Щелк. Щелк.

В дальнем конце центрального прохода между стеллажами что-то мягко скользнуло по полу.

Я направил туда луч фонаря.

К нам медленно, неторопливо, словно дразня, плыл одинокий ярко-красный воздушный шар. Он двигался на высоте человеческой груди, волоча по пыльному паркету тонкую белую нитку. Он плыл строго против слабого сквозняка из подвального окна.

— Не смотри на него, — прохрипела Лилли, хватая меня за рукав. — Ноа, уходим отсюда!

Шар остановился в пяти шагах от нас, прямо под мигающей лампой. И лопнул.

Но вместо хлопка воздуха раздался мокрый, отвратительный шлепок, и на дубовый пол хлынула густая, ржавая, пахнущая железом вода, в которой тут же зашевелились десятки слепых серых мокриц.

А прямо за разлетающимися брызгами, там, где секунду назад была пустота между полками, уже стояло Оно.

Оно не было целым. Это было самое жуткое. Существо напоминало страшную, недописанную картину или испорченную кинопленку, которая дергается и сбоит. Высокая, худая до костей фигура в истлевшем, пропитанном грязью серебристо-белом клоунском костюме с тремя тусклыми оранжевыми помпонами. Его лицо, покрытое толстым слоем потрескавшегося, как старый фарфор, белил, постоянно менялось: то натягивалось в безумную, доходящую до ушей красную ухмылку, то оплывало, обнажая черную, бездонную пустоту, в глубине которой пульсировали три крошечных, омерзительных оранжевых огонька.

— Какие любопытные детки, — произнесло Оно. Голос звучал одновременно спереди, из-под пола и прямо внутри наших черепов — многоголосый, хриплый, голодный. — Пришли почитать сказки на ночь? Старый библиотекарь всё врал. Никто никогда не умирает в Дерри по-настоящему. Я просто дремал. Я так долго голодал…

Оно сделало шаг вперед. Его конечности при этом неестественно вытянулись, суставы хрустнули с сухим треском ломающихся веток, а пальцы в грязных шелковых перчатках потянулись к нам, мгновенно превращаясь в длинные, щелкающие хитиновые клешни — а потом снова возвращаясь в форму рук. Оно едва удерживало облик. Ему не хватало сил. Оно еще не успело насытиться.

— Где Тоби?! — голос Лилли прозвучал тонко, на грани истерики, но она не отступила, вскинув тяжелый фонарь, как дубинку. — Что ты сделал с моим братом, тварь?!

Клоун склонил голову набок под совершенно невозможным, сломанным углом. Из его рта потекла тонкая струйка черной жижи.

— Твой маленький братик такой сладкий, Лилли, — проворковало существо голосом самого Тоби, заставив девушку судорожно всхлипнуть. — Страх делает мясо таким нежным, таким соленым! Я берегу его для ужина. Когда он дозреет. Но вы двое… о, ваш ужас пахнет еще вкуснее. Иди сюда, Ноа! Мама ждет тебя там, внизу! Она сказала, что бросила тебя, потому что ты сломанный!

Лампа над головой взорвалась снопом синих искр. В наступившей тьме два оранжевых пятна его глаз расширились, заливая проход мертвым, тошнотворным светом, от которого мысли в голове начали путаться, превращаясь в вязкую вату. Я почувствовал, как мои ноги слабеют. Посмотри, шептало что-то внутри. Просто посмотри на огни. Там не будет больно. Там никто никого не бросает.

— Ноа, нет! — Лилли с силой рванула меня за плечо, срывая оцепенение, и швырнула тяжелую стопку книг прямо в мерцающую фигуру.

Книги пролетели сквозь нее, как сквозь дым, но на долю секунды иллюзия дрогнула, сбилась, и мы бросились бежать.

Мы неслись к подвальной лестнице, пока за нашими спинами с грохотом падали дубовые стеллажи, а вслед несся оглушительный, торжествующий смех, от которого дребезжали стекла в окнах библиотеки. Мы вывалились в мокрую траву Басси-парка, глотая ледяной дождь, и не останавливались, пока не добежали до гаража моего дома.

— Оно слабое, — выдохнул я, приваливаясь спиной к старому пикапу отца и глядя на свои дрожащие руки. — Ты видела? Оно едва держит форму. Оно только проснулось! Поэтому оно не убило Тоби сразу — ему нужно набраться сил, вытянуть из него весь страх.

Лилли тяжело дышала, вытирая ладонью мокрое лицо.

— Значит, если мы пойдем туда завтра — будет поздно.

Я молча кивнул и открыл задний борт рабочего пикапа отца. В металлическом инструментальном ящике, среди разводных ключей и касок, лежали вещи, которые могли стать нашим единственным оружием: тяжелая стальная монтировка, два мощных строительных прожектора на аккумуляторах и красный пластиковый пенал с тремя морскими сигнальными фальшфейерами — отец всегда возил их на случай аварии в тоннелях.

Я перекинул рюкзак с картой через плечо, сунул фальшфейеры в карман куртки и протянул Лилли второй прожектор.

— Идем в Пустошь, — сказал я. — Пока город спит.

Пустошь ночью напоминала рану на теле Дерри — заросший диким кустарником овраг, где среди черных тополей и ржавых остовов старых машин петлял вздувшийся от дождей Кендускиг. Возле северного склона белела свежая сетка строительного ограждения и перечеркнутые желтые ленты. Пробраться под сеткой не составило труда: на стройплощадке не было даже сторожа — в Дерри никто не хотел дежурить здесь после захода солнца.

Перед нами, наполовину скрытый зарослями мокрого репейника, чернел широкий бетонный зев главного дренажного коллектора. Вода с глухим ревом вырывалась оттуда, уходя в русло реки.

Мы включили строительные прожекторы. Яркий, безжалостно-белый свет резанул по сырым бетонным сводам, выхватывая из темноты зеленую плесень, ржавые потеки и десятки мелких черных теней, метнувшихся в стороны. Крысы бежали наружу — прочь от глубины тоннеля. Это был самый дурной знак из всех возможных.

Я ступил в ледяную воду первым. Она мгновенно залилась за края кроссовок, обжигая щиколотки. Вода доходила почти до колен, течение било в ноги, пытаясь сбить с равновесия. Лилли шла вплотную за мной, сжимая в свободной руке тяжелый разводной ключ, который взяла из пикапа.

— По карте отца нам нужно идти прямо метров триста, до старого кирпичного разветвления, — сказал я, сверяясь с промокшей синей схемой. — Потом налево, к прорыву под Нейболт-стрит.

Тоннель сужался. Бетон сменился старой, почерневшей от времени кирпичной кладкой начала прошлого века. Стены здесь словно потели бурой, липкой влагой. Воздух стал тяжелым, спертым, и чем дальше мы уходили от выхода, тем сильнее проступал тот самый тошнотворный ярмарочный запах — сладкая вата, мокрый пепел и старая кровь.

А потом начался шепот.

Сначала он казался просто эхом наших шагов по воде. Но вскоре звуки обрели смысл. Они ползли по изогнутым сводам прямо за нашими спинами, касались затылков холодным дыханием.

— Куда вы идете? — зашелестело из боковой трубы справа. — Там внизу нечем дышать. Ты даже не умеешь плавать, Ноа.

Я сжал рукоять железной монтировки так, что побелели костяшки.

— Не слушай, — бросил я через плечо. — Это просто ветер. Оно пытается нас напугать. Оно питается этим.

— Я не боюсь, — глухо ответила Лилли, но я слышал, как стучат ее зубы. — Я ненавижу его.

Через пятьдесят шагов я резко замер. Впереди, прямо посреди мутной воды, лицом вниз плавало тело мужчины в клетчатой рубашке. Темные волосы колыхались на течении. Вокруг него расплывалось темное маслянистое пятно.

— Папа! — вырвалось у меня.

Я дернулся вперед, едва не выронив прожектор, но в последний миг мертвец резко, неестественно изогнулся, поднял над водой синюшное, раздутое лицо с вытаращенными белыми глазами и хрипло расхохотался:

— Я же говорил, Ноа! В Дерри всё само собой уляжется!

— Это не он! — закричала Лилли, хватая меня за куртку. — Твой отец дома! Свети прямо на него!

Я сжал зубы, заглушая тошноту, и ударил лучом мощного прожектора прямо в искаженное лицо. На мгновение оно зашипело, словно горячий жир на сковороде, а потом просто рассыпалось в грязную речную пену и кусок старого гнилого брезента, зацепившегося за торчащую арматуру.

Мы пошли дальше. Сердце колотилось так, что отдавало в висках, но вместе со страхом во мне крепло странное, яростное упрямство. Оно врало. Оно показывало картинки, как дешевый фокусник, потому что ему нужно было, чтобы мы сломались раньше, чем дойдем до его логова.

Кирпичный тоннель резко оборвался завалом из свежего битого камня и покореженного металла. Здесь, намертво вгрызшись в древнюю стену, стояла брошенная компактная буровая установка. Ее стальной корпус уже успел покрыться толстым слоем ржавчины и странной, полупрозрачной серой паутиной, похожей на мокрую вату.

За разбитой перемычкой открывался колоссальный, уходящий в черную высь купол старой подземной цистерны.

Я шагнул через пролом и замер. Луч прожектора едва доставал до противоположной стены. Вода здесь уходила вниз, в затопленный центральный колодец, а посреди зала, на узком каменном возвышении, громоздилась чудовищная, уродливая гора. Гора из забытых вещей, которые Дерри терял десятилетиями: ржавые детские трехколесные велосипеды, прогнившие плюшевые медведи, истлевшие кожаные башмаки, сломанные куклы, старые жестяные ланч-боксы.

А у самой вершины этой горы, в паре футов над грязным камнем, медленно раскачивался в воздухе Тоби Марш.

Он был в той самой бейсболке и мокрой куртке. Его глаза были широко распахнуты, но ничего не видели — в расширенных зрачках отражалось тусклое, болезненное оранжево-янтарное свечение, сочившиеся из глубокой трещины в центре горы, прямо из-под завала обрушившейся породы. Там, в темноте, бился и пульсировал живой, омерзительный кокон света — крошечный, раненый, но бесконечно древний осколок Мертвых огней, переживший гибель своего хозяина сорок лет назад и теперь жадно, судорожно восстанавливающий свое тело.

— Тоби! — закричала Лилли.

Она не стала ждать. Сорвавшись с места, она бросилась по скользким камням прямо к горе мусора.

— Лилли, стой! — крикнул я, но было поздно.

Вода в затопленном колодце взорвалась фонтаном черных брызг.

Из глубины, с оглушительным, леденящим кровь клекотом, вырвалось Оно. Здесь, в сердце своего логова, существо больше не притворялось безобидным. Его серебристый костюм был разорван в клочья, из-под него, с мокрым хрустом, выламывались шесть длинных, суставчатых черных лап, покрытых слизью и грубой щетиной. Но голова оставалась головой клоуна — огромной, с растрескавшимся фарфоровым лбом, оранжевыми пучками волос и челюстью, которая с тошнотворным треском начала выворачиваться наружу, обнажая три ряда тонких, полупрозрачных, как стекло, игольчатых зубов.

В глубине его разверстой глотки вспыхнули Мертвые огни.

— МОЁ! — взревело чудовище сотней сорванных голосов. От этого рева с высокого свода цистерны посыпались камни и старая штукатурка. — Вы принесли мне себя сами! Смотрите! Смотрите на свет и забудьте, кто вы!

Удар длинной хитиновой лапы смел Лилли с камней. Она с глухим стоном отлетела в сторону, выронив прожектор. Луч света закрутился по стенам и погас в черной воде.

Меня сбило с ног волной первобытного, парализующего ужаса. Оранжевый свет из пасти твари заполнял всю цистерну. Он лез прямо в глаза, выжигая мысли, превращая меня в беспомощного маленького мальчика, который сидит на лестнице и слушает, как за матерью захлопывается входная дверь. Ты никому не нужен, шептал свет. Ты один. Отдайся. Здесь не страшно.

Но сквозь этот вязкий, сладкий морок я услышал слабый, хриплый вскрик Лилли, которая, захлебываясь грязной водой, снова ползла к горе игрушек, тянулась окровавленными пальцами к ботинкам парящего брата.

И в этот миг внутри меня что-то щелкнуло.

Я посмотрел на чудовище. Я заставил себя посмотреть мимо оранжевого сияния, прямо на его дергающееся, уродливое, слепленное из обрывков тело. Оно тряслось. Из трещины под горой к нему тянулись тонкие, рвущиеся нити света — оно было привязано к этой яме, как голодный паук к порванной паутине.

— Ты не бог! — заорал я, вскакивая на ноги и чувствуя, как ярость мгновенно сжигает липкий страх. — Ты просто гнилой червяк, который прячется в дерьме!

Чудовище на секунду замерло. Его чудовищная пасть дернулась.

— Что ты сказал, маленький кусок мяса?! — прошипело оно, и в его голосе впервые мелькнула не злоба, а удивленная, паническая растерянность.

— Ты сдох в восемьдесят пятом! — крикнул я, делая шаг прямо на него, сжимая в левой руке тяжелую стальную монтировку, а в правой — красный пластиковый цилиндр сигнального фальшфейера. — От тебя остался только огрызок! Ты не можешь даже удержать свое лицо, пока мы тебя не боимся! А я тебя больше не боюсь!

Я резко сорвал защитный колпачок фальшфейера и чиркнул теркой.

Мрачную цистерну мгновенно затопил нестерпимый, ослепительно-багровый магниевый огонь. Он шипел, плевался белыми искрами и отбрасывал резкие, настоящие тени, разрезая гнилой морок Мертвых огней, как лезвие бритвы.

Тварь взвыла, инстинктивно отпрянув от живого, обжигающего пламени. Ее паучьи лапы заскользили по мокрому камню, иллюзия на секунду разорвалась — я увидел под клоунской маской лишь серую, склизкую, пульсирующую массу, похожую на вывернутую наизнанку опухоль.

— Лилли, хватай Тоби! — заорал я, бросаясь вперед.

Клоун кинулся на меня, щелкая стеклянными зубами, пытаясь вцепиться в мое горло. Его ледяная, скользкая лапа полоснула по моему плечу, разрывая куртку и оставляя глубокие, горящие огнем борозды на коже. Боль была ослепляющей, но я не отпустил фальшфейер. Вложив в удар всю злость, всю горечь за бросившую меня мать, за одурманенного отца и за этот проклятый слепой город, я с размаху всадил пылающую магниевую шашку прямо в его разверстую, светящуюся глотку — и тут же с силой ударил стальной монтировкой по пульсирующей трещине у основания горы, откуда тянулись нити оранжевого света.

Мир взорвался белым звуком.

Магниевое пламя вспыхнуло внутри чудовища с ослепительной силой. Тварь заверещала — пронзительно, тонко, почти по-детски, срываясь на отвратительный треск ломающегося хитина. Оно забилось в конвульсиях, его конечности начали рассыпаться в серый, зловонный пепел. В ту же секунду стальной наконечник монтировки пробил тонкую, стеклянную корку в трещине. Из нее с оглушительным шипением вырвался столб горячего, вонючего болотного газа, который мгновенно вспыхнул от искр догорающего фальшфейера.

Ударная волна швырнула меня назад, прямо в холодную воду.

Сверху, с высокого потолка цистерны, с оглушительным грохотом обрушились тонны мокрого кирпича, глины и бетона. Гора из старых игрушек начала оседать, проваливаясь в черную бездну затопленного колодца, накрывая собой визжащую, горящую, распадающуюся на глазах тень.

В ту же секунду Тоби Марш упал с воздуха прямо в руки Лилли. Оранжевое сияние в его глазах погасло. Он судорожно, глубоко вздохнул, закашлялся и зарыдал — громко, звонко, совершенно по-настоящему.

— Бежим! — закричал я, хватая их обоих за куртки.

Вода в цистерне, вытесненная обвалом, хлынула назад мощной, ревущей волной. Мы едва успели проскочить через разбитую перемычку мимо погребаемой под камнями буровой машины, когда свод за нашими спинами окончательно рухнул, с пушечным грохотом запечатывая проклятую полость тысячами тонн мокрой земли и кирпича.

Грязный поток подхватил нас и понес по тоннелю к выходу. Мы захлебывались, бились плечами о скользкие стены, держась друг за друга мертвой хваткой, пока наконец не вылетели из бетонной трубы прямо в холодную, спасительную траву Пустоши.

Рассвет над Дерри пришел серым, зябким и абсолютно равнодушным. Дождь наконец прекратился, оставив после себя густой туман, стелющийся над черной водой Кендускига.

Мы выбрались на пустую асфальтовую дорогу у края парка. Все трое — перемазанные с ног до головы бурой глиной, промокшие до нитки, дрожащие. На моем плече сквозь разорванную куртку проступала темная кровь. Лилли шла рядом, крепко прижимая к себе закутанного в мою запасную толстовку Тоби, который все еще всхлипывал, уткнувшись ей в шею, но крепко держался за ее руку.

Навстречу нам по тротуару неспешно вышагивал мужчина в шерстяном пальто с золотистым ретривером на поводке. В руке он держал дымящийся бумажный стаканчик с утренним кофе. Он прошел в двух метрах от нас — мимо трех окровавленных, грязных подростков и пропавшего две недели назад мальчика, чье лицо все еще висело на ближайшем фонарном столбе.

Мужчина скользнул по нам пустым, вежливым взглядом, чуть кивнул, пробормотал «Доброе утро» и спокойно пошел дальше.

Лилли остановилась и посмотрела ему вслед. Ее плечи мелко дрожали — не то от холода, не то от бессильной злости.

— Они правда ничего не видят, — тихо сказала она. — Даже сейчас.

— Наплевать, — я вытер грязь со лба, глядя в сторону нашего дома, откуда уже виднелась крыша отцовского пикапа. — Главное, что мы видим. Пошли, Лилли. Сначала в больницу. Потом к твоей матери.

Мы дошли до перекрестка Уитчем и Джексон-стрит. Я невольно замедлил шаг возле той самой чугунной решетки у бордюра. Желтой детской перчатки там больше не было — ночной поток смыл ее в Канал. Внизу, в темноте, ровно и спокойно бежала обычная дождевая вода. Никакого запаха карамельного попкорна. Никакого шепота. Никаких желтых глаз.

Обвал похоронил ту тварь — или то, что от нее оставалось — под сотнями тонн мокрой земли. Мы сожгли ее голод, вырвали у нее добычу и снова закрыли дверь.

И все же, глядя в черную узкую щель под бетонным бордюром, я знал, что никогда не смогу доверять тишине этого города. Дерри слишком стар, а его корни уходят слишком глубоко в темную, пропитанную старой кровью землю. Шрамы на моем плече заживут. Отец, наверное, очнется от странного оцепенения, когда начнется расследование обрушения тоннеля. Может быть, мы даже уедем отсюда следующим летом.

Но каждый раз, когда в конце октября над штатом Мэн будут собираться тяжелые серые тучи и холодная вода с тихим, захлебывающимся бульканьем начнет стекать в чугунные решетки вдоль мокрых тротуаров, я буду обходить их стороной. Потому что в Дерри ничто не исчезает бесследно — оно просто ждет, пока кто-нибудь снова не постучит в стену.

Комментарии: 0